Уничтожение улик

               

С самого начала, поди, с ранней зорьки всё пошло наперекосяк, не иначе бон фортюн от меня отвернулась.

Едва ступил за порог, будь оно всё неладно, дважды попались, как на заказ, две пары котов; в каждой паре один чёрный, аки сам сатана, другой, как огнь адский – медно-огненно-рыжий.

Следом по пути встретились одна за другой две бабы, по одной с двумя пустыми вёдрами в руках. Хоть бы веник какой завалящий да облезлый в одно из вёдер сунули или воды, на худой конец, плеснули!

Душою я-то размяк. Несвойственно расчувствовался. Почти до предательских слёз, вот так-то. Сам в приметы не верю; воспитан в духе жесточайшего материализма, хотя понимаю, от примет никуда не деться – они есть; раз существуют, задери меня муравей, они работают; иногда точно, расписание улёта журавлей по осени в дальние африкано-турецкие страны. Чтобы ничто не сбывалось, возьму и сплюну через левое плечо. Дважды. Для профилактики – могу и трижды. А что? Как мой сосед говорит: на всякий случай, мол, чем чёрт не шутит! Или носки поменяю с ноги на ногу, тоже помогает, якобы собьёт со следу то плохое, равно как и хорошее, но почему-то всегда становящееся плохим, со следу.

  Сегодня случай особенный, что ли. Даже не двойное, дважды двойное предсказание-предупреждение чего-то и чего-нибудь. Чем Судьба расщедрилась не узнать, расшифровке подлежит всё, после исполнения. До этого – туман и неведенье.

Встретил котов и баб. Что делать? Не разворачивать же оглобли и переться домой, солона не хлебавши. Ведь дом покинул не для вящего безделья, по делу. Делу серьёзному. Называется оно – уничтожение улик. Сразу вылью по ковшику ледяной да студёной родниковой водицы на головы буйные и горячие: нет ничего криминального в уничтожении улик. Сим неоднозначно-зловещим словесным дуэтом называю банальное избавление от черновиков своих опусов. Опусов – звучит высокопарно. Всё лучше и короче, чем – произведений. Таким макаром освобождаюсь от нелёгкого груза накопившейся макулатуры, исписанной и перечёркнутой красными чернилами бумаги с текстами, с правками и с замаранными чёрным карандашом строками весьма обыденно, даже несколько пошло, иначе не придумать – сжигаю. Не зря же в народе говорят, если что хочешь забыть, мол, да гори оно всё синим пламенем. Оно и горит, и очень эффектно горит; не до небес острые и высокие языки пламени, тем не менее. Всё сложное в существующем порядке в нашей жизни очень просто, как грабли. Остаётся лишь пепел от моих изложенных мыслей на бумаге.

Как видите – ничего криминального.
Допускаю, криминаль аксьон найти можно в любом случае. Был бы повод. Нельзя устраивать открытый пал в местах, где от трения травинки о былинку появится искорка и из оной вскоре разгорится пламя. Ну так и я человек учёный. Сначала лопаточкой выкапываю ямочку в одну треть аршина глубиной, место выбираю вдали от проезжих дорог и хоженых-перехоженных троп вдали от любопытных людских глаз. Поливаю ямку внутри водой. Вот, дальше начинается самое интересное, из-за чего всё это однажды в первый раз было сделано – начинается ритуал. Я начинаю священнодействовать. Немножко театрально, для себя, зрителей-то нет, комкаю лист, поджигаю зажжённой спичкой, даю пламени хорошо разгореться, бросаю огненный комок в ямку и следом отправляю остальные улики.

Улики бывают разными. Те же конверты с исписанными каллиграфически-красивым или неряшливо-неразборчивым почерком страницы писем. Что в них: признания в любви, жёсткий отказ продолжать отношения, новости из родных палестин? Зачем хранить эту информацию? Я не поклонник того, чтобы после моего летального исхода кто-то рылся в моих черновиках и письмах. Незаинтересованные субъекты могут использовать изложенную в них информацию в далеко не в лучших целях. Чужому лицу разного пола зачем узнавать обо мне что-либо? Ради интереса? Ему, лицу, что, легче станет, если узнает пикантные подробности из моей жизни, богатой на добропорядочные деяния, а также на не самые хорошие, всё равно, шли они когда-то от души да сердца или сказаны были со зла.

Вот и горят конвертики. Вот и сжигаются странички. Вое и поедаются пламенем фотографии. Больно на душе: никогда впоследствии не прикоснёшься к источнику давней радости, письмецо не прочитаешь, обратный адрес не воскресишь в памяти, фотокарточку не рассмотришь. И в том, и в другом случае печально не улыбнёшься и радостно не взгрустнёшь.

Есть также улики из так называемого прошлого, от коих у некоторых впечатлительных натур мандибулы отвиснут до грудей и со стуком зубов вернутся обратно. Это – личная медицинская карта, полная коллекция медицинского компромата. Вот моя, пар экзапль. Ведать не ведаю, какими окольными путями она оказалась у меня, да ещё скрытно пролежала бог весть сколько времени, пока намедни не откопал её, перебирая старые вещи в картонном ящике. В ней мои болезни: ухо-горло-нос-ларингит-хандра-ипохондрия; все результаты анализов за определённый период жизни (от двадцати с лишним до сорока с гаком): мочи-слюны-крови; все безжалостно-красивые кривые кардиограмм моего беспокойного сердца, все прозрачности моих лёгких и контрастные снимки УЗИ остального ливера с желудком и мочевым пузырём. Не верится, однажды каким-нибудь энигматическим способом я утеряю эту карту и нашедший кто-то из добрых ли побуждений или просто из любопытства сунет в неё нос и полюбопытствует, чем же это таким несущественно-серьёзным сей имярек, чьи инициалы расшифрованы в строке пациента, как вражеская радиограмма, болел да как шёл процесс выздоравливания. Даже если ему эти знания не нужны – все мы помним: многия знания, многия скорби – он-то, этот любопытствующий субъект скорбеть как раз не будет. Однако, медленно перелистывая страницы хрупкой пожелтевшей бумаги вдумчиво вчитается во врачебные назначения, ещё более вдумчиво острые пики биения сердца и заострит внимание на мильфлёре моих лёгких, на бронхах-альвеолах-капиллярах-ацинусе-плевре и прочей соединительной нервной ткани. Ужаснётся от охватившей радости и сделает – не для меня же – далеко идущие выводы.

Вот поэтому пошёл сегодня, как выше сказал, в одно замечательнейшее местечко, дабы – ого, как напыщенно – дабы предать огню забвения, скажем без лишней скромности – дабы предать огню архив.

Пусть прошлое моё останется неосквернённым гадкими глазами и мерзким чтением.
Коты-кошки… Не выходят из головы! Надо же было так природе изловчиться, чтобы сии аспиды, захочешь не придумаешь, встретились так часто на моём пути.

Идти осталось всего ничего: бешеной собаке десять вёрст не крюк. Сегодня есть чем накормить ненасытное пламя: черновики-письма-медкарта. Ох и полыхнёт же как замечательно и прелестно! Не материал – сокровище! Правда, недооценённое; сие мелочи. По пеплу гадать, не по кофейной гуще.

И две бабы с пустыми вёдрами. Упаси провидение от сил злопыхательских!
Место новое тайное заприметил недавно, во время ежедневного дневного моциона. Приятная полянка. Вокруг густые кусты. Вот я пришёл. На сердце радостно-тревожно. После пары дыхательных упражнений по системе йогов для восстановления жизненной силы, вырыл ямку лопатой. Сбрызнул сырую почву водой из бутылки. Весело вспыхнул скомканный лист.

– Чо эта ты тут делаешь?

Это чёртова баба с пустыми вёдрами, повстречавшаяся первой. Молчу. Комкаю очередной лист, бросаю в ямку. Огонь жадно пожирает подготовленную пищу. Лист, лист, лист… Они сгорают, темнеют, покрываются пеплом, по ним пробегают алые светлячки искр. Перевожу на бабу индифферентно-рассеянный взор, не переставая делать, зачем пришёл. Огонь проглотил разорванную пополам медкарту. Лицо бабы искажается. С немым ужасом наблюдает за моими манипуляциями.

– Это ты зачем это?
– Так надо.
– Кому?
– Мне.

Баба не верит. Вертит головой и так и сяк, пытается что-то рассмотреть, что возможно скрывается от её любопытного взгляда.
– Любопытной Варваре на базаре нос оторвали.
– А? что?

Пища пламени заканчивается. Шумят кусты. Поют птицы. Жужжат шмели и осы. Копошатся в траве насекомые. По небу плывут уже тяжёлые осенние облака.

– Зачем палишь бумагу?
– Уничтожаю.
– Что? – глазища бабы вылезают из орбит.
– Память.

– Чью? – баба хочет полного, раскрытого ответа, чтобы потом посудачить с кумушками, мол, встретила в лесу чудика.
– Свою и улики.

Баба всплеснула языком; раскрыла рот весь в щербинах; облизнула жадно губы – сенсация!
– Преступник! – осеняет её.
– Беллетрист.
– Это кто же такой?

После небольшой эффектной паузы говорю:
– Наместник его… – указательный палец упирается в хрупкую лазурь. – Не его, его того, кого он…

Баба шумно выдыхает.
– Догадалась! – и лосем ломанулась через кусты, громко и звонко голося: – А-а-а!..
Я проследил за последними искорками, облизавшими чёрные лохматые края сгоревшей бумаги и залил кострище водой. Когда развеялся пар, забросал его землёй. Посмотрел на работу рук своих и сказал:

– Можно снова копить улики. Свои и, по возможности, чужие…

                п. Глебовский, 17 сентября 2026 г.