Зефир в шоколаде

Пока Миша Богатырёв  стоял в  отдел, начался дождь. Мощный ливень, несвойственный концу весьма прохладного сентября, но какие бывают в жарком июле. Ни с того ни с сего  набегают тучи, до предела возрастает духота, поднимая песок, проносится ветер. Секунда тишины, потом жахает, точно на небе лопнула бочка. И начинает лить, заглушая мелкие звуки, остужая воздух, смывая грязь и пыль, делая все мгновенно мокрым и тяжёлым от воды. Вода стеной.
Так и сейчас. Только без грозы.
Дождавшись очереди, Миша открыл рот,  но  девица за прилавком  его опередила  и, бросив: «Минуточку!», убежала. Через минуту ещё не близкий к завершению день стал глубоким вечером, в магазине сразу прибавилось света, и забарабанило, неистово застучало по карнизам  магазинных окон-витрин. 
Досаду вызывало то, что он вышел из дома налегке, благо,  дом  на Моховой, а кондитерский - на углу Литейного. Сейчас там кофейня «Шоколадница», а  тогда, в Ленинграде начала 80-х, был кондитерский с сотней сортов конфет и прочими сластями.   Вернувшись с «больничной практики», Миша сидел, листал учебник, грустил, имея для этого повод,  и вдруг захотел зефира в шоколаде. С кофейком собственного помола.  Минут десять он колебался, идти или нет. Потом посмотрел в окно и,  увидев не предвещающую потоп,  незначительную пасмурность, решил: «Ладно, схожу. Проще сделать, чем тратить силы на подавление желания».
Вопреки звучной фамилии в Мише ничего богатырского не имелось. Богатырёв – невысокий, худощавый  человек. Раньше таких называли «тщедушный».  Да ещё в очках, делающих его  похожим на молодого Шостаковича. Миша тоже молод – двадцать два, студент третьего курса педиатрического. Не только по стопам мамы, по «семейной традиции», но и по собственному произволению. С конкретной, обозначенной в названии института  целью – лечить детей. Миша хотел лечить детей. Миша детей любил. Это он определил пять лет назад, когда у старшей сестры родились двойняшки. Ему нравится играть и читать Пете с Катей  книжки, когда сестра приводит их к ним домой.
В полупустой магазин, прячась от ливня,  стали забегать люди. Кто-то, уже хорошенько  сырой, подошёл к  витрине и чуть не наступил Мише на ногу.  Миша стоял и злился. Не на человека, на себя. Если бы он не колебался, а сразу рванул, то вожделенный зефир и кофе давно уже купил. И вернулся бы.  Так нет же. 
Что делать потом? Толкаться в магазине, пока не стихнет,  или бежать домой?  Пряча на животе бумажный пакет (в магазинах тех лето товар упаковывался в бумагу)   с  зефиром и  кофе. Под струями, бьющими в голову, в стёкла очков, текущими противным холодом за шиворот, по спине; превращающими костюм в липкую тряпку.  Очки соскальзывают с лица, падают в лужу…
Нет,  ждать.  Когда же она явится?
Явилась:
-Я вас слушаю.
-Будьте добры полкило зефира в шоколаде и  двести грамм кофе.
- Молотого или в зёрнах?
- В зёрнах.
Продавщица отвернулась, нагнулась, выпрямилась:
-Нет, полкило не будет. Осталось только то, что на витрине.
На витрине в вазочке осталось  пять штук.
-Хорошо. Давайте их.
-Как жаль! – воскликнула стоявшая  за  Мишей тётя. – Неужели,  ничего?
Во время ожидания Миша её невольно рассмотрел. Немолодая. Высокая, выше его,  крупная. В конусообразном,  делающим тётю ещё крупнее,  сером плаще. На локтевом сгибе висят красный зонт и  красная,  мягкой кожи сумка.   Акромегалические черты делают лицо почти мужским. Розовая шляпка-грибок, из-под шляпки тронутая сединой пена волос.  Ещё было в этой увеличено-некрасивой  даме что-то (Миша не уловил, что именно, но было)  от их институтской преподавательницы Елены Викторовны.
- Какое печальное  совпадение, - обратилась «Елена Викторовна» к Мише. И грустно улыбнулась.
Миша виновато опустил глаза. И тут увидел её ноги. Совершенно не женского размера, в розовых чулках (или колготках), обутые в белые, жуткого фасона туфли.  Мише стало эту женщину, эту «Елену Викторовну» пронзительно жалко. От того, что она такая: быть такой великаншей, с такой физиономией - для женщины горе. Да ещё зефира не хватило.
-Нет! – Миша  сделал  голос беспечно-бодрым, - Не совпадение. Потому что мне всё равно. Я могу купить и конфеты. Конечно!  А зефир берите вы. Девушка, я передумал. Мне полкило конфет «Каракум». И кофе в зёрнах двести грамм.
-Как хорошо, молодой человек. Вы очень добры и благородны, – «Елена Викторовна» улыбнулась.
Теперь благодарно. Став, вопреки некрасивости, очень приятной.
Затем касса,  получение конфет, кофе и стояние  у двери - как там на улице?
Дождь умерил свою силу, но в приемлемую для быстрой ходьбы морось не перешёл.
«Это надолго, - вздохнул Миша. – И зачем я сюда сорвался? Сидел бы дома и пил бы чай…»
-Вы, наверное, недалеко живёте?
Рядом с Мишей стояла она – могучая, некрасивая тётя, но имеющая что-то общее с преподавательницей органической химии.
-Да. А почему вы так решили?
-Ваша одежда. В такую погоду люди, выходя на улицу, одеваются теплее.  Если, конечно, они не решили себя закалять. Знаете, что? Давайте я вас провожу. Под зонтом. И вы здесь стоять не будете, и   я   таким образом отблагодарю за зефир, который вы мне так любезно уступили. Идём?
-Ну… Ну,  хорошо, если вам не трудно.
-Нет, мне не трудно. Я такая большая, что мне ничего трудно. Давайте ваши конфеты и кофе.
Конфеты и кофе исчезли в красной сумке. Тётя, за ней Миша  вышли. И Миша оказался под зонтом, которого вполне хватило на него и на Елену Викторовну. Именно, «Елену Викторовну»  – потому что, распахнув зонт, тётя сказала:
-Меня зовут Елена Викторовна. А вас?
- Михаил.
-В какую сторону идём?
Миша показал.
-А там дальше Летний сад, потом Марсово и Михайловский сад. Да? Я, ведь, приезжая, в отпуске. Очень красивый город.  А  вы, скорее всего, студент.  И будете или музыкантом, или учителем, или доктором.
Миша изумился.
-Да. Я учусь  в медицинском.
-А я закончила курсы. Ой!
Оказалось, что Миша попал в лужу, и брызнул грязной водой на туфлю и розовый чулок Елены Викторовны.
- Простите.
- Ничего страшного, идти под дождём без брызг невозможно. А…
Она спросила, как добраться до капеллы – ей сегодня на концерт Вивальди.  Он ответил и  спросил, откуда она приехала.
- Это очень далеко. Вчера я была в Русском музее. Вы часто там бываете?
-Бываю, но не нечасто.
- И правильно.  И знаете, Михаил, что меня поразило в «Явлении Христа народу»? Я заметила…
Они  шли,  Миша слушал Елену Викторовну и удивлялся:  «Как она хорошо разбирается в живописи. И какая наблюдательная.  И объясняет хорошо. Интересно, кто она?»
Когда оказались возле дверей Мишиного подъезда, он спросил:
-Извините, а вы кто? По-профессии. Искусствовед?
-Нет. Но если я скажу, вы не поверите. Сейчас…
Елена Викторовна передала Мише зонт и вынула из сумки мишины конфеты:
- Держите. И вот… -  она протянула ему ещё один свёрток.
- Что это?
-Как что? Зефир. Вы же из-за него пришли в магазин. Держите. Не в капеллу же мне с ним  идти?
«Тогда зачем она тогда пожалела, что ей не достанется?» - удивился Миша.  И почему-то  вспомнил.  о «гостеприимстве ленинградцев»,  и  почему-то представил Елену Викторовну, бродящую под дождём по пустому  Летнему саду. И предложил:
- Идёмте ко мне в гости. Чтобы зефир поровну. Кофе попьем, конфеты, а потом вы музыку слушать пойдёте.  Это, конечно…  ну, пригласить  незнакомого человека…  к незнакомому человеку. Вы никому не помешаете, я сегодня один, родители уехали на дачу. А? Извините, если это глупо.
-Хорошо, - Елена Викторовна улыбнулась. - Пить  кофе лучше, чем ходить по городу в дождь. Даже если это прекрасный Ленинград.
Миша не придумал – мама и папа уехали на дачу «сворачиваться». Мама руководить, папа исполнять. Раньше мама справлялась без папы, но из-за глазного давления, которое с каждым месяцем становилось всё более угрожающим,  ей теперь нельзя напрягаться и поднимать тяжёлое.
Зонт и грязные туфли гостьи были поставлены на просушку в прихожей, плащ и сумка  повисли там же на вешалке.  Сама Елена Викторовна (обтягивающий внушительные формы синий кримпленовый костюм, «жемчужные» бусы), надев  «гостевые»  тапки без задников была приглашена в большую комнату  и усажена  на диван.  Миша занялся приготовлением кофе. На кухне, где же ещё?
В большой комнате помимо дивана имелся круглый обеденный стол, тумба с телевизором, мебель «стенка» и очень высокий  потолок. Была в ней когда-то угловая печь. Но после капитального ремонта дома благополучно исчезла, как исчезла  коммуналка, став трехкомнатной отдельной квартирой.
На телевизоре стояли часы  в обклеенном янтарём корпусе (папин сувенир из Риги) и показывали без двадцати шесть. На одной из стен висел фотографический портрет Раухфуса. Рядом с диваном в углу,  где раньше была печка, стул. На стуле лежит книжка «Сказки Пушкина», под стулом спрятался грузовик с куклой в кузове.
-Вы будете детским врачом, - сказала Елена Викторовна, когда они сели за стол пить кофе и лакомиться. – Но вы не женаты, и дети, видимо… ваши племянники. Мальчик и девочка. Я угадала?
- Угадали.
-Я тоже хотела иметь детей, но нам нельзя.
Миша не спросил, кому «нам», и покраснел. Ему снова стало Елену Викторовну жалко – даже если бы «им» было можно, то кто на Елену Викторовну позарится? Даже на молодую.
Пили кофе, жевали зефир и конфеты, говорили о мишиной учёбе.  А  дождь всё шёл и шёл. Всё идёт и идёт. Уж и кофе выпит, и на часах четверть седьмого, а он всё поливает.
-Спасибо, Мишенька! – Елена Викторовна бросила на тарелочку салфетку. - Напоили, накормили. Спасибо вам, милый юноша. Вы очень хороший человек.  А мне пора к новому наслаждению. Люблю  я музыку! И классику, и эстраду, всякую. Но классику больше.
Елена Викторовна кивнула в угол на книжку.
-У Пугачёвой есть песенка про золотую рыбку, «Три желанья» называется.
-Я знаю.
-Чепуха, шуточка, но, тем не менее...
Елена Викторовна перестала улыбаться и  очень внимательно, очень пристально на Мишу посмотрела. Так, что Миша почувствовал силу этого взгляда, словно взгляд его коснулся: 
-Представьте, что вы эту рыбку поймали. Или встретили фею. Добрую фею, случайно в магазине.  И вот у вас есть возможность исполнить три своих желания. Не глобальные, чтобы мир и счастье всему миру,  не бессмертия или несметных богатств, нет. Простые человеческие желанья, чтобы жить и радоваться. Что бы вы хотели? Самое сейчас важное. Оно же всегда с нами – наше важное. Лично для вас, Миша, важное. Что? Назовите. Без объяснения, почему. Просто назовите. Можете шёпотом.
Миша на миг испугался -  сумасшедшая?! Нет. Очень умная, много знает. И…
И Миша вновь Елене Викторовне удивился – она  (тоже на миг) преобразилась,  стала другой. Прекрасной, что ли. Настолько прекрасной, что  он загипнотизированный её красотой, закрыл глаза и послушно прошептал:
-Я хочу… я хочу, чтобы у мамы. Ну,  чтобы с глазами стало всё в порядке. Это раз. Второе, чтобы меня полюбила одна девушка из группы. Её зовут Наташа Виноградова. И третье – память. Я плохо запоминаю названия. Да ещё надо по-латыни. А их миллион – кости, косточки, мышцы. Их надо зубрить, а бездумно зубрить я ненавижу.
Миша открыл глаза:
- А почему вы спросили о моих желаниях?
- Вы очень хороший и благородный человек. Это большая редкость. Вот почему. А где у вас…
-Рядом с  ванной. Туалет слева, ванна справа. Голубое полотенце для рук.
-Ага.
Чтобы не смущать Елену Викторовну, он остался в комнате.
Зашумело в унитазе, зажурчало в ванной. Потом тишина. Минуту, две, ещё несколько.
Елены Викторовны в квартире не было. Плащ и сумка с вешалки исчезли. «Гостевые» тапки без задников находились там, откуда Миша их взял. Но… но туфли и зонт Елены Викторовны остались.
«А как же она в капеллу?» – обомлел Миша, вновь почувствовав страх от необъяснимости. Он ещё раз убедился (уборная, ванна, кухня, кладовка), что гостья не играет в прятки, и его покинула: «Босиком, под дождём…   Или у неё ещё одни туфли были в сумке? Нет, не влезли бы, я бы заметил. А если она на самом деле…»
***
На следующий день Миша положил зонт Елены Викторовны на лестничном подоконнике между вторым и третьем этажами, её туфли поставил в подъезде. В самом тёмном углу. Но что странно - зонт, под которым Миша и Елена Викторовна, друг другу, не мешая, преспокойно шли, за ночь   словно сел и полинял, став невзрачным маленьким зонтиком. А туфли Елены Викторовны оказались почти невесомыми. Казалось бы, копыта на каблуках и с пряжками пятьдесят последнего размера.  Нет, чуть тяжелее сандалий племянницы Кати, в которые девочка у них переобувалась. Вдобавок  туфли нежно  пахли парфюмерией.
Через месяц мишина мама пошла  к офтальмологу и вернулась, сияя от счастья – норма! Да и видеть она стала лучше, заметив это раньше и без таблицы офтальмолога. Причина чуда – действие израильского лекарства последнего поколения, добытого папой по блату.  Миша тоже начал капать в глаза, и (надо же!) помогло и ему. Теперь он надевает очки только, когда читает и пишет. А так без них. Абсолютно другой человек.
Перед зимней сессией Миша делал лабораторную работу  вместе с Наташей Виноградовой, в которую стойко влюбился ещё на первом курсе. После занятий сходили в кафе. Потом несколько раз гуляли. Новый год Миша встречал у них. И там во время танца  Наташа шепнула ему:
-Ты мне очень нравишься. Ничего, что ты миниатюрный, зато добрый, умный и очень хороший.
И Наташа его поцеловала  пока что в щёку.
И с названиями костей и сухожилий Мише стало  легче. Муж сестры дал ему почитать переводную английскую книгу «Кладовая памяти». Помимо рассуждений о свойствах мозга, в ней предлагался оригинальный принцип запоминания, с подробным указанием, как его использовать, запоминая слова, числа, названия и т.п. 
О встрече с Еленой Викторовной Миша никому не рассказывал и рассказывать не будет. Не будет, и всё!
Иногда он специально заходит на кафедру органической химии, чтобы…
Угадать несложно. И несложно угадать, что институтская Елена Викторовна ничего общего с «той» не имеет.



15-16 сент