Дорога

          – Ну, давайте, тяните, – даёт команду Жданов.
          Мы, все двадцать девять человек, подходим по очереди к алюминиевой миске, которую Жданов держит в руках и в которой лежат двадцать девять свёрнутых в трубочку бумажек. Вообще-то нас всего тридцать парней, но Жданов себя не включил, так как он командир нашего стройотряда и у него все документы и билеты на самолёт. Не включил он, и это естественно, и двух девушек из нашего отряда. В миске всего две бумажки со словом «остаётся», остальные чистые. Мне какое-то тридцать седьмое чувство подсказывает, что одна из двух непустых бумажек достанется мне, невезучесть – моя подруга. Поэтому я стараюсь пропустить вперёд как можно больше ребят, робко надеясь на благополучный исход. Но надежды мои не оправдались: злополучная бумажка, как я и предполагал, всё-таки достаётся мне. А вторым «счастливчиком» оказывается Игорь Литовка – долговязый парень, лицом, особенно носом, похожий на артиста Фрунзика Мкртчяна, но с белорусским акцентом.
          В райцентр Омсукчан из посёлка, где работали всё лето, мы приехали сегодня утром. Везли нас в большом прицепе с высокими бортами, в каких обычно возят баранов (кто-то из наших шутников это подметил). А тянул прицеп трактор К-700, другой транспорт по той дороге пройти бы не смог.
          Через час отходит автобус до Магадана, на котором уезжает весь отряд. Но двух мест почему-то не хватило. А водитель автобуса наотрез отказался везти лишних пассажиров, объяснив, что дорога долгая, трудная и даже опасная. Вот и пришлось тянуть жребий, чтобы определить, кто останется. Вроде бы, всё по-честному. Но судьба остающихся тревожно-неопределённа. Самолёт вылетает завтра утром из магаданского аэропорта. Жданов вручил нам с Игорем наши билеты на самолёт с пожеланием удачи. А как с ней встретиться – с этой ветреной дамой по имени Удача? Всю жизнь ожидаем эту встречу, но мало с кем эта плутовка соглашается встретиться. Автобус идёт один раз в сутки, а до Магадана 600 километров. Правда, Жданов пообещал, что договорится с диспетчером аэропорта, что мы приедем на завтрашнем автобусе и чтобы нас отправили другим рейсом.
          Отряд прощался с нами, как с обречёнными на смерть. Подходили, жали руки, виновато потупив глаза и сочувственно вздыхая: ну, что поделаешь? – судьба у вас такая. И уехали… А мы остались… Отряд не заметил потери двух бойцов.
          – Ну что, Игорёха, будем делать? – без всякой надежды спросил я, почесав затылок.
          – Откуда я знаю? – порадовал меня ответом Игорь.
          – Я думаю, надо сначала перекусить где-нибудь, – предложил я. – На голодный желудок ничего в голову не приходит.
          – Думаешь, на сытый придёт?
          – Не знаю. Но хоть бичевать до завтра легче будет. Тут же какая-нибудь столовка есть. Пойдём, поищем.
          В поселковой столовой толстая тётка на раздаче, определив нас по фирменной стройотрядовской форме, участливо поинтересовалась:
          – А мне сказали, что все студенты на автобусе уехали в Магадан. А вы как же?
          Мой спутник что-то буркнул недовольно: отвяжись, дескать, не до тебя – и перешёл к кассе. А я задержался, благо очереди за мной не было, и в двух словах рассказал тётке нашу печальную историю.
          – Ах, ты, господи. Как же нехорошо получилось, – посочувствовала она. – А вы попробуйте сходить на автобазу. Там, вроде, сегодня машина идёт на Магадан, бочки с касситеритом везут. Это мне муж говорил, он там слесарем работает. Может, и вас прихватят. Только там два шофёра, они со сменщиком ездят, всего одно место свободно в кабине.
          Касситерит – это оловянная руда. Её хорошие запасы открыли в районе того посёлка, в котором мы работали всё лето. Рудник должен был расширяться, а с ним и посёлок. И мы строили общежитие для рабочих и административно-бытовой комплекс будущего посёлка.
          С зародившейся надеждой, но и с новой тревогой я сел за стол к уже обедавшему Игорю.
          – Игорёха, у меня две новости, – начал я, – хорошая и плохая. Есть шанс уехать. Это хорошая. Но, скорее всего, только одному из нас. Это плохая.
          Выслушав подробности моего разговора с поварихой, Игорь сделал вывод:
          – Значит, снова жребий бросать…, – уныло протянул он, полувопросительно, полуобречённо.
          – Значит, придётся, – согласился я…
          Прямо посреди обширного двора автобазы стоял единственный грузовик ЗИЛ-130, гружёный зелёными металлическими бочками. В кабине никого не было.
          – А где водители этой машины? – спросили мы у мужиков, куривших кучкой неподалёку.
          – А вон идёт один, – ответили нам, махнув рукой в сторону открытого бокса.
          В нашу сторону шёл человек, по виду совсем не похожий на шофёра. Он скорее был похож на начальника средней руки или, в крайнем случае, на учителя или на конторского служащего. Роста среднего, телосложения среднего, в тёмном пиджаке и при галстуке. Яркими штрихами этот усреднённый типаж украшали чёрная богатая шевелюра, уже тронутая красивой проседью, и смуглое лицо восточного типа. Человеку было лет пятьдесят или около того.
          Мужчина подошёл к нам, молча протянул каждому руку и без расспросов сразу всё понял.
          – Студенты? – понимающе определил он. – На автобус не попали? Когда самолёт?
          Получив ответ, так же коротко и уверенно подвёл черту:
          – Постараемся успеть, если поможете. Машина заправлена, сейчас схожу домой, минут через двадцать ждите, поедем.
          Мы стояли, ошарашенные таким конкретным мужским деловым подходом, нам-то было по двадцать с небольшим.
          – А вы нас двоих возьмёте? – промямлил я вопрос, который терзал наши души не менее, чем «уедем или не уедем?». Я сделал ударение на слове «двоих».
          – Ну если кто-то из вас провожающий, тогда одного, – ответил мужчина и быстрым шагом отправился к воротам.
          Такого поворота мы, подготовленные тёткой из столовки, никак не предполагали и, обалдевшие, остались ждать нашего спасителя. Да и ждать нам пришлось недолго, видимо, дом его был недалеко от автобазы.
          Открыв обе дверцы кабины, хозяин пригласил нас садиться. Игорь как-то подозрительно услужливо уступил мне место рядом с водителем, а сам сел с краю, у дверцы. Перехитрил меня «Фрунзик», но я это понял позже.
          Когда мы разместились в кабине, водитель, не заводя мотор, представился:
          – Зовут меня Альберт, можно Алик. Согласен, редкое имя, особенно для шофёра. Но у нас на Колыме интернационал, здесь можно услышать самое неожиданное имя.
          Мы с Игорем назвали себя.
          – Вот что, ребята, – продолжил Альберт, – если хотите успеть на самолёт, вы должны помочь мне. Ехать в ночь. Дорога непростая, машина загружена под завязку. А тут только до главной колымской трассы четыре перевала: Рио-Рита, Капран, Тихий и Широкий. Но и по трассе будет не легче. Поэтому ваша задача: не дайте мне заснуть.  Спящим я вести машину не могу или не туда вас завезу. Рассказывайте что хотите – анекдоты, свою биографию, книги, фильмы, теорию относительности – но спать не давайте. Это в ваших же интересах. Денег я с вас не возьму, своих хватает. Я вот даже кое-что прихватил для вас из дома.
          Он раскрыл балетку. Балетка – это такой миниатюрный чемоданчик, который в последствии заменили «дипломаты» и «кейсы». В балетке, как выразился её хозяин, был «полный джентльменский набор»: батон, огурчики, помидорчики, луковица, кусок колбасы, кусок сыра и бутылка водки.
          – Это я в основном ради вас взял, – пояснил Алик, – чтобы время не терять на столовку шофёрскую. Водку тоже можете выпить, чтоб языки развязались.
          Мы с Игорем дружно отказались от водки.
          – Ну, не хотите, и не надо. Она мне всё равно пригодится. Всё. Поехали.
          И он завёл мотор. Было шесть часов вечера. Ехать предстояло всю ночь. А дорога и в самом деле заставляла всё время быть в напряжении и водителя, и пассажиров. Про асфальт эта дорога и не слышала, а хорошая гравийка была для неё очень отдалённым родственником. Через каждые два-три километра то слева, то справа от дороги мелькали пирамидки из камней, увенчанные шофёрской «баранкой». Когда два месяца назад мы ехали сюда из Магадана в автобусе, на такие подробности мало обращали внимания. А из окна кабины грузовика эти пирамидки очень бросались в глаза и навевали грустные мысли. Спутник мой, пристроившись в углу между спинкой сидения и дверцей машины, уже сладко похрапывал. Вся нагрузка отвлекать Алика от сна легла на меня. Заснуть мне даже при желании не было возможности: моё левое колено почти касалось рычага, которым постоянно манипулировал водитель, и, чтобы ему не мешать, приходилось постоянно немного ужиматься.
          – А нам сказали, что вы ездите с напарником, – начал я разговор. – Мы уже жребий готовились бросать – кому ехать, а кому – вешаться.
          – Да. Все водители так и ездят, вдвоём, – усмехнулся Альберт. – Мне одному начальство дало право ездить в одиночку. Я уже двадцать пять лет езжу по этому маршруту, знаю каждый камешек на трассе. И, слава богу, пока без аварий. Всякое бывало. Как-то зимой на перевале почти неделю просидел в завале снежном, чуть не замёрз, но ничего, выжил. А лет двадцать назад, ещё молодой был, шли колонной. Осень была, реки уже замёрзли. Тогда мостов через реки практически не было – летом вброд по мелководью переезжали, а зимой – по льду. Подъехали к реке. Выдержит лёд машину или нет – трудно определить. Ехать до известного брода – это крюк километров пятнадцать и почти по бездорожью. Решили попробовать пустить одну машину. А она, зараза, провалилась. Шофёр спасся, с открытой дверцей ехал. Так пригнали человек десять «зэков» из ближайшего лагеря и трактор. «Зэков» заставили нырять с тросом на двадцатиградусном морозе, пока не зацепили тросом машину и не вытянули на берег. Такие были порядки… А мне одному и выгоднее ездить. Зарплата за рейс идёт. Раньше на двоих делилась, а теперь один получаю.
          – А почему так перевалы называются? – продолжил разговор я. – Тихий и Широкий – это понятно. А остальные?
          – Капран – это там геолог когда-то погиб по фамилии Капрановский, в его память перевал назвали. А Рио-Рита – это же песенка такая весёлая, танцевальная. А на нашей Рио-Рите ветра постоянные. Зимой, бывает, такие танцы с песнями вьюга устраивает – выжить бы. Вот там я и просидел неделю. Хорошо, что продукты вёз, тушёнка была и спирт сухой для обогрева.
          – И как же вы здесь живёте постоянно? Не тянет на «материк»?
          – А что я там забыл? За гроши работать? Я здесь получаю такие деньги, какие тебе и не снились. Вот ты когда-нибудь отдыхал на море?
          – Я в армии в Одессе служил.
          – Ну, служба – не отдых. У меня отпуск – два месяца. Раньше я каждый год его брал, а теперь – раз в три года, зато на полгода. И едем с женой на «материк». Сначала всю родню объедем, а её у жены много, я-то детдомовский, у меня нет никого. У дочки побываем, она у меня в Москве учится. Ты вот во время учёбы где живёшь?
          – Как где? В общаге, естественно.
          – А я дочке квартиру хорошую в Москве снял. И денег каждый месяц отсылаю, чтобы стипендия только на мороженое тратилась. А после Москвы едем с женой на море – хоть в Пицунду, хоть в Ялту, но в самый лучший санаторий. Там живём месяц, а то и два, пока не надоест. А ты говоришь: «материк». Я ваш «материк» лучше тебя знаю. Отдохнуть там могу, а жить лучше здесь. Я как домой приеду после отпуска, так дышу по-другому – полной грудью. У нас нет моря тёплого и пальм, а посмотри, красота-то какая!
          За окном проплывал типичный для этих мест пейзаж: почти голые сопки, покрытые щебнем, иногда стлаником. Привычного для меня леса наших сибирских широт не было. Сопки перемежались распадками, бесконечно похожими друг на друга. Иногда вброд переезжали ручей или небольшую речушку, которых здесь было не меньше, чем сопок. Это были те самые знаменитые золотоносные колымские речушки. Изредка попадались брошенные, доживавшие свой век бараки – остатки также знаменитых колымских лагерей. «И что тут красивого?» – подумал я, но вслух не сказал.
          – Вот ты знаешь, что этим летом цены подняли на коньяк, шампанское и вина марочные? – задал мне неожиданный вопрос Альберт.
          – Откуда? Мы же всё лето вкалывали. А у нас в посёлке даже магазина не было.
          – Не знаешь? Тогда поверь мне. А я даже рад этому. Раньше как было? Завозили, конечно, всё это. Но всех же не обеспечишь. Я пока в рейсе, конторские всё по блату растащат. А теперь цены подняли, им не по зубам стало, у них же зарплаты не сравнишь с моей. Так я вчера купил ящик коньяка и коробку шампанского – дома стоят, ждут своего срока.
          Меня удивляла способность этого человека во всём находить счастливые моменты. Это, наверное, и есть жизнелюбие.
          – А почему вы в таком виде в рейс идёте? – задал я вопрос, который давно просился у меня с языка.
          – В каком это «таком»?
          – Ну, в костюме и при галстуке. Всё-таки 1200 километров туда и обратно, мало ли что может случиться, может, придётся в моторе копаться или под машиной ползать.
          – Ну да, – засмеялся он. – Все как-то привыкли, что шофёр должен быть в замасленной спецовке и с таким же лицом. Нет, я это не люблю. Уважать себя надо. Иначе другие уважать не будут. А на те случаи, о которых ты говоришь, у меня роба лежит под сиденьем. Переодеться всегда можно. А за «баранкой» ты всё равно должен выглядеть человеком.
          Дорога всё ложилась и ложилась под колёса машины. И, казалось, нет ей конца. Монотонное гудение двигателя, негромкий разговор, уют и тепло в кабине – всё это рано или поздно потянуло бы в сон даже днём. А за окном уже была глубокая ночь. Когда бороться со сном и усталостью стало совсем невмоготу, Альберт остановил машину.
          – Всё. Перекур с дремотой, – заявил он. – Открой бардачок, там у меня будильник.
          Я подал ему маленький механический будильник.
          – А успеем?
          – Успеем. Спим ровно один час. Всё, студент. Отбой. – И он выключил свет в кабине.
          Альберт уснул через секунду, Игорь так и не просыпался с самого начала пути. А ко мне сон не шёл. Все события, тревоги и волнения минувшего дня, все впечатления текущей ночи снова и снова прокручивались в моей памяти.
          Альберт проснулся так же мгновенно, как и уснул. Выключил не успевший прозвонить будильник и завёл двигатель.
          – Так, говоришь, неплохо вы поработали этим летом?
          Я ещё ничего не рассказывал ему про нашу жизнь и работу в стройотряде, но понял, что этим вопросом он предлагает новую тему разговора. И я начал подробно рассказывать, как мы жили, что строили, где спали, чем питались. Одна из историй, которой я сам не придавал особого значения, вызвала у него неожиданно активную реакцию, и по этой реакции до меня вдруг дошло, как сильно я рисковал…
          …Конец июня. Мы только что прибыли в посёлок и занимались благоустройством своей будущей жизни здесь. Мы сделали летние кухню и столовую. В отряде были всего две девчонки, и им предстояло кормить нас в ближайшие два месяца. Посёлок располагался в долине небольшой, но очень резвой речушки, в которой хариусы просматривались невооружённым глазом. Левый её берег был почти вплотную прижат к горе, а на правом берегу горы были отодвинуты километра на два-три. Там, в тех горах и нашли богатое месторождение касситерита. А посёлок находился на левом берегу, у самой подошвы горы. Собственно, и посёлком-то это было трудно назвать – несколько домиков, и коренное население двенадцать человек.
          Первым пришёл знакомиться коренастый пожилой человек и предложил сделку: он будет снабжать нас мясом, а взамен попросил разрешить ему столоваться вместе с нами. Он признался, что соскучился по картошке, которую мы привезли с собой. Предложение было принято, и с мясом у нас не было проблем в течение всего лета. Шота был грузин. Когда-то он отсидел здесь в лагерях двадцать пять лет за убийство, а после освобождения на родину не поехал, осел здесь. Говорили, что боялся кровной мести. Шота был хорошим охотником и по мере необходимости приносил нашим девчонкам-поварихам уже разделанную тушу оленя. А необходимость наступала довольно часто, ибо что такое туша оленя для трёх десятков молодых людей, занимавшихся тяжёлым физическим трудом каждый день без выходных? И Шота стал своим человеком за нашим столом.
          Я в один из первых дней, вернее вечеров, после работы решил взобраться на гору, к которой притулился наш посёлок и осмотреть окрестности. После ужина, когда все разбрелись по своим делам, я приступил к восхождению. Склон был крутой, градусов шестьдесят, весь усыпан щебнем. Кое-где торчали какие-то чахлые кустики, за которые постоянно приходилось цепляться. Подъём оказался тяжёлым даже для меня – молодого и сильного парня. Пролив неопределённое количество потов и вдохнув суточную норму воздуха, усталый, но довольный, я всё-таки покорил эту вершину.
          Вид мне открылся инопланетный. Вокруг, на сколько хватал глаз, расстилался суровый однообразный пейзаж. До самого горизонта земля горбилась бесконечным количеством почти голых сопок. В распадках, словно трава, разлилась зелёная растительность – стланики. Внизу, под ногами спичечными коробочками были разбросаны домики нашего посёлка, и вилась белая ленточка речки. И стояла густая вселенская тишина. Все звуки жизни остались там, внизу.
          Слева от меня высилась гора правильной конусовидной формы, намного более высокая, чем та, на которой я стоял. Я огляделся. Мою гору и ту, конусовидную, связывала перемычка, изогнутая дугой вглубь и поросшая стлаником, очень похожим отсюда на газонную травку. И я, чувствуя себя демоном на вершине мира, захотел подняться над этим миром ещё выше. Уже наступила ночь, но я находился хоть и не на крайнем севере, но близко к нему, да к тому же стоял конец июня – самые короткие ночи. Поэтому было светло, почти как днём, ночь выглядела ранними лёгкими сумерками. И я решил попробовать подняться на гору-соседку.
          Это сверху путь казался коротким, на самом деле пришлось несколько километров пробираться по кедровому стланику, который в некоторых местах был настолько густым, что приходилось тратить немало усилий, чтобы продраться через него. Но самой большой бедой оказалась мошка. Она, по-видимому, заждалась меня в этих зарослях и с таким остервенением накинулась на долгожданного гостя, что, казалось, её цель – сделать всё, чтобы я больше никуда не уходил, а остался здесь. Но мои желания не совпадали с желаниями хозяйки здешних мест мошки, и я упорно и отчаянно пробивался к цели.
          И цель оправдала средства её достижения. Вторая гора оказалась самой высокой в округе. Я стоял на самом пике конуса. Я знаю, что не способен передать тех ощущений, которые охватили меня в те минуты. Посёлок отодвинулся в сторону, и дома уже казались не спичечными коробочками, а маленькими зёрнышками, брошенными в пыль бесконечной дороги. И речка из ленточки превратилась в ниточку и стала намного длиннее. Странное неземное небо, без звёзд и облаков, висело близко, кажется, я касался его головой. Космическая тишина заполнила мир и проникла внутрь меня, заставив замолчать даже сердце. Я стоял один над всем миром. Нет, я не был его властелином. Я был его частью, но эта часть находилась наверху, над ним.
          Пора было возвращаться в тот мелкий и мелочный мир, оставленный мной несколько часов назад. Не хотелось, но до утреннего подъёма отряда оставалось совсем немного, а дальше предстояла тяжёлая работа. Взглянув на стланик, по которому пробился сюда, я сразу же отверг этот вариант возвращения. Но и спуск с горы напрямую показался мне жутким. При взгляде вниз открывалась такая бездна, что становилось не по себе. И чтобы не видеть конечного пункта своего приземления в случае падения, я повернулся спиной к бездне и начал спускаться в таком положении, цепляясь за редкие кустики и делая частые остановки, чтобы успокоить трясущиеся поджилки.
          Отработав день, мы собрались на ужин в столовой. С нами за столом сидел Шота. Разговор зашёл об охоте и живности, которая обитает в этих краях.
          – Ну и медведи тут водятся, – закончил свой короткий рассказ Шота. – Даже далеко ходить не надо. Вон видите ту сопку? – ткнул пальцем он в сторону той горы, с которой я спустился под утро. – Между ней и вот этой нашей горой есть такая седловина, вся заросшая кедрачом. Там часто медведь пасётся…
          …Выслушав этот рассказ, Альберт серьёзно произнёс:
          – Да, брат. В рубашке ты родился. Если медведь ходит пастись в кедрач, значит он голодный. Ох и не поздоровилось бы тебе, если бы ты с ним встретился. Запомни этот день и отмечай его как второй день рождения.
          По удивительному совпадению, но, наверное, прописанному в книге судеб, ровно через два года, в эту самую июньскую ночь у меня родилась дочь.
          Нам пришлось сделать ещё одну остановку в пути, за которую мы снова должны были благодарить Альберта. Мы уже миновали все четыре наших перевала и выехали на главную колымскую трассу. Под утро Альберт внезапно, без объяснений затормозил у каких-то строений.
          – Что случилось? Почему вы остановились? – встревожился я.
          – Сходи пока в кустики, а то засиделся, – успокоил он меня. – Я сейчас, быстро.
          Он забрал балетку со всем её содержимым, так и не тронутым нами, и скрылся в крайнем доме. Я растолкал Игоря и повёл его в кустики. Отсутствовал Альберт действительно не долго, сел в кабину, завёл мотор, и мы снова поехали.
          – Это был пункт принудительного отдыха, – заговорил он после небольшой паузы. – Он официально как-то по-другому называется. А шофера его меж собой называют КПЗ. Там ты обязан остановиться через какое-то количество километров после последней отметки в путевом листе и отдыхать не меньше двух часов. Там круглосуточно столовка и комната с кроватями открыты для шоферов. А у меня последняя отметка в листе в гараже сделана. Представляешь, если бы я всё сделал, как положено? Ваш самолёт уж точно бы без вас улетел.
          – И как же вы выкрутились? – с содроганием в голосе спросил я.
          – А смена попалась знакомая. Они все меня хорошо знают. Ещё про вас рассказал. Ну и содержимое балетки у них на столе оставил. Я же говорил, что пригодится.
          – А как же вы? Голодным останетесь?
          – Ничего. В Магадане пообедаю.
          Благодарность моя этому человеку, наверное, превысила уровень чувства того момента, когда он согласился нас везти. Долгая наша дорога приближалась к концу, и каждая минута была на вес золота.
          Яркое предосеннее солнце стояло уже высоко. Игорь проснулся и то и дело спрашивал, сколько осталось километров, чем, было видно, раздражал Альберта. Я молчал, полностью доверившись нашему водителю, с которым за ночь почти сроднился.
          Наконец, машина остановилась.
          – Ну, вот вам аэропорт, – показал Альберт на дорогу вправо. – Мне туда нельзя, сами дойдёте. Здесь километра два, вон даже крышу видно. А мне до Магадана ещё 56 километров.
          Мы вышли из машины, разминая затёкшие ноги и собираясь долго и пространно благодарить Альберта. Но он захлопнул дверцу и, прокричав «Счастливо, ребята!», укатил в сторону Магадана.
          А мы с Игорем двинулись в аэропорт. До регистрации на наш рейс оставалось полчаса.
          Я шёл по дороге к аэропорту, и меня не покидало ощущение, что в эту ночь я прикоснулся к чему-то настоящему, высокому, человеческому. Наверное, таким и должно быть истинное добро: простым, не кричащим о себе, бескорыстным…
          И как мне повезло, что я вчера вытянул «несчастливую» бумажку.

И снова дорога. Колёса вагона
Вращают планету назад.
Дела и заботы оставлены дома.
Свобода! И чёрт нам не брат!
Немало дорог, интересных и разных,
Даровано людям судьбой.
Начало дороги волнует и дразнит,
И властно зовёт за собой.
Колёса поют бесконечную песню,
И что-то им вторит в груди.
У длинной дороги конец неизвестен,
Но веришь в звезду впереди.
Когда истеку я последней строкою,
И трубы отбой протрубят,
Я прыгну в свой поезд, махну всем рукою.
Свобода! И чёрт мне не брат!