Монастырь Святого Аврелия. Глава 5

Рассвет следующего дня пришёл не с пением птиц и не с первым мягким светом над монастырскими крышами, а с тошнотворным, рвущим суставы скрежетом замуровываемых засовов. Тяжёлый металл медленно пополз по креплениям, заедая, визжа и отдаваясь гулким эхом в каменных стенах. Один за другим засовы вставали на место.

Ворота монастыря Святого Аврелия запечатали наглухо.

С надвратных башен дозорные ещё до рассвета засекли разведчиков Талериана. Те кружили на опушке, не приближаясь к стенам, но и не уходя. Сквозь рваные клочья утреннего тумана время от времени поблёскивала сталь их доспехов. Движение было едва заметным, почти призрачным: силуэты то проступали из серой дымки, то снова растворялись в ней. Для обитателей монастыря этого оказалось достаточно. Внешний мир отрезали окончательно, и теперь между людьми внутри и всем, что находилось снаружи, остались только толстые каменные стены, запертые ворота и несколько рядов тяжёлого металла. Обитель, ещё вчера казавшаяся последним убежищем, теперь сама начинала походить на каменный скотомогильник, наглухо закрытый от мира и словно лишённый даже права на выдох.

Внутри воздух стоял плотный и кислый.

Он сгустился от лихорадочного шёпота, тяжёлого человеческого дыхания и застарелого запаха нечистот. Вчерашнее зверство в амбаре и запертые двери сделали то, что не смогли бы сделать ни голод, ни холод, ни страх перед войском за стенами.

Люди начали ломаться.

Паника медленно перерастала в густой, липкий психоз, от которого уже невозможно было спрятаться. Любой шорох заставлял беженцев вздрагивать, оборачиваться, искать глазами источник звука. Достаточно было скрипнуть двери или упасть деревянному ведру, чтобы кто-нибудь вскрикнул. На соседей теперь смотрели иначе. С подозрением. С настороженностью. А иногда — с откровенной, гнилой ненавистью.

Каждый выискивал в чужих глазах следы скрытого зверя, каждый невольно задавался одним и тем же вопросом: кто следующий?

Лазарет встретил Артура ещё более тяжёлым воздухом.

Здесь пахло прелой, сопливой кровью, тухлым уксусом и жжёным чабрецом. Последний должен был перебить вонь, но давно уже не справлялся со своей задачей. Запах гниющих конечностей всё равно пробивался сквозь дым трав, въедаясь в ткань одежды и оставаясь во рту неприятным металлическим привкусом.

Скудный свет чадящей масляной лампы выхватывал из полумрака отдельные фрагменты: край деревянной койки, таз с мутной водой, окровавленные тряпки, чьи-то неподвижные ноги под грубым покрывалом.

А посреди всего этого сидел лекарь.

Его сгорбленная фигура напоминала старую птицу, забывшую расправить крылья. Худые плечи были подняты, пальцы казались почти безжизненными, но двигались с привычной точностью. Старик омывал гнойную, сочащуюся зеленью рану какому-то солдату, тяжело и с хрипом дыша сквозь стиснутые зубы.

Артур подошёл вплотную.

Его тень легла на старика, перекрыв слабый свет лампы.

— Отец, — тихо, но твёрдо произнёс он. — Нам нужно поговорить. О монахе, которого нашли в амбаре.

Служитель даже не поднял головы.

Его пальцы продолжили сухо и безучастно вбивать корпию в разорванное мясо, словно вопрос Артура не заслуживал ни взгляда, ни паузы.

— Хватит верить сплетням, — пробормотал он. — Не мешай.

— Это не сплетни.

Артур перехватил костлявое запястье лекаря, не позволив ему окунуть тряпку в таз с мутной жижей, над которой ещё плавали брызги сукровицы.

— Я видел его тушу. Обычный зверь не вяжет узлов, а человек не выламывает рёбра наружу. Что с ним произошло?

Старик резко выдернул руку.

На этот раз он поднял глаза.

Они были жёлтыми, воспалёнными и глубоко посаженными, словно страх за долгие годы успел въесться в самые ткани его лица. От ужаса глаза казались почти вылезшими из орбит. Челюсть костлявого лекаря задрожала, а губы на мгновение бессильно разомкнулись.

— Замолчи, безумец!

Голос сорвался почти на шёпот, но в нём слышалась настоящая паника.

— Запретные темы и западное крыло не касаются мирян. Хочешь кончить как он?

— Я хочу знать, от чего защищают эти стены!

Артур сжал пальцы сильнее, придавив сухие жилы под кожей.

Старик вздрогнул.

Несколько мгновений он просто смотрел на него, будто решая, стоит ли произносить то, что уже слишком долго держал в себе. Затем зажмурился. Его лицо болезненно скривилось, а изо рта вырвался сорванный, шипящий выдох.

— Его нашли не под потолком!

Артур не ответил.

— Тело принесли из глубоких подвалов уже мёртвой, выпотрошенной тушей!

Слова давались старику с трудом. Он говорил быстро, почти захлёбываясь ими, словно боялся, что, остановившись хотя бы на мгновение, уже не сможет заставить себя продолжить.

— Брат Орион лично приказал перенести его в амбар и повесить на стропилах! Лично!

Последнее слово прозвучало почти как обвинение.

Старик резко отвёл взгляд.

— А теперь иди своей дорогой, сын мой, пока я не позвал братию.

Он опустил дрожащие ладони в таз с ледяной водой.

Вода сразу потемнела.

Старик медленно смывал со своей кожи остатки кровавого киселя, двигая пальцами почти механически. После сказанного он словно снова замкнулся в себе. Больше ни слова.

Он только смотрел на окровавленную плёнку, плававшую на поверхности воды, и молчал.

Артур ещё несколько мгновений стоял неподвижно.

Затем развернулся и вышел.

Едва он переступил порог, до его ушей долетел глухой, рвущий глотки вопль.

Артур остановился.

Из клуатра пробивался орущий гул, быстро нараставший и превращавшийся в истошные крики. Голоса накладывались друг на друга, сливаясь в один обезумевший грохот.

Он выскочил на галерею.

Во дворе кипел хаос.

Беженцы выплёскивались из каменной арки коридора, давили друг друга, сбивали с ног тех, кто не успевал отойти в сторону. Кто-то ронял деревянные вёдра, кто-то — кувшины. Посуда с грохотом разлеталась о булыжник, осколки отлетали в стороны, а содержимое растекалось по камню, смешиваясь с вонючей водой и грязью, размазанной вместе с соплями и дорожной пылью.

Люди кричали.

Толкались.

Пытались прорваться к воротам.

— Выпустите! Выпустите нас отсюда!

Какая-то женщина судорожно вцепилась ногтями в железную решётку ворот. Она тянула её на себя с такой силой, будто могла вырвать прутья голыми руками. Кожа на пальцах содралась до багрового мяса, но женщина, кажется, даже не чувствовала боли.

— Выпустите нас!

— Назад! Всем оставаться на местах!

Монастырский стражник сухо рявкнул, пытаясь перекрыть общий гул.

Подбежавшего мужчину он наотмашь огрел тяжёлым деревянным шестом.

Палица врезалась в хрящ.

Раздался глухой, влажный звук.

Мужчина рухнул на колени, на мгновение потеряв опору под собой.

— Вернитесь в кельи! — потребовал стражник.

Но страх уже перестал слушать приказы.

— Да пошёл ты к чёрту!

Мужчина поднял голову.

Из рассечённого лба густым вишнёвым потоком стекала кровь. Он вытер её ладонью, посмотрел на собственные пальцы и почти обезумевшим взглядом снова уставился на стражника.

— Вы нас тут на убой заперли!

Толпа вокруг загудела сильнее.

— Там мертвецы!

Он почти сорвался на крик.

— Мертвецы оживают!

— Не сейте панику, — холодно ответил стражник.

Он крепче перехватил шест, покрытый застарелыми побуревшими пятнами.

— Ворота закрыты ради вашей безопасности. Откроем — талерианские всадники пустят вас на мясо.

— Да лучше талерианский меч в брюхо!

Голос мельника прорезал общий гул.

Он стоял среди толпы, бледный, с перекошенным от ужаса лицом.

— Чем смотреть, как твоя дохлая дочь из каменного корыта к тебе разложившиеся руки тянет!

На несколько мгновений вокруг него стало тише.

В его голосе звучала такая безысходная дичь, что даже монахи замерли.

Мельник продолжил, уже почти захлёбываясь собственными словами:

— Она всплыла! И брат Лепана там же! Они все в воде! В колодезной жиже!

Кто-то отступил.

Кто-то перекрестился.

А затем толпа снова взорвалась.

— Морок!

— Сумасшествие!

— Открывайте!

— Вы нас дьяволу отдаёте!

Люди снова навалились на деревянные щиты, толкая их со всех сторон. Стражники удерживали строй, но крики становились всё громче, а страх — всё яростнее.

— Монастырь проклят!

Эти слова подхватили другие.

И над двором Святого Аврелия поднялся единый, обезумевший вопль:

— Монастырь проклят!