Не стой у окна

Данное произведение не заинтересует тех, кто уже знаком с рассказом «Варя». «Варя» представляет собой краткую выжимку из этого текста, подготовленную для книжного издания. «Варя» опубликована в антологии русского хоррора «Происхождение мрака». «Самыми темными тропами».
НЕ СТОЙ У ОКНА
 Дед Сергей держал похоронный бизнес. Покойников он перевозил на гужевой телеге. В его доме на пригорке, у самой кромки леса, продавали погребальные венки и ткань для гробов. Обивка была на любой вкус: от недорого прошитого атласа до бордового бархата.
У деда можно было заказать плакальщиц и духовой оркестр. Напрямую с артистами связаться не получалось, но Сергей мог позвонить в соседнее село. В местном доме культуры стоял телефон. Там же плакальщицы вели кружки самодеятельности, а сельский оркестр работал у деда по контракту. Соглашение постоянно продлевали. Дед часто давал взаймы трубачу и не спрашивал, на что тот тратил деньги. Всё и так было видно по его оплывшему, словно вылепленному из воска лицу. В дни похорон дед смотрел на музыканта с тревогой: без него траурный марш не прозвучит торжественно и грустно. А похороны – такое мероприятие, которое из-за болезни артистов не перенесёшь. 
Дед Сергей был действительно хорошим человеком. В особых случаях плату за услуги он брал продуктами: зерном, домашней птицей или яйцами. В деревне жило много бедняков, их везли на кладбище в телеге, устланной соломой. Зажиточного хоронили иначе – для них внутри расстилали ковер.
Соломы у деда всегда было в достатке, он хранил её в сухом сарае в целой, без единой протечки крышей. Сладкий аромат сухой травы помогал родственникам хоть немного смириться с потерей. Дел понимал: смерть – это всегда несправедливость, и живых нужно поддерживать. Похоронное дело переходило в их семье по наследству. Оно приносило хороший доход, но мужчины платили за это страшную цену. Женщины в их роду не задерживались – все умирали в родах.
Похоронная телега была сконструирована по-особенному. Её удобные борта откидывались в разные стороны, что существенно облегчало погрузку и выгрузку. При необходимости боковые стенки можно было и вовсе снять.
Однажды случилось так, что в одном гробу хоронили двоих: супружеская пара отравилась угарным газом. Местный мастер посетовал, что не успеет сколотить два домовины к сроку. На всю деревню он был - чинил всё, от крыш до телег, и гробы делал тоже только он. Для него это был не просто деревянный ящик, а вместилище, куда ложатся лишь раз. Плотник работал с размахом, с чувством и почетом, за что его в деревне очень уважали. А ещё он обладал даром убеждать даже самых непреклонных заказчиков, поэтому родственник погибших быстро согласился на один гроб. Тот получился гораздо шире обычного, и везли его пришлось, полностью сняв с телеги борта. 
В то время дед Сергей еще не был дедом - у него самого тогда был жив дед.
Сергей шел слева от гроба, его дед – справа, а отец – позади телеги. Мужчины внимательно следили, чтобы тяжелая ноша не съехала и не свалилась в кювет. Накануне прошел ливень, дорогу сильно размыло, и лошадь едва тянула повозку. То были самые трудные похороны на памяти Сергея.
Внезапно с треском лопнула рессора. Колесо просело. Телега остановилась, телега грузно накренилась и остановилась. В ту же секунду внутри гроба послышалось движение: покойница навалилась на своего покойного мужа. Казалось, в ней было столько скрытой агрессии, что бедному мужику не осталось покоя даже после смерти. 
Гроб пришлось спешно снимать на землю, среди провожающих поползло недовольство. В те времена хоронили всей деревней, и похороны считались важным общественным событием. Ремонт занял какое-то время. Вскоре траурное шествие продолжилось, но этот случай запомнили надолго - обычно покойников доставляли на кладбище без лишних происшествий.
Кладбище было старым, но по-своему уютным. Возле могил высились огромные деревья, в ветвях которых гнездились красивые птицы. Пернатые любили похороны: после ухода людей на земле всегда оставалось чем поживиться.
Бизнес процветал, но одна беда - у деда старела лошадь. Её бы давно продать татарам, да только кобыла очень хотела жить. Она была умна от природы и тащила похоронную телегу из последних сил.
По старинной традиции тело умершего оставляли в доме до утра, а на рассвете покойника забирали прямо от порога. Моргов в деревне не держали – дело это дорогое. Простые люди лишних вопросов не задавали и мирились с условиями, от которых городской житель упал бы в обморок. Впрочем, деревенскому человеку излишества ни к чему – все жили без роскоши. В советские годы церковь и сельский клуб отлично отвлекали от каждодневных тягот и забот.
Обычно покойника выносили через дверь. Если гроб не проходил по габаритам или был слишком тяжелым из-за крупного тела, двери просто снимали с петель. Особо суеверные родственники, чтобы скорее погрузить ношу на телегу, выставляли её через окно. Совсем редко, когда ради этого разбирали стену дома.
На памяти деда Сергея это случилось лишь однажды. В один летний день, будучи ещё мальчишкой, он завороженно наблюдал, как из стены вытаскивали бревна. Дом стоял раскрытым три дня. Ватага пацанов подбегала к самому дому и орала в пустой проем: «Вернулся покойник?» А из темноты комнат им отвечали: «Тута его нету. На кладбище ищите». Голоса были живые, живее некуда.
Родители, узнав про шалости у разобранного дома, задали мальчишкам трёпку: «Хотите, чтобы покойник вас с собой утянул?» Местные верили, что «свежему» мертвецу ничего не стоит забрать с собой малолетнего дурака – покойникам приписывали недюжинную, пугающую силу.
Сергея, однако, ругать не стали. Родные лишь тихо спросили его: «Видел кого?»
Мальчик кивнул. Он действительно заприметил деда Михея, которого только днем закопали на кладбище. Старик стоял прямо в пустом проёме стены. Он не выглядел злым, лишь поманил Сергея согнутым пальцем: «Иди сюда, поближе, я на тебя посмотрю. Любопытно мне, что с тобой творится».
Сережа обязательно подошел бы – он совсем не боялся мертвеца. Но от старика на много метров вокруг несло сырой, тяжёлой землёй. От этого запаха мальчика резко замутило, и он отпрянул. А Михей широко улыбнулся. Его голые десны обнажились - во рту не осталось ни единого зуба.
 Старик зашепелявил: «Забрали мои зубки… в счет оплаты».
- Дед Михей разговаривал со мной, - признался Сергей родным.
- Никому об этом не рассказывай, - побледнев, попросили домашние.
Бывало, что Сергей и позже видел мертвецов у деревенских изб. Гости с того света подолгу заглядывал в родные окошки, но заходить в сени не торопились - боялись навлечь беду на живых. Объеденные насекомыми, они завороженно следили за своей семьей издалека.
Но однажды один из них, засмотревшись на родню, все же переступил порог. Ему нестерпимо захотелось обнять близких. К своему ужасу, внутри он никого не застал: все исчезли, дом стоял абсолютно пустым, пропали даже вещи. Испугавшись, мертвец заголосил на всю улицу: «Я уйду, уйду на своё пристанище. У меня ведь есть свой тихий уголочек. Только верните мою семью в дом!»
Сергей оказался неподалёку, и ему сразу всё стало ясно. Семью стерли. И никто в деревне больше никогда не вспомнил бы о тех людях, если бы покойник не повинился. Сергей уже тогда понимал, что время – это не прямая стрела, а капризная река. Она то и дело пускает всплески и легко смывает целые куски прошлого. Достаточно мертвецу нарушить границу, как невидимая рука переписывает историю, стирая из неё и дома, и семью, словно их никогда и не было.
Когда Сергей возглавил семейное дело, стены домов уже не разбирали и через окна усопших не выносили. Всё стало гораздо проще. Ночью покойник оставался в избе. За телом бережно ухаживали: омывали, одевали.
В деревне свято верили, что неухоженный мертвец может проснуться. Его ни на минуту нельзя было оставлять в одиночестве. Считалось, если рядом не будет живых людей, усопший откроет глаза. И никто не хотел знать, что случится дальше.
Но однажды пришла беда. В одной из изб родственники, сморённые усталостью, ушли спать, оставив покойника коротать ночь в пустой комнате. Тот открыл глаза. Он медленно поднялся из гроба, одним выдохом задул поминальные свечи и с силой ударил кулаком по зеркалу. С той стороны его услышали. Зеркало распахнуло свои двери. Мертвец шагнул в серебряную глубь, скрывшись в темноте отражения.
Утром домочадцы проснулись и обомлели: окна в доме были разбиты, а сквозь пустые проемы виднелся разорённый огород. Кто-то за ночь подчистую уничтожил весь урожай. Ночью бушевал ливень и выл сильный ветер, поэтому беду списали на непогоду.
На ватных ногах хозяева подошли к треснувшему зеркалу. Испугались, задрожали, но вынеси порченную вещь так и не решились. А ведь надо было немедленно выбросить её, лучше – зарыть поглубже в землю. Но предмет был слишком дорогим. Семья жила зажиточней соседей, а времена стояли тяжелые. Хозяин дома, хоть и был из простых крестьян, когда-то ходил на заработки в Херсонскую губернию на уборку хлеба. На чужбине он задержался на несколько лет, занялся строительством, выучился на мастера и трудился на совесть. Богатств не нажил, но вернулся в родное село с рублями и золотом, подняв семью с колен. На те деньги и купил зеркало.
Лишь позже люди поймут, какую страшную ошибку совершили, оставив порченную вещь в доме. Ведь вглубь стекла ушёл фантом, злая копия покойного, а само мертвое тело так и осталось лежать на атласной подушке.
Пришло время выносить гроб. Жильцы с трудом заставили себя переступить через порог – казалось, неведомая, жуткая тварь крепко держит их за ноги, не пуская со двора.
После похорон в семье сразу начались беды. Сначала обвалилась крыша сарая, затем испустила дух корова, а дальше – больше: в дом повадился усопший. По особым дня фантому удавалось выбираться из зеркала. Мертвец бродил по комнатам, пробовал еду со стола; все его отчетливо слышали, но никто не видел.
Позвали батюшку. Тот окропил стены святой водой, и люди уже решили, что избавились от напасти. Но не тут-то было. Выходец с того света вернулся снова – и был он сильно обозлен за то, что на него попали святые капли.
Тут-то домочадцы впервые и услышали его загробный голос. От этого глухого, леденящего душу рокота у людей волосы встали дыбом. И это были не пустые угрозы.
- Отдайте одного, – прохрипел невидимый гость, – иначе заберу всех. Есть доброволец?
В глухой темноте избы раздался короткий хрип. Старик-отец издал какой-то странный звук, и его бездыханное тело тяжело свалилось с лавки на пол. Не оставалось сомнений: мертвец сам столкнул его, выбрав жертву.
Вот что значит оставить усопшего одного в первую ночь. За покойниками глаз да глаз нужен.
И ведь правда: испорченное зеркало никакой черной солью не очистить. Из него то и дело будут выпрыгивать зеркальные твари, а люди будут слышать их шаги по пустеющему дому. Дом ведь сиротел не просто так: нечисть уносила вглубь стекла предметы быта и вещи, сделанные своими руками – то, во что живые вложили свою душу и тепло. Крадя плоды чужого труда, твари забирали саму жизненную силу семьи. Против этой напасти был особый обряд – на каждую самодельную вещь наносили защитные знаки, но порченное зеркало ломало любую защиту. Но куда страшнее этого – голодное клацанье зубами в темноте. Неосязаемых чужаков никто не сможет прогнать, пока они сами того не пожелают. Пройдет время, и невидимые гости разгромят избу и перепортят все продукты.
Никогда, слышите, никогда не покупайте треснувшее зеркало! Даже если прежние владельцы от нужды станут отдавать его за бесценок, умоляя забрать, - не соглашайтесь. Устоять будет трудно, ведь проклятое стекло сразу начнет подчинять вашу волю. Морок окутает разум, но вы бегите прочь!
В деревне строго соблюдали старинные обряды. Особенно те, что касались похоронных дел.
Гроб выносили во двор. Усопший покоился на самом видном месте, и деревенские шли чередой, чтобы проститься с ним. Когда собирался весь мир, к своей страшной работе приступали плакальщицы.
Громкими, пронзительными голосами они заводили беседу с покойным. Эти женщины обладали редким даром художественного слова: их причитания передавались из уст в уста, а фольклорные напевы не менялись веками.
Конечно, ещё при Петре Первом плакальщиц официально запретили. Царь стремился к новому европейскому укладу и яростно искоренял языческие обряды. Церковь тоже призывала к порядку во всем, не пресекая, но строго не одобряя бурных народных рыданий. Но здесь была такая глушь, что само время остановилось. Несколько деревень замерли на самом краю земли. Расстояние до столицы измерялось тут не верстами, а веками. Новости добирались сюда годами, а порой и вовсе терялись в пути. Местные до сих пор верили, что в столице правит царь-государь, который с высокого трона вершит свой праведный суд.
Юродивый Степка про царя знал всё. Рассказывал, будто государь не гордый: пьет с простым людом бражку да сам себе варит щи. Степка любил этого вымышленного правителя всем сердцем. Он бродил от избы к избе и увлеченно разносил свои небылицы. Парня никто не гнал – был он слабый умом. Еще ребенком свалился с печки и сильно повредился головой. И летом, и в лютую стужу он неизменно носил резиновые калоши, хоть мать в снегопад всегда кричала ему вслед: «Простынешь! Взуй валенки».
Мамку он не слушал. Зато парень на редкость душевно играл одной рукой на гармони. Второй руки у Степки, считай, не было – висела сухая, совсем крошечная, будто у куклы.
Труд у плакальщиц был тяжелый. Едва они умолкали, их сменяли фальшивые, надрывные звуки духового оркестра. Горе скорбящих усиливали резкие удары в треснувшие латунные тарелки. Музыкантам наливали прямо во дворе, у самого гроба. Случалось, что артисты сильно перебирали, но на это закрывали глаза. В деревне пили все.
Сын деда Сергея, Николай, был, как все.
Его жена умерла в родах - из двоих тогда выжил лишь ребенок. Тогда Николай страшно запил. Пил целую неделю, едва не отправился на тот свет. С тех пор до безумного угара, когда кажется, будто небо падает на землю, он больше не доходил. На поминках всегда знал меру: строго контролировал и слова, и поступки, а домой неизменно возвращался на своих ногах.
У Николая было много забот. В сарае он часами мастерил погребальные венки, вкладывая в эту работу особый смысл. Своими руками он замыкал плетенный круг, соединяя прошлое с настоящим и запечатывая внутри великие тайны.
Ещё он сам красил тканевые ленты в траурные цвета - красный и черный. На них же выводил прощальные слова. Николай придумывал их сам для каждых похорон, чутко подчеркивая роль родни в жизни ушедшего: «Любимому дяде от племянников», «Дорогому дедушке от безутешных внуков».
Сарай был теплым, Николай работал в нем в любое время года. В зимнюю стужу, при сильном морозе, он жарко топил печь-буржуйку. Маленькая железная печурка быстро согревала воздух. Колька скидывал тяжелый тулуп и продолжал трудиться до глубокой ночи, до полного изнеможения. Он останавливался лишь тогда, когда погребальные картонные цветы переставали крепиться к каркасу и горстью сыпались на пол из непослушных пальцев.
В полудреме ему чудилось, будто из старых, затертых досок сарая прорастают живые красные и черные бутоны. Тогда мастер в бессилии валился на топчан.
Эту старую лежанку домочадцы давно хотели сжечь – в ней завелись клопы, нещадно кусавшие Кольку. Но он ни за что не разрешал выбросить старую вещь. Ведь когда-то именно здесь он занимался любовью со своей покорной женой. Во сне она снова приходила к нему – молодая, свежая, пахнущая ранней весной. Красавица никогда не упрекала мужа. Смеясь, она звала его за собой. В такие минуты Николай хотел уйти с ней. От этого жгучего желания просыпался.
Большой дом стоял напротив, и сквозь тусклое стекло сарая были видны его широкие окна. В них часто мелькали силуэты чужих людей. Случалось, они приходили глубокой ночью, и тогда дед Сергей терпеливо растолковывал им, что нужно делать, дабы усопший достойно совершил переход из земной жизни в вечную.
Арсений – внук Сергея и сын Николая – только что окончил школу-семилетку. Другой в деревне не водилось: эту в свое время поставил ещё местный барин, которого при советской власти погнали в Сибирь, где он и сгинул. Парень отчаянно хотел уехать в город, чтобы учиться дальше. Арсений мечтал лишь об одном - затеряться среди живых. Но старик строго отрезал: «Не пущу в город. Здесь останешься. На отца твоего надежды мало. Семейное дело он в одиночку не потянет, а я не вечен - скоро умру».
Разговор этот состоялся прямо при Николае, но тот не обиделся. Отец говорил чистую правду. Да, Коля и сам знал, что в любой момент может сорваться. Он не раз пытался повеситься в саду, и дед Сергей едва успевал снимать сына с дерева. Однажды и вовсе чуть не проморгал – Николай в петле уже посинеть успел.
Дед изо всех сил навалился сыну на грудь, пытаясь запустить сердце, и стал дышать ему в побелевшие губы. Арсений со всех ног бросился в дом и вернулся с нашатырём. Отец к тому времени уже сидел на траве и хрипло дышал. Всё же несостоявшийся самоубийцы подал голос:
- Сын, не слушай деда. Уезжай. Останешься с нами - ещё одну похороним.
В ответ дед Сергей лишь тяжело вздохнул. Мужчины в их роду из поколения в поколение прятали одну тайну. Была она настолько страшной, что ужаснее могли быть разве что черти в самом пекле.
Арсений остался в деревне. Жарким, душным летом, когда слепни и мухи нещадно жалили скотину и людей, парень поступил в ученики к плотнику Ивану - мастеру на все руки. Тот охотно стал обучать своего единственного преемника премудростям ремесла. Арсений оказался смышлёным и быстро превратился в надёжного помощника.
Но когда дело доходило до гробов, всё менялось. Старый мастер строго настаивал: чтобы не навлечь беду, с деревом сначала нужно поговорить.
- Ты, парень, подойди к нему с уважением, - наставлял Иван. – Поклонись в пояс да спроси разрешения, можно ли свалить его ради люльки для усопшего.
У плотника была своя примета: если после этих слов макушка начинала качаться, значит, дерево согласно стать последним пристанищем для мертвеца. Арсений лишь тихонько посмеивался над стариком. Тот слишком много пил, вот и видел в простых вещах колдовство. Ветер качал макушку, ветер шевелил листья - и никто больше. 
- Слышишь-слышишь! Шумит! – радовался захмелевший Иван. – Разговаривает сердешное! Значит, покойнику внутри будет уютно. Не встанет он из такой люльки, не пойдет бродить по деревне.
В его неповоротливом старческом уме путались мысли и суеверия. Впрочем, в деревне пили почти все - сами гнали самогон, сами и выпивали. Но меру знали, до чертей не допивались. Ведь если мужик совсем сопьётся, кто тогда работать будет?..
Деревня держалась на мужиках: они пахали, строили, защищали. Женщины же тяжело трудились на ферме. Руки у них были сильными, бабы не пили, и с толку их было не сбить. Но жила в деревне одна краля, настоящая красавица: руки нежные, губы спелые, глаза зеленые, а нос - кверху.
Однажды привезла она из города живот. Училась там на учительницу, да вот вернулась в родные края на сносях. Все подумали: ну теперь-то после родов с её головы корона свалится. Так нет же! Стала Алла Федоровна ещё горделивее, устроилась работать в сельскую библиотеку и по селу плыла павой. Местные мужики на неё так и засматривались. Говорили ей: «Алла Федоровна». Ну что с них взять, с мужиков-то? А бабы только вздыхали.
Алла Федоровна, кабы захотела, пошла бы замуж хоть за школьного завхоза - тот был мужик видный и совсем непьющий, да только женатый. Батюшка их в церкви, конечно, ни за что бы не обвенчал. Как можно? Что скреплено перед Богом единожды, то навсегда.
Священник был человеком глубокой веры, приход держал в строгости, но обрядовость не запрещал, сам был родом из этой же деревни.
Сколотив свой первый гроб, Арсений вдруг отчетливо услышал в голове чужой, вкрадчивый голос.  «Плохо будет покойнику в такой люльке. Ох, неудобно. Всё потому, что ты с деревом не поговорил. Гордыня тебя победила, поленился поклониться. Однажды усопший выйдет из домовины и пойдет по деревне. Станет он в чужие окна заглядывать, искать того, кто ему неправильную постель сладил. И тебя найдет. Мертвые всё видят. Запомни, Арсений. Мертвецы – они злопамятные».
Парень не на шутку испугался, а переделывать времени уже не оставалось - за гробом уже пришли заказчики.
С той самой поры Арсений всё делал строго так, как наставлял старый плотник. Он покорно кланялся дереву в пояс, задирал голову кверху и со временем действительно научился понимать, согласно ли лесное дерево стать последней колыбелью для мертвеца. А покойники в их краях никогда не переводились. 
Когда дед Сергей стал заметно сдавать и заговариваться, Арсений полностью принял семейное дело. Парень строго следил за порядком. Для кого-то похороны были страшной утратой, а для него - ежедневной работой, но юноша крепко дорожил честью рода и репутацией мастеров. Ведь пришел он не на день и не на два. 
Старческое безумие – страшный недуг, туманящий разум страдальца. Дед Сергей повадился рассказывать сельчанам, будто усопшие приходят к живым и в будни, и в праздники. Мол, между тем миром и этим больше нет никакой границы, но покойники куда милосерднее живых: за руки никого не хватают и нападают редко – лишь когда хотят отомстить кровному обидчику.
Беда была в том, что люди деду верили. Перепуганные крестьяне принялись рьяно защищать свои жилища: сыпали тонкие дорожки соли на каждом пороге, надеясь, что мертвец не сможет переступить этот белый барьер. 
А в остальном в деревне по-прежнему текла мирная жизнь. Бабы доили коров, мужики пахали поля, косили траву да собирали сено в высокие стога – каждый занимался своим привычным крестьянским трудом.   
***
- Мама, а тайна у них какая?
После похорон бабки Акулины дочка Аллы Федоровны то и дело стала задавать странные вопросы. Старая соседка умерла от дряхлости, и смерть эта случилась совсем близко, прямо через забор. Пришлось взять шестилетнюю Варю с собой. Девочка не отходила от гроба, завороженно разглядывая неподвижное морщинистое лицо и сухие, пожелтевшие руки старухи. А когда крышку закрыли, Варя вдруг громко, навзрыд расплакалась.
- Тайна? - переспросила Алла Федоровна, отвлекаясь от дел.
- Мама, они что-то прячут! - Варя испуганно прижалась к матери и пересказала то, что услышала на поминках.
Гостей в избе собралось немного: лишь близкие соседи да деревенские старухи. Некоторые бабки под конец изрядно захмелели и принялись перемывать кости гробовщикам. Мол мужчины в том роду сами убивают своих жён, но в землю их не зарывают, а уносят в глубокий подвал. Прислоняют мертвецов к стене и разговаривают с ними, как с живыми. Варя сидела среди шептавшихся старух, покорно ела кутью и ловила каждое жуткое слово.
- И ты им поверила? – внимательно посмотрела на неё Алла Федоровна.
Дочка росла не по годам смышлёной – вся в отца. Тот был академик, но человеком женатым, а потому признать Варю родной дочерью так и не решился. Но каждое лето возил девочку к морю и заваливал дорогими игрушками.
- Не поверила, – соврала Варя. Ее ясные зеленые глаза ни единой черточкой не выдали обмана.
- Вот вырастешь – и сразу уедешь отсюда, - тяжело вздохнула Алла Федоровна.
У дочки получится сбежать из этого захолустья, где душный самогонный угар и древние обряды одурманивают людям разум. Варя обязана вырваться из этой провинциальной ямы, такой глубокой, что и дна не видать.
***
На краю деревни гнил деревянный сруб с выбитыми окнами. Двор намертво зарос густым бурьяном. Местные обходили развалины стороной: даже днем никто не рисковал подходить близко к проклятому месту. В центральной комнате на стенах висели портреты без глаз. По старым преданиям, сельчане сами выкололи их тем, кто был там изображен: миловидной женщине, крепкому бородачу и маленькой очаровательной девчушке. Люди словно лишили их жизни, а после – сговорились молчать. Словно и не было никогда того страшного дня. А ведь у женщины когда-то были пронзительные, чистые голубые глаза.
Ещё при царе в этом доме поселились странные люди. Муж, жена и маленькая дочка пришли в деревню неизвестно откуда и за бесценок выкупили добротную избу вместе со всей обстановкой. Хозяева быстро обустроились, перетаскали сундуки с пожитками, освоились. Их дочурка обожала играть в саду - тогда он был еще молодым. Ближе к осени ветки гнулись к земле под тяжестью наливных яблок. Чужаки собирали их и варили густое повидло, хотя вся остальная деревня испокон веков признавала только варенье.
Пришлые привезли с собой не только новые рецепты, но и книги - целый обоз чужих, непонятных книг. Чужаки держались особняком, ни с кем не водили дружбы и никогда не переступали чужих порогов, как и не звали к себе. Они казались тихими и одержимыми трудом: вставали до первых петухов, до изнеможения ковырялись в земле. Из своих книг они явно знали о деревьях то, чего местный люд не ведал - их яблони, сливы, груши ломились от плодов. Летом они спорно косили сочные заливные луга, запасая корма. Их корова исправно давала ведра жирного парного молока. На фоне полуголодной деревни это молчаливое благополучие выглядело вызывающе, почти пугающе.
За калитку дочка не выходила – родители строго-настрого запретили. Деревенской детворы вокруг было полно, и они так и бегали у забора, строя догадки о тайных жильцах. А бледная девочка в туфельках безмолвно следила за ними сквозь прутья. Кожаные туфельки ей привезли прямиком из Германии. Из тех же краев доставили и странные, пугающие фотографии, которые приезжие прятали в резной шкатулке под тяжелой крышкой.
- Надо закопать эти снимки, – как-то ночью прошептала жена, прижимаясь к мужу.
Муж угрюмо покачал головой:
- Придут ведь за ними.
- Не придут. Не найдут они нас здесь.
Мужчина достал из шкатулки плотные карточки. С пожелтевших снимков на него смотрели мертвецы. Наряженные в праздничные одежды, они сидели на стульях прямо, словно живые. Той же ночью мужчина унес мертвецов в сад и зарыл глубоко в землю.
Муж и жена наконец облегченно выдохнули - им показалось, что опасность миновала. И действительно, несколько дней ничто не происходило. После изнурительного дня вся семья погружалась в глубокий, беспамятный сон. Но однажды глухой ночью тишину разрезал протяжный скрип входной двери. В комнату ввалился скрюченный уродливый силуэт. Это было не человеческое существо, хоть оно передвигалось на двух конечностях. Тварь двинулась вперед. Изгибаясь и волоча за собой непослушные ноги, пришелец слепо обогнул стул и приблизился к кровати. Из темноты над спящими раздался сухой голос: «Нужны новые тела». В ту же секунду ледяные пальцы сжали запястье мужчины – так сильно, что в тишине хрустнули кости.
Когда существо исчезло, на столе в лунном свете обнаружились фотографии. Те самые, которые мужчина зарыл под яблонями.
- Как же так?.. – жалостливо спросила жена у мужа.
- Кто-то их позвал.
Муж перевел взгляд на постель дочери. Девочка улыбалась во сне.
- Какая дурацкая улыбка, – брезгливо поморщилась мать. – Она же выдает её с головой!
- Придется закопать их снова, – глухо отозвался мужчина.
А утром скончался сосед через дорогу. На следующий день – еще один. Покойники окружили дом. Это уже была угроза мирному существованию.
- Скоро они начнут искать виноватых, – сказала жена. – На нас будут думать.
Хрупкая фигура в сером платье дрожала. Женщина выглядела испуганной. Она беззвучно заплакала. Растрепанные черные пряди упали на глаза, мешая видеть.
- Я увезу их дальше. Закопаю в лесу, - пообещал муж.
А кругом был густой и темный лес.
- Это бесполезно, – женщина вскрикнула от внутренней боли. - Она знает заклинания. Она снова их позовет. Нужен другой выход.
Больше женщина не проронила ни слова, но спрятала лицо в копне черных волос, словно пытаясь утаить мысли, что пришли ей в голову.
Мужчина, стоявший рядом, всё понял.
- Она же наша дочь, – хрипло выговорил он. – Я не сделаю этого. 
В тот же день он отвез проклятые фотографии в самую глушь и бросил там.
- Кого ты обманываешь? – спросила жена, когда он вернулся. Теперь она говорила настойчиво, уверенная в своей правоте. – Они проникли в её тело. Они командуют ею! Им нужны ещё тела. Они не успокоятся, пока не заберут свое. Нам придется убить её.
- Убить собственного ребенка? – в ужасе отпрянул мужчина.
- Она больше не наша дочь. Посмотри на неё! Над верхней губой чернеет метка, твари подчинили её, —с горечью сказала женщина. - Тебе нечего боятся. Я сама это сделаю. Я дам ей сонное средство, - в её голосе звенело фанатичное упорство. - Она выпьет его и уснет. Ей даже больно не будет. А после мы закопаем её в саду.
- Нас сожгут заживо в собственном доме.
- Мы уйдет из этой деревни. Навсегда избавимся от преследователей.
Глухой ночью женщина выполнила «работу» до конца. Мужчина послушно вырыл в саду две ямы. А потом от невыносимой боли, не справившись с грузом вины за произошедшее, застрелился. В деревне услышали высокий звук, разорвавший тишину.
Летом в деревне спали с распахнутыми окнами. Густые сети над кроватями спасают от комаров. Веники из багульника оберегают от злых духов.
Утром сельчане пошли к дому чужаков, чтобы выяснить, что произошло у них ночью. Обнаружили мертвого мужчину. Нашли грязную лопату. Женщины и девочки нигде не было, но участь ребенка стала понятна сразу, стоило увидеть перекопанную землю в саду. Хоронить самоубийцу на кладбище побоялись. Оставив тело прямо в бурьяне, закидали его сломанными ветками. На селе знали: «нечистый» покойник поднимется из могилы, пойдет по деревне, чтобы мстить живым.
Брошенное под открытым небом тело быстро поддалось тлену. Лютая летняя жара и лесное воронье за считанные недели уничтожили мягкие ткани, а к осени от мужчины остался лишь иссохший скелет. Тогда его и зарыли. В яме, которую он сам же и вырыл.
Годы шли. Заброшенный дом медленно кренился в сторону умирающего сада. Ветви деревьев уродливо скрючились, яблоки на них почти не рождались. Но у этого кошмара был свой ритм. Раз в пять лет сад неестественно расцветал, наливаясь былой, пугающей красотой. И каждый раз в такую пору в саду отчетливо слышался голос ребенка.
***
В день, когда случилась беда, разъярённые люди сожгли дотла всё имущество приезжих. Особенно дружно в костре горели книги. Сам дом, впрочем, поджигать не стали: деревенские всерьёз опасались, что пламя перекинется на соседние постройки. В деревне все дома были деревянными и стояли впритык друг к другу, а вдоль заборов густо разрослась сухая, готовая вспыхнуть от любой искры трава. Страх перед большим пожаром заставил толпу отступить, и они оставили проклятый дом невредимым.
Костер полыхал вовсю. Сергей, бывший тогда ещё совсем мальчишкой, рискуя получить страшные ожоги, смело вытащил из самого пекла две книги. Они даже не успели обгореть и остались совершенно целыми. Мальчик тайно принес их в дом и надёжно спрятал.
С тех пор перед его глазами стали оживать яркие видения чужого, неведомого мира. Тот далекий край поражал богатством красок и буйной растительностью: гигантские деревья уходили вершинами прямо в небо, земля была устлана ковром из светящегося мха, а у городских домов цвели экзотические цветы. Здания походили на застывших в камне животных - что, впрочем, так и было на самом деле. Скрюченные чудовищные существа, населявшие этот город, владели ругающим даром - они умели обращать всё живое в мёртвый камень.
Эти скрюченные существа лишь отдалённо походили на людей, но жили по совсем иным, чуждым законам. В их мире полностью отсутствовало понятие сострадания к чужакам. Для них любая другая жизнь была лишь материалом, бездушным ресурсом для строительства каменного города. У них не было моральных принципов. Они не знали жалости, не испытывали вины и оставались абсолютно слепы к чужой боли.
Эта душевная черствость странным образом отражалась и на их физической природе. Они никогда не рыдали и попросту не умели плакать: эволюция лишила их слезных желез. Вместо слёз их немигающие глаза покрывала плотная, маслянистая защитная смазка, которая делала их взгляд стеклянным и мертвым.
При этом они прекрасно умели разговаривать, их речь была чёткой и понятной, но в ней никогда не звучало тепла. Зато по ночам, когда город погружался во тьму, над каменными улицами разносились по-настоящему страшные звуки.
Свой тяжелый груз времени и суровое существование эти создания несли, яростно скрипя зубами. И когда этот скрежет сотен челюстей сливался в ночной тишине, казалось, что стонет сам город. Во рту в них прятались ряды острых, как бритва клыков, которые зловеще блестели в темноте, выдавая их истинную, хищную натуру. 
Эти скрюченные существа тайно наблюдали за людьми, но далеко не за всеми. Из сотен жителей они придирчиво выбирали себе одну конкретную жертву. Порой в своей слежке наблюдатели заходили слишком далеко: они использовали особый, ведомый только им способ, чтобы лишь человека жизни. 
Несчастный замертво падал на землю. У него мгновенно исчезал пульс, останавливалось дыхание, а тело каменело. Родственникам казалось, что наступила внезапная кончина, но это было совсем не так. Своего врача в деревне не водилось, а местная знахарка лишь бессильно разводила руками и подтверждала фактическую смерть.
Бедолагу с почестями хоронили на деревенском кладбище, даже не подозревая, что под землёй заперто живое тело. В то время как плоть лежала в гробу, скрюченные существа переносили сознание человека в свой далёкий мир.
Их интересовал главный человеческий ресурс - творческая энергия. Получив полный доступ к чужому разуму, чудовища буквально подключались к этому источнику, безжалостно выкачивая из него воображение, мечты и фантазии. Лишь когда этот ментальный сосуд оказывался полностью опустошён, они обрывали последнюю нить и умерщвляли человека по-настоящему. И если бы кто-то решился раскопать могилу и вскрыть гроб, внутри он обнаружил бы уже самый настоящий, остывший труп.
Гробовщика Сергея не трогали: он не был расходным материалом - слишком полезен. Как проводник, он связывал два мира, и потусторонние твари смотрели на смерть его глазами. Сами эти сущности не знали гибели. Из своего бессмертного далека они приходили к Сергею лишь во снах: расспрашивали, давали подсказки, предупреждали. Они берегли своего ставленника.  Когда становилось совсем туго с деньгами, Сергей благодаря им выбирался из любых передряг. А потом они забрали у него жену. Это был их особый расчет.
***
Перед очередными похоронами Арсений тщательно брился и надевал чистую белую рубаху. Сам он ямы никогда не копал - для этой грязной работы дед Сергей нанимал местных мужиков. Те не боялись копать могилы даже для утопленников. Располагали такие ямы у самого забора. Раньше-то погибших в воде на кладбище вообще не заносили, а погребали в глухой лесной чаще, лицом вниз, чтобы мертвец дорогу назад не нашел.
Бывалые мужики со шрамами на лицах – следами лихой войны и запойной жизни - не боялись никого. Что им мертвец, что черт окаянный! За работой они часто делились житейскими историями и вспоминали недавних покойников.
А ведь поминать утопленников нельзя: их гибель всегда связана с удушьем. Душа такого несчастного не способна свободно покинуть бренное тело – она застревает между мирами и жаждет утянуть за собой новую жертву. В особые дни, на Русальную неделю, утонувший и вовсе почти оживает: поднимается со дна, выходит из воды и слизкой тенью бродит по деревне, выискивая свои старые вещи.
Смертельно опасен этот гость, пахнущий тиной и тухлой водой. Набухшие от воды пальцы у его синие, ногти черные, а глаза открыты и полны речного ила. До кого этот мертвец дотронется ледяной рукой, тот непременно в скором времени иссохнет и умрет. Потому мужики, бросая в яму первую горсть земли, обязательно шептали заговор и сыпали вслед дикий мак: пока нечестивец все зерна не пересчитает, из могилы не встанет.
Мужики шептались, что такое уже бывало. Помнился всем случай с Савелием, предком одного из копателей. Как-то в глухую полночь, как раз на Зеленые святки, Савелий сидел в избе один. Окна в ту пору в их глухомани ставили не стеклянные, а из бычьего пузыря. Вдруг снаружи, прямо в тусклую, натянутую кожу окошка, кто-то мягко постучал.
Савелий подумал, что скотина отвязалась или ветка ветром бьет. Подошел поближе, вгляделся. За мутным пузырем стоял знакомый силуэт. И тут Савелий совершил страшную ошибку – окликнул ночного гостя по имени, решив, что это его младший брат Митька, утонувший в омуте прошлым летом.
Произнесенное вслух имя, подействовала как колдовство. Тень за окном резко подалась вперед, раздался жуткий треск – и натянутый бычий пузырь лопнул, порванный синими пальцами. Из разорванного окна в избу хлынул смрад речной гнили.
Савелий обомлел от ужаса. Прямо в проеме стоял покойный Митька. Из его открытого рта выткала тухлая вода. Прежде чем Савелий успел закричать, мертвец выбросил вперед ледяную руку и вцепился ему в запястье.
Вырваться Савелий вырвался, и мертвец ушел обратно в темноту, но на руке несчастного остались страшные синяки – в деревне их звали «метками нави». С той самой ночи Савелий стал сохнуть на глазах. Ни знахарки, ни святая вода, ни заговоры от водяного не помогли. Ровно через две недели, когда черные пятна доползли до самого сердца, он скончался.
Старики и вовсе шептались: утопленника лучше из реки не вытаскивать. Тот, кто побывал в когтях у водяного хозяина, должен оставаться на дне, а хоронить его – только беду накликать. В прежние времена, чтобы не навлечь на деревню мор и засуху, тело нарочно оставляли в воде.
Здешние люди знали: мертвые возвращаются. Распухшие, уродливые утопленники бродят по избам в поисках живых невест, оставляя за собой мокрые следы на половицах.
А девушки-утопленницы обворожительно красивы. Волосы их, пахнущие речной лилией, мокрыми локонами струятся по плечам, кожа светится в ночи, а взгляд туманных глаз намертво привязывает к себе мужское сердце. Одурманенный парень легко соглашается на страшный обряд. Если парень проведет ночь в постели с утопленницей, станет её законным мужем. А на утренней заре, когда закричат первые петухи, смело уйдет за мертвой невестой под воду – откуда живым возврата нет.
Дед Сергей, вопреки старым заветам, утопленников всё же хоронил. Сам он к ним относился нейтрально – знал особые заговоры, удерживающие навь. Но в те дни, когда проходилось хоронить утонувшую девку, старик не рисковал: от греха подальше отправлял внука в город. Он знал – стоит парню хоть мельком увидеть такую покойницу в гробу, и беды не миновать.
***
- Мама, а Арсений… он хороший, - тихо спросила маленькая Варя.
- У них в роду все пьют, и Арсений пьяницей станет. Как пить дать, - ответила мать.
Алла Федоровна всегда пренебрежительно, с брезгливой опаской отзывалась о семье гробовщиков. С самого детства Алла она дружила с будущей женой Николая – отца Арсения. Вместе в школу ходили, вместе девчонками во дворе играли.
Николай уже тогда помогал отцу: загружал гробы на телегу, копал могилы на погосте, носил на плечах остывшие тела и, казалось, насквозь пропах ими – тяжелым, сладковатым запахом тлена, который не смывался ни мылом, ни колодезной водой. Но девчонки от него не шарахались. Было в Николае что-то притягательное – синие, бездонные и глубоко тоскливые глаза, будто он заглянул туда, куда живым ходу нет.
Ночью Варе приснился кошмар. Ей снился Арсений. Подросток тянул к ней, испачканные землей руки и тащил за собой, вниз - в свой темный подвал. Тащил, чтобы убить. Но не до конца, не насовсем, а понарошку – так, чтобы тело уже окоченело, но рот мог шевелиться и говорить в темноте.
Алла Федоровна с дочкой жили на Красноармейской улице. Конец улицы упирался прямо в черные кладбищенские ворота - там обрывался мир живых и начинался погост. По Красноармейской то и дело тянулись похоронные процессии.
Варя всегда загодя слышала этот тяжелый гул похорон. Как только под заунывные звуки медной трубы начиналось шествие по пыльной дороге, девочка бросала любые дела и прилипала к оконному стеклу. В это же самое время вся улица Красноармейская будто вымирала: соседи спешно захлопывали рамы, задвигали засовы и наглухо занавешивали окна плотной тканью, оберегая свои дома от цепкого взгляда смерти. Варя, затаив дыхание, продолжала смотреть на похоронный ход.
- Я тебя выведу на чистую воду… - шептала Варя, почти касаясь губами холодного стекла и не отрывая взгляда от Арсения.
Внук гробовщика всегда шёл в самом хвосте процессии. И обязательно кто-нибудь из скорбящих оборачивался к нему и негромко говорил: «Хороший гроб, Арсений. С душой сработан. Сразу видно – настоящий мастер».
В свои двадцать Арсений уже встал во главе семейного дела. Вместе с отцом они открыли ритуальный магазин, а деда Сергея они схоронили честно – в дубовом гробу, который Арсений смастерил собственными руками, со всеми положенными знаками-оберегами.
- Не смотри в окно, когда покойника несут! – часто сердилась Алла Федоровна, заставляя дочь за её тайным занятием.
- Почему, мамочка? – оборачивалась Варя. 
- Не к добру это. Смерть в стекло заглянет, след свой оставит, и в доме кто-нибудь заболеет, - строго отвечала мать.
Тогда Варя нехотя отходила. 
Алла Федоровна редко бывала дома. Их скромная семья отчаянно нуждалась в деньгах - особенно, когда Варя пошла в первый класс. В свидетельстве о рождении девочки в графе «отец» стоял сиротливый прочерк, мать признали одиночкой, и крошечное государственное пособие едва покрывало долги. 
Алле Федоровне просто повезло: в школу срочно потребовался учитель, и её взяли вести уроки домоводства. Эта зарплата казалась куда щедрее прежних грошей, что она получала на должности библиотекарши.
Домой Алла Федоровна всегда приносила густой, наваристый суп в стеклянной баночке - грела его на плите и кормила Варю. В лучшие же дни ей удавалось принести пышные котлеты, а по праздникам – пышные пирожки. Она бережно заворачивала их в чистое полотенце и прятала на самом дне в своей дамской сумочке.
Пирожки ароматно пахли на весь учительский кабинет – домашним теплом и сытостью. Другие учителя, конечно, замечали, как Алла Федоровна прячет сверток.  Знали и молчали. Однажды пирожки украли. Алла Федоровна сразу догадалась, чьих это рук дело. У учителя истории был сальный подбородок.
Обнаружив, что сумочка пустая, Алла Федоровна горько расплакалась. Учителя подумали, что из-за пирожков…
***
На улице Красноармейской умирали чаще, чем в остальной деревне. Причина была будничной: в покосившихся избах доживали свой век одни старики. Когда они закрывали глаза навсегда, в окнах гас последний свет, а двери наглухо заколачивали досками. Внуки и дети, съезжавшиеся на похороны, бросали наследство как обузу – старые деревенские жилища не стоили и гроша. Деревня стремительно обрастала «мертвыми» домами. Самый первый заброшенный дом затерялся среди десятков таких же заколоченных хибар. Древняя легенда о нем почти забылась. И лишь немногие выжившие старожилы по-прежнему за версту обходили одичавший сад на самом краю села.
Алла Федоровна строго-настрого запрещала дочке играть в опустевших дворах. Но Варя не слушалась: среди хлама и зарослей всегда можно было устроить приключение или отыскать что-то «ценное». Найденные сокровища девочка в дом не несла. Она играла с ними прямо на улице: разливала воображаемый чай по треснувшим чашкам, усаживала рядом куклу и мишку. В каждой покинутой избе Варя находила игрушки, аккуратно расставленные на пыльных подоконниках.
Однажды её потянуло к тому самому, нехорошему дому на отшибе. Она поднялась по прогнившим ступенькам крыльца, толкнула тяжелую, облупившуюся от старости дверь и шагнула в полумрак темных сеней. В углу сиротливо стояли ржавые ведра, истончавшие запах гнили. С трудом переводя дыхание от волнения, Варя прошла в затхлую комнату. Сквозь разбитые окна лился яркий солнечный свет, с улицы доносилось пение птиц.
На стенах висели те самые жуткие портреты. Кто-то грубо, неаккуратно вырезал холст там, где должны быть глаза. Слепые лица вселяли липкую тревогу. Варя живо представила себе, как эти создания оживают, беззвучно спрыгивают на пол и жалят её своими длинными черными языками. И Варя становится черной. Варя испуганно задрожала.
Больше в комнате ничего не было. Мебель тогда сожгли. Уцелела лишь огромная русская печь. Пытаясь спрятаться от страшных людей, Варя взобралась на лежанку и сразу наткнулась на шкатулку. Она осторожно приподняла пыльную крышку, к которой давно никто не прикасался. Внутри лежали пожелтевшие письма на чужом языке и пачка старинных карточек. Снимки оказались настолько кошмарными, что Варя вскрикнула: на стульях, притворяясь живыми, сидели мертвецы с открытыми глазами. Время пощадило их лица. Стоило Варе коснуться пальцем одного лица, как весь дом зашатало.
Варя тайно принесла шкатулку домой и спрятала под кровать. Её мама не выносила тему смерти и наотрез отказывалась хранить посмертные снимки своей мамы. В семейном альбоме пестрели только веселые, улыбающиеся лица. Впрочем, отношения между главными женщинами в роду всегда были натянутыми. Покойная бабушка жила одиноко. Была нелюдимой, чуралась родственников и не выносила внучку. Невозможно было оставить с ней Варю даже на час. Лишь умирая, старуха впервые ласково погладила девочку по волосам и прохрипела: «Ты совсем другая».
Когда бабушка скончалась, традиции прошлого ушли в небытие: мертвецов больше не усаживали на стулья и не укладывали в постель, изображая живой сон.
Странным и пугающим было то далекое время, полное суеверий и темных ритуалов. Чтобы усопшие на снимках казались живыми, мастера наносили им плотный грим и искусно рисовали открытые зрачки прямо на неподвижных, закрытых веках. Со временем мода на смерть прошла, и жуткие карточки постмортем навсегда ушли в прошлое.
В начальной школе уроки заканчивались рано. Едва переступив порог дома, Варя доставала заветную шкатулку, вытряхивала пожелтевшие снимки и бережно раскладывала их на столе. Мертвые люди ничуть не пугали маленькую девочку – напротив, она подолгу разговаривала с ними, как с живыми.
В школе одноклассники сторонились Вари и не хотели с ней дружить. В школе Варя была сама по себе, а в окружении молчаливых призраков, она больше не чувствовала себя одинокой.
***
В день похорон деда Прохора на улице стояла чудесная погода. Мама развесила во дворе белье, таз ломился от детских вещей. Варя замерла у раскрытого окна. Траурная процессия медленно тянулась в сторону кладбища под унылые звуки духового оркестра. Издалека доносился глухой стук барабана и плач трубы, трубач заметно фальшивил.
Вдруг Варя заметила: шлепая босыми ногами по лужам, позади процессии шел сам дед Прохор. А другой Прохор, мирно и неподвижно покоился в гробу. Подвижный же старик то и дело выкрикивал: «Неудобно в люльке!» Он был прозрачным - сквозь его фигуру Варя отчетливо видела придорожную траву и овраг.
Поравнявшись с домом, дед Прохор резво подпрыгнул к самому подоконнику.
«Привет, Варя», - живо поздоровался он.
 На нем была ветхая рубаха и рваные брюки – старик разодрал их, когда падал в овраг перед смертью.
В гробу же смирно лежал покойник, одетый во все новое. Старик хоть и был из бедных, а вещи на смерть припас заранее. Специально выгадал солнечный день, съездил в город, купил в магазине строгий костюм, а на барахолке сторговал почти не ношенные туфли. Почтенная торговка честно призналась, что обувь принадлежала её мужу. Тот не успел её сносить по одной важной причине. Рассказывая это, женщина беззвучно промокнула глаза краешком черного платка. 
Туфли тогда пришлись деду впору. Он убрал их в шкаф, даже не догадываясь, что они ему скоро пригодятся.
«Здравствуйте, дедушка Прохор», - поздоровалась Варя с покойником. «Вам не холодно?»
Варя сразу обратила внимание его босые ступни. Сквозь них отчетливо виднелась придорожная слякоть, но сами они оставались чистыми. Грязь к ним не липла.
«Видишь, что за человек, этот наш плотник? Ужасный гроб. Тесный, – пожаловался дед Прохор. – Плохой он мастер, Варя. Жадный. Весь в деда своего пошел. Я с его дедом часто на кулаках боролся. Всегда побеждал».
Неожиданно за спиной скрипнула дверь - в комнату вошла мама.
- Варя, ты опять стоишь у окна? Сколько раз повторять: нельзя смотреть на улицу, когда мимо везут покойника!
- Там дед Прохор…
- Я знаю.
Алла Федоровна закрыла окно и тут же заметила разложенные на столе старые, пожелтевшие от времени карточки. Она покачала головой и строго спросила:
– Откуда они у тебя?
- Нашла.
- Ты принесла в дом чужую тайну. Рано или поздно за этими снимками придут.
- Мамочка, кто придет?
- Варя, фотографии нужно сжечь. Прошлое имеет силу.
Голос мамы оставался ровным, но в нем звенела решимость.
До этого Варя усердно прятала свою находку. Варя думала, что её будут ругать за хранение покойников под кроватью.
Но Алла Федоровна не стала кричать. Она лишь крепко прижала Варю к себе.
- Как ты будешь жить без меня?
Алла Федоровна вскоре забыла про зловещие фотографии. В городской больнице ей поставили диагноз - онкология. Алла Федоровна позвонила отцу Вари. Тот пообещал приехать и забрать дочь к себе.
После смерти мамы люди из опеки увезли Варю в школу-интернат. Это был огромный комплекс с отремонтированными классами и современным спортивным залом. На закрытой территории располагались спальные корпуса, столовая, баня, лазарет и даже собственный скотный двор.
В спальне у каждого воспитанника стояла добротная кровать и тумбочка, где Варя спрятала шкатулку с фотографиями мертвецов.
Спать Варя не могла. Её соседки по комнате, едва коснувшись подушек, мгновенно засыпали. Учеба и шумные игры высасывали из них энергию. Сил, чтобы болтать, не оставалось. В тишине Варя часами стояла у окна, неотрывно глядя в одну точку. Иногда за стеклом появлялись покойники, которых похоронили совсем недавно. Они выглядели пугающе свежими, со следами румянца на щеках. 
Город стремительно рос. Свободной земли не хватало. Местное кладбище было забито до отказа. Оградки стояли впритык, могилы теснились одна к другой. По ночам покойники выбирались наружу, чтобы размять затекшие в тесных гробах ноги.
Проскользнув между ржавыми прутьями железных ворот, мертвецы разбредались по городу. Далеко не все они были безобидными. Некоторые специально пугали Варю. Широко разевали рты, вырывали собственные зубы и бросались ими.
Варя громко плакала. Её слышал ночной воспитатель.
«Опять не спишь?» Ночной воспитатель укладывал Варю обратно в постель, бережно подтыкая одеяло. Он знал, что девочка недавно потеряла мать. «Это большое испытание остаться одной», - говорил пожилой человек.
Однажды ночью с той стороны стекла появилась мама. Она долго и безмолвно стояла в лунном свете и грустно смотрела на Варю. А потом она пожаловалась:
 – Доченька, транспорт не ходит. Пришлось пешком. Ноги замерзли. Сколько времени шла, не помню.
Мама выглядела на удивление бодрой – а ведь перед самой кончиной она страшно исхудала, глаза её запали, а губы вытянулись в ниточку.
Варя открыла окно. Спальня находилась на втором этаже. А мама просто парила в воздухе.
Покойники могут зависать так подолгу. Мертвяки не устают. Порой от избытка мертвой энергии они начинают крутиться. Вертлявые могут напасть. Укусят. Набросят удавку. Но хуже всего, если на спине одного мертвеца восседает другой мертвец и он бурого цвета, - тогда плохи дела для живого. Вдвоем они легко повалят навзничь и побьют.
Варя изучила многих покойников. Редкий из них истончал приятный аромат. Но от мамы пахло хорошо – в спальню ворвался свежий запах травы.
- Доченька, они хотят забрать тебя. Они знают, где ты. Движутся сюда.
- Мама, кто придет за мной?
- Покойники с фотографий. Зря мы тогда их не сожгли. 
- Мама, что теперь будет?
- Не волнуйся. Беду можно отвести. Варя, зарой фотографии у школьного забора, и чужаки не смогут переступить черту. Забор – это не просто ограждение. Забор служит границей, разделяющей миры.
Школа-интернат находилась за высоким забором. Из-за этого забора горожане даже не догадывались, что творится на внутренней территории. А там разное происходило. Интернат никогда не был тихой заводью.
- Варя, в школьном гараже стоит лопата, - продолжал мертвый голос матери. – Но сначала ты должна откопать кошку. Тебе придется сделать это, доченька.
- Какую кошку, мама?
- Ту, что закопала ваша повариха.
На днях повариха громко рыдала, её огромная грудь сотрясалась от горя. Кошку схоронили прямо под старой ёлкой. На территории интерната росли старые ёлки. Этой весной они словно умерли. Наотрез отказались расправлять свои ветви. Стояли понурые и создавали грустную картину.
«Всё из-за проливных дождей», - угрюмо объяснил завуч школы и снял пятнистую шубу.
На самом деле ёлки стали немыми свидетелями чудовищного события. Зверь в пятнистой шубе из настоящего барана напал на старшеклассницу. Никто не слышал. Она тихо упала на землю. По её щекам текли слёзы. Под деревом остались лежать дешевая резинка для волос и разбитые вдребезги мечты.
Вскоре после этого во двор интерната завезли несколько молодых саженцев. Новые ёлочки пугающе отливали неестественным синим цветом.
Повариха Клавка души не чаяла в своей белой кошке, и та отвечала ей взаимностью. На всем белом свете у них больше никого не было. В раннем детстве Клава лишилась глаза, а когда выросла, её угрюмый, грозный вид отпугнул всех женихов - замуж её так никто и не взял. Единственным утешением оставалась кошка, которая обнимала лапками лицо одноглазой поварихи. Внезапно кошка умерла. По нелепой случайности именно в день её смерти в интернатской столовой тяжело отравились несколько детей, угодив в лазарет. Учителя подумали, что в школу завезли испорченную сметану. А директор обвинил Клаву в нарушении санитарных норм. И объявил строгий выговор всей кухонной смене.
- Когда зароешь проклятые снимки, положи сверху мертвую кошку. Это обязательно. Кошка – посредник между живым и мертвым. Она остановит их. Варя, те мертвяки очень злые. Они голодные и хотят есть. Они ищут свежую кровь… - прошептала мама и полностью исчезла в предрассветном тумане.
Варя открыла дверцу тумбочки, выхватила снимки, накинула кофту и выбежала на улицу. Она подошла к гаражу, где стоял школьный автобус. Гараж был открыт, внутри – ни души. В СССР мало какое имущество запирали на ключ. Воровские девяностые ещё не наступили.
В тускло освещенном гараже сгорбленная от страха девочка не сразу отыскала лопату. Дальний угол был завален хламом: санками, лыжами и ведрами.
Худая Варя, низко опустив голову, обеими руками вынесла из полумрака тяжелую лопату. К счастью, земля под ёлкой оказалась мягкой и податливой. Девочка без труда откопала белую кошку.
Зарыв фотографии, она уложила сверху дохлую кошку, как и велела мама. Заперев замок между мирами, сама опустилась на холодную траву.
Маму хоронили в пронизывающий холод. Когда гроб засыпали землей, дрожащая Варя долго сидела у холмика. Не понимая, что делать дальше, она решила уйти в лес, чтобы остаться жить среди деревьев, но за ней приехала служба из города. Равнодушные крепкие люди силой запихнули её в машину и привезли в интернат, передав из рук в руки, словно безликую вещь.
Утро началось с шума. Зашевелился скотный двор. Просыпающиеся животные требовали еды. Из хлева донесся голодный рёв. В ту же минуту в распахнутые ворота въехал фургон с хлебом. Водитель сразу приметил застывшую у ёлки девочку с лопатой.
Днем люди в белых халатах увезли Варю. 

***
Еще в прошлом веке психиатрическую лечебницу надежно спрятали в глухой лесополосе. Последний, серый корпус, завершавший больничный комплекс, стоял у самой дороги, вдоль которой плотной стеной выстроились высокие деревья. Летом они дарили спасительную прохладу, а сенью и зимой, когда ветви обнажались, из окон приемного покоя открывался вид на проезжую часть. За стеклом текла жизнь. Бесконечным потоком мчались автомобили. А вдали были видны мерцающие городские огни. Пациенты клиники не могли оценить россыпь драгоценных камней. Их собственная реальность была разбита вдребезги. Им вводили мощные нейролептики, они гуляли в страшных снах.
Варю определили в детский корпус на пятом этаже. Сопровождающая её санитарка дважды нажала на кнопку дверного звонка. После затяжной тишины с той стороны глухо щелкнул глазок - кто-то внимательно изучил гостей, и дверь открылась. Варя шагнула в бесконечный коридор. На сиденьях стульев вдоль стен сиротливо лежали чужие детские игрушки.
По линолеуму, покачиваясь из стороны в сторону, бродила коротко стриженная девочка. Заметив Варю, она оживилась и наперерез бросилась к новенькой.
- Игрушек много, а играть не с кем. Здесь все психи, – девочка грустно посмотрела на Варю. - Хорошо, что тебя привезли.
Под глазом у неё был большой желтушный синяк. «Их тоже бьют», - уныло подумала Варя.
- Я сама ударилась! – широко улыбнулась девочка, словно без труда прочитала чужие мысли. Повиснув на крепкой ноге пожилой санитарки, она заканючила:
 – Положите новенькую в мою палату.
- Нюра, отстань. Как врач решит, - отмахнулась та.
Так Варя узнала, что больничную девочку зовут Нюрой.
- А где все? – спросила Варя у санитарки.
В ранний час в коридоре никого не было, кроме Нюры.
- Дети ушли на занятия. Сегодня рисуют красками. А нам к доктору. Доктор опытный. Во всем разберется.
Врач оказался на редкость любознательным. Он мягко принялся выяснять, чем Варя любит заниматься. Варя доверилась ему и выдала все свои секреты. После часовой беседы доктор определил Варю в палату, где уже была девочка Нюра.
- У тебя тоже шизофрения? – обрадовалась Нюра. – Не переживай. Ты не больная. Здесь всем ставят этот диагноз. Они просто не знают, что с нами делать. У тебя галлюцинации?
- Я вижу мертвецов. Они болтают со мной, —тихо произнесла Варя.
- Повезло, – протянула Нюра и заговорщицки махнула рукой в сторону стекла. – Вон там, видишь, морг. Будет с кем поговорить. Но тут умирают редко.
Нюра подтолкнула Варю к окну с железной решеткой. Сквозь стальные прутья виднелся клочок неба и приземистое желтое здание. Какой-то человек, сутулясь, быстро шагал вдоль его стены.
- Нравится? – спросила Нюра, заглядывая Варе в глаза.
- Как наша булочная.
Местные жители обожали ту старую булочную. У хорошего окошка можно было впиться зубами в теплый хлеб. С хрустом отламывать горбушку голыми руками. Местные власти уже давно грозились снести старое здание, но всё никак не решались, словно предчувствуя, что вместе с булочной исчезнет последнее тепло.
Нюра благожелательно улыбнулась.
-  Я про нашу палату. Посмотри, у нас даже цветы есть. 
У Нюры были крупные, резкие черты лица и хрупкое тело. Она выглядела абсолютно расслабленно и просто пыталась поддержать разговор.
Действительно, на столе зеленел цветок в горшке, а рядом лежали письма от родных.
- Цветок здесь живет всегда. А вот я – нет, – пояснила Нюра. – Меня скоро выпишут домой. А у нашей санитарки есть коробка с шашками. Играешь в шашки?
Варя улыбнулась. Здесь, в больнице, нашлась девочка, которая хотела с ней дружить.
Варя часто проводила время в одиночестве.
 При жизни мама сильно из-за этого страдала. «Варя, перестань. Не говори им то, что видишь, – просила она.  – Дети не хотят знать час своей смерти. В этом нет никакого смысла». 
Мама обладала бесконечным терпением. В ней была неисчезающая любовь. Все свободное время она проводила с дочкой. Им было хорошо вместе.
А папа передавал для Вари куклы.
- В семьдесят лет ты повесишься, – буднично обронила Варя, глядя на новую подружку. 
Нюра заинтересовалась, поддалась вперед: 
- Кто тебе это сказал?
- Твой дедушка.
- Докажи.
-  Он среднего роста. Худощавый. У него серые глаза и добрая улыбка. Ещё у него шрам на щеке.
 Нюра внимательно слушала, не перебивала. Согласительно кивала.
Варя продолжила:
-  Прямо сейчас твой дедушка висит с той стороны окна. Прильнул к стеклу. Насупился. Ему не нравится, что ты в больнице.
Нюра уставилась в окно. Там, внизу, санитарки на скрипучих тележках везли обед в детский корпус. Садовник курил у дерева.
- Не врешь про мою смерть? – спросила Нюра. 
- Существует Черная книга, - прошептала Варя, и её глаза лихорадочно загорелись. – Она огромная, больше, чем само небо. Смерть красными чернилами вписывает туда роковые даты. Едва младенец появляется на свет, она тут же заносит на страницу обе даты. Ты не сможешь прочитать книгу. Я не смогу.
- Я хорошо читаю, – не согласилась Нюра.
- Эта книга находится на том свете. 
- Вот оно что.
Нюра равнодушно отвернулась и встала спиной к окну.
-  Варя, слушай, лучше никому здесь такое не говори.
Нюра была старше. Училась в пятом классе. По уважительной причине часто пропускала уроки.
- Почему нельзя говорить?
–  Будут проблемы. На нашем отделении есть секретная комната, её открывают только глубокой ночью. Все дети боятся этой страшной комнаты. Ты ведь не хочешь туда попасть?
- А что в ней? – затаив дыхание, спросила Варя.
- В той комнате хранятся опасные, острые инструменты, - Нюра понизила голос до шепота. – По ночам оттуда доносятся странные звуки. Специальными ножами доктора повреждают мозг, кромсают тупую голову. А потом кто-то тащит по коридору тяжелую каталку. Её сломанное колесо стучит по кафелю: тук-тук, тук-тук. Я сама слышала. Ты лучше не серди своего лечащего врача. Иначе будешь бродить, как потерянная.
- Что это значит?
- Станешь похожа на приведение. Перестанешь понимать, где находишься. Совсем забудешь, как тебя зовут. Нарушится координация, начнешь спотыкаться на ровном месте. У тебя будет другое лицо, как у пожилой тетеньки.
- Кому они отдадут мое лицо?
- Я не знаю, кому... Но я тебя предупредила.
Варе понравился лечащий врач. Любознательный доктор расспрашивал про белую кошку. Он ничуть не удивился тому, что девочка её откопала. Даже понимающе кивнул. «Кошки они такие. Нужны в любой ситуации. Я позабочусь о тебе. Мы будем много общаться. Здесь никто не причинит тебе вреда».
Он отличался от тех, в интернате. Там заспанный воспитатель с глупой физиономией истошно орал: «Ты что – дура?» А одноглазая повариха Клавка с размаху влепила Варе пощечину. 
- Плохие мертвяки похищают тела, – вдруг сказала Варя.
- Зачем им тела? – шепотом спросила Нюра.
– Так они пытаюсь снова стать полностью живыми. Больше всего мертвяки любят детей. У ребенка впереди долгая жизнь. Мертвяки хотят украсть это время, чтобы успеть радоваться.
- Чур меня. Чур! – вскрикнула Нюра. – Откуда ты всё знаешь?
- Я нашла страшные фотографии. Мертвые сидели на стульях, точь-в-точь как живые. Я кормила их кашей.
- Они открывали рты?
- Я елозила кашей прямо по фотографиям.
Обе девочки дружно рассмеялись, настроение у них было отличным. Оставив мир, где их никто не понимал, они попали в лечебницу не по своей воле, а под гнетом обстоятельств. За решетками вступили в пространство, где больше никому и ничего не были должны. Здесь законы природы не имели веса. Птицы падали на землю, чтобы стать людьми. Звери бежали задом наперед. А покойники прилипали к стеклам.
- Расскажешь про свою школу? – с улыбкой спросила Нюра.
- Расскажу.
- Хорошо. Тогда я покажу тебе тайный вход в скрытый мир. Там нет живых людей. Только роботы.
Когда отец не приехал на похороны, она подумала, что он робот. Позже он не ответил на звонок. «Наверное, он тоже умер», - решила Варя. «Теперь я сирота. Никого не надо ждать».
 Ожидания выматывали.
На отделении свет всегда тушили рано.
«Когда все уснут, мы уйдём». Ещё днем заговорщицки предупредила Нюра.
Днем Варя познакомилась с другими девочками. Ни у одной не оказалось косичек. В больнице боялись насекомых.
Девочки, находившиеся в больнице, внешне были похожи на воспитанниц школы-интерната. Только эти были лучше. У них были мамы, которые приносили фрукты и вкусную еду. Соседки по палате не были жадными. Угостили Варю тем, что у них было.
Девочки из школы были злыми, и у них ничего не было.
«Я в раю», - подумала Варя.
Ещё раньше она узнала от мамы, что рай действительно существует. Находится где-то очень далеко. И с Земли его не разглядеть даже в телескопы. Умирая, мама просила Варю не плакать. Она говорила, что поселится в красивом мире, где у неё будет свой уютный бревенчатый домик и кошка.
Дети уснули быстро. Их усыпили «волшебные уколы».
- Ты что, спишь? – к Варе подскочила Нюра.
Варя с трудом разлепила веки.
-  Чего ты? Забыла? Мы же договорились, - затараторила Нюра. - Сейчас же пойдем!
Она резко стянула одеяло. У Вари оголились ноги. Тут же обдало прохладой. 
-  Санитары нас поймают, – вяло попыталась отнекиваться Варя. Ей безумно хотелось спать, но пришлось подняться: обижать Нюру не было никакого желания. Наоборот, девочка мечтала укрепить эту дружбу.
- Все празднуют. Сидят у себя в сестринской и песни орут, - ухмыльнулась Нюра.
Варя прислушалась. Действительно, откуда-то издалека доносилось нестройное женское пение.
 - Нам в коридор не надо, - продолжила Нюра. - Мы из палаты не выйдем. Тут постучим. Нас должны услышать. Будем колошматить изо всех сил. Роботы прямо за дверью не стоят. Нужно твоё согласие.
Варя кивнула и получила в нос. С горохом упала на пол. Но на отделении этого никто не услышал.
Седьмого марта женщины пили спирт. Спирта было много. Питьевой воды мало.
Варя закрыла глаза и была не в силах пошевелиться. Худенькая, хрупкая Нюра в моменты острых приступов шизофрении преображалась. Мощный выброс адреналина пробуждал в её теле скрытые резервы, делая девочку пугающе сильной. Несколько дней она тайно прятала таблетки, а потом смывала их в унитаз. Её состояние «улучшилось». Она вспомнила, что за дверью её ждут биороботы. Уйти к ним можно только ночью.
Пока Варя неподвижно лежала на полу, Нюра какое-то время стояла над ней. Затем разбежавшись, она со всего размаху ударилась головой о стену. С большим трудом пробормотала: «Это я. Со мной Варя. Роботы, откройте».
***
Варя словно влетела в чужой, пугающий мир. Под ногами горела земля, но этот огонь был призрачным - пламя не обжигало ступней. Девочка шла вперед, кожей чувствуя, что за ней пристально следят. Между высокими стволами деревьев прятались уродливые мохнатые существа, от которых остро несло бензином. Мертвецов поблизости не было, но где-то в глубине чащи что-то неумолимо разлагалось - издали отчетливо потянуло удушливой гнилью.
«Куда же я попала? Что это за место?» - пронеслось в голове у Вари.
Таящиеся за деревьями монстры оскалились, обнажив кривые желтые зубы. Варя понимала, если они дотронутся до неё, она погибнет. Превозмогая страх, она выкрикнула:
- Что вам надо от меня?
- Не изображай из себя дурочку, - эхом отозвался их яростный хор. - Ты способна видеть!
Они стояли на разных участках этого пространства. Переговаривались на расстоянии, не приближались друг к другу, поскольку взаимно не доверяли.
- Кто вы? - спросила девочка, оглядывая волосатых монстров.
- Мы – твоя команда.
Эти странные существа из неведомой расы выглядели могучими. На лбу у каждого горел лишь один глаз, а ушей не было вовсе. Они слышали кожей, чутко улавливая малейшие вибрации изломанного пространства. Осязали саму ткань реальности, которая истончалась и шла невидимыми волнами от каждого детского страха.
- Ты получаешь от нас информацию, - продолжали они. - Тайные знания мы передаем тебе через скрытые знаки. Но пока ты не понимаешь, как пользоваться этой силой. Ты не умеешь читать подсказки судьбы и раз за разом совершаешь одни и те же ошибки.
- Научите? – с надеждой спросила Варя.
- Перешлем инструкцию. В ней подробно описано, как разгадывать знаки. Ты должна освоить это, иначе ты умрешь.
Незнакомцы мучительно раскрыли рты, силясь глотнуть хоть каплю воздуха. Призрачный воздух был спертым, тяжелым, как возле утопленника. Однажды Варя увидела такого покойника. Его тело распухло и страшно посинело. А из безобразного рта торчал толстый язык. Тот несчастный утонул в понедельник. По понедельникам нельзя погружаться в воду с головой. В этот день бассейны, ванны и озера таят в себе смертельную опасность. Понедельник – это день Луны, а в лунные дни стоит избегать суеты и держаться подальше от глубины.
- Когда получу от вас письмо? - с волнением спросила девочка.
Существа проигнорировали её вопрос и быстро перевели беседу на другую тему. 
- Если ты способна идти, шагай, но никогда не торопись, - раздался последний наказ. - Будешь мчаться на предельной скорости - быстро сломаешься.
В ту же секунду циклопы бесследно растворились в воздухе. Приунывшая Варя испуганно огляделась по сторонам. Казалось, во всем огромном мире она осталась совершенно одна. В блеклом небе не было птиц, не плыло ни единого облачка, но в безветрии витала удушливая тревога. Девочка кожей чувствовала скорое приближение плохих новостей.
«Может, где-то здесь есть живые люди? Или хоть бы мертвецы? – тоскливо подумала Варя. - Я бы спросила у них, как называется этот край».
Она совершенно не понимала, где находится.
Внезапно впереди повалил густой дым, а следом вспыхнуло и само пламя – костер словно вывалился из невидимых складок пространства. Реальность вокруг сжалась, точно бумажный лист, сложенный гармошкой. В этой безумной геометрии чужие миры и далекие события будущего насильно приближались, сдавливая настоящее.
У огня наблюдалась подозрительная активность. Оттуда долетал неразборчивый гул.
Чтобы выяснить, кто именно сидит у костра, Варя рискнула и подошла ближе.
У пламени копошились существа с крошечными детскими ручками и ножками, но с абсолютно нечеловеческими лицами. Их уродливые лица покрывал мягкий желтый пушок. Желтое со временем должно почернеть.
 Заметив гостью, монстры зловеще оскалились.
- Девочка, что ты тут делаешь?  Мы так удивлены, что у нас глаза на лоб полезли.
Один резко вскочил со своего места и бесцеремонно потрогал Варю за лодыжку, пока остальные замерли в ожидании.
От этого чужого, противоестественного прикосновения по коже Вари пробежал леденящий озноб. Она и представить не могла, что ей станет так страшно; её сердце забилось в бешеном, рваном ритме.
- Ты такая мягкая! Ты почти живая, - пробормотал он, принюхиваясь. – Глядите, у нее на ноге царапина, а на голове - шишка. Такую шишку лучше никому не показывать.
Незнакомец высоко подпрыгнул, жалостливо заглянул Варе прямо в глаза и причудливо улыбнулся:
- Поразительно! Ты ещё дышишь!
Существо было намного ниже Вари, но обладало преимуществом: этот коротыш мог неестественно высоко прыгать, левитировать, парить в воздухе и мгновенно перемещаться с места на место. При этом от него удушливо несло резкими специями.
Переведя дух, он обратился к своим собратьям:
– Вернуться назад у неё не получится. Что будем с ней делать?
- Необычный случай. Полуживая, – глухо ответили те.
Вокруг стало невыносимо зябко, воздух промерз, как в лютый зимний мороз. Варя шагнула было вперед, желая погреться у костра, но её тут же осадил резкий выкрик:
-  Что это у тебя на уме? Стой, где стоишь, пока не загорится красная лампочка!
- Куда я пришла? –  растерянно спросила Варя.
- А куда ты шла? – передразнили её голоса. Существа косо, с издевкой поглядывали в её сторону. – Почему покинула зону комфорта? Где ты оставила свою скорлупу?
Сущности, подхихикивая, глупо рассмеялись. Смотреть на это безумие со стороны было весьма странно.
Варя вдруг вспомнила, что уже видела похожих существ на старинном полотне. Какой-то средневековый живописец изобразил увядающий город и нарядных крошечных бесов, безмятежно гуляющих по живописным улочкам. Они щеголяли в крохотных парчовых камзолах, затейливо расшитых золотыми нитями, а их рогатые головы венчали шутовские красные колпаки, с которых при каждом шаге зловеще срывалась похоронная музыка. Ещё тогда Варе казалось, что нарисованные черти на самом деле живые: они еле заметно шевелились на холсте, открывая подвижные рты. Нарисованные черти бесчинствовали, осыпали прохожих оскорблениями и задавали дурацкие вопросы.
Варе пришла в голову мысль: она умерла и попала в ад.
Мама при жизни говорила, что ад существует. В аду полностью отсутствует время и там никогда не спят. А черти вечно заняты: они мажут свою кожу чем-то особенным – быть может, ослиной кровью - и никогда не грустят. В преисподней для них устроено вечное веселье.
Другим же приходится туго. Несчастных грешников постоянно сбрасывают в глубокие мусорные баки, а затем достают оттуда и заживо развешивают на бельевых веревках. Стоит им просохнуть, как несчастных стаскивают на землю, бьют палками, и все начинается сначала.
Черти глумились, кривлялись и выкрикивали: «Вы носили пухлые лица. Ваши щеки раздувались от тщеславия. Толстые сальные губы жрали чужое».
В чужом мире черти визжали ей прямо в уши. На фоне адского шума в мыслях ожил образ покойной матери.
Мама не могла спать по ночам. Пыталась забыться хоть на короткое время. Ненавистное, истонченное раком тело ежеминутно испытывало её дух на прочность.
«Где же просвет?» - обреченно вздыхала мама.
Дела тогда шли совсем плохо. Болезнь оказалась настоящим, жестоким противником.
Воспоминания о маминых страданиях оборвались. Реальность вокруг Вари окончательно потеряла былую прочность. Камни у костра пошли уродливыми трещинами.
Изображения вокруг меркли, четкой картинки больше не было. Эфир лихорадочно вибрировал. Варя окончательно усомнилась в подлинности этого места. Мимо её лица бесконечным потоком проносился хлопьями серый пепел. Нарастало удушливое убеждение, что она провалилась в ад.
Черти подслушали эти беззвучные мысли и оглушительно загоготали:
- Какая веселая девочка!
Их животы затряслись от глумливого смеха, и Варя с ужасом заметила, как у бесов на поясах раскачиваются склизкие свиные языки.
 - Это пространство безгранично и многомерно, здесь всё – твоё! – закричали они, перебивая друг друга. - Ты здесь способна на всё, и твоя воображаемая реальность может быть любой! Хочешь пить грязную воду - пей. Но вода может стать и чистой, если ты научишься держать в чистоте собственный ум. Здесь, на туманных перекрестках, посреди беспамятства ты сама выбираешь: подчиниться кошмару или полностью переписать страницу силой собственной воли. Каждая мысль в этом мире мгновенно становится твоей судьбой. Тут нет палачей, кроме тех, кого ты сама наделила властью над собой. Выбор всегда за тобой.
- Какое у меня сейчас лицо? – испуганно спросила Варя.
- Любое, – незнакомцы закивали, безумно скалясь. – В тебе - игра. Ты и сама – это игра. Мы – лишь твои персонажи. Мы просто вылезли из твоего подсознания. Мы полностью зависим от тебя.
Внезапно пламя с шипением оборвалось и огонь полностью потух. Тьма накрыла мир.
- А-а! Что ты надела?! – в ужасе взвыли существа. – Немедленно верни костер! Примени волю, Варя. Ты – та, кто поддерживает стабильность этого пламени. Без него мы здесь просто замерзнем! Ничего не сокращай, пламя должно бушевать в полную силу, костёр обязан быть огромным!
- Что было здесь до меня? – спросила Варя.
- Ой, лучше не спрашивай… - запричитали коротыши.
- А я спрашиваю!
Из темноты донесся сбивчивый шепот:
- Пока ты была румяной на том свете, у нас не существовало ни неба, ни земли. Даже тесто никто не катал. Была лишь бесконечная пустота. Но стоило тебе крепко уснуть, как здесь появился песок и стало жарко. Мы смогли увидеть сами себя. Попробуй осознать это. Ты уже взрослая и достаточно сильная, чтобы принять свою природу.
- А туман здесь был?
В тумане пряталась главная тайна. Оттуда слышались чьи-то крики: «Тело холодное! Пульс нитевидный».
Черти сникли, сжались, втянули головы в плечи и уставились в землю – точно нашкодившие школьники. Хорошо, что Варя их не видела.
- А где ад? – спросила Варя у притихших сущностей.
Черти дружно замотали головами и принялись убедительно доказывать, будто никакой преисподней не существует. Они уверяли, что ад придумали сами люди, безумцы-шизофреники, чьё сознание слепо бродит по разным уровням великолепной игры. У шизофреника нет фонаря. Он не видит границ. И уходит в чужие миры всё дальше и дальше.
Варя робко потрогала свою голову. С ужасом она обнаружила, что на ней полностью отсутствуют волосы - кто-то начисто сбрил её косы. Вместо привычных прядей на затылке ощущался лишь грубый, пропитанный чем-то кусок ткани.
- Ты сильно ударилась головой, - глумливо ухмыльнулся один из коротышей. - Лежишь на ледяном полу. Дежурные санитары пьют. Тебя найдут только утром.
- Мертвую? – тихо спросила Варя.
- Пока не понятно, - честно ответили черти. - Ночь будет долгой. Если пролежишь на кафеле до рассвета, вернуть тебя к реальной жизни будет почти невозможно. Это факт.
Мир вокруг окончательно потерял всякий смысл, распадаясь на безумные осколки. В густой дымке туда-сюда носились матросы, держа в руках деревянные лодки. Посреди этого хаоса красиво и плавно кружилась балерина. Она казалась живой.
Варя бросилась бежать от потухшего костра.
- Эй-эй! Ты чего это надумала? Документы еще не оформлены, мы не дадим тебе сбежать! – издалека, сквозь плотный туман, отчетливо донеслись разгневанные голоса. - Скоро ты перестанешь воспринимать время. Его ощущают только живые. Время – это великая сила. А мертвому сердцу оно больше без надобности.
Черти мгновенно нагнали Варю. Они подбежали со всех сторон, больно ущипнули и весело, издевательски засмеялись. Эти шустрые коротыши становились совершенно невыносимыми: они бешено запрыгали и заскакали вокруг неё, сужая круг.
Внезапно во тьме вспыхнул ослепительный, режущий глаза свет. Варя увидела, что на земле повсюду валяется разбитая вдребезги фарфоровая посуда. Законы этого мира снова вывернулись наизнанку: острые осколки сами собой поднялись в воздух и со звоном склеились в единое целое. Восстановив прежнюю форму, чашки и блюдца опустились на невесть откуда возникший стол, ломящийся от лакомств.
Черти с визгом расселись вокруг этого пиршества на крошечные стульчики. С диким чавканьем они начали запихивать когтистые пальцы в пышные пирожные, а затем жадно слизывали жирный крем прямо с рук.
- Вы что… дети? – оторопело спросила Варя.
- Ещё не выросли! – радостно завопили они. - Мы постоянно веселимся. Мы никогда не работаем. А что из нас получится в финале этой игры - мы и сами не знаем!
Сущности потешно зашевелили красными ушками, завиляли тоненькими хвостиками. 
– А где ваши родители? – спросила Варя.
- В самой середине мира переворачивают мертвяков. Следят, чтобы у тех не образовались пролежни. Здешние мертвяки – они почти как живые, просто очень больные.
Едва Алле Федоровне поставили диагноз, её тут же положили в больницу. Там было полно лежачих. За ними никто не ухаживал, и кожа у них потихоньку загнивала. Больничные санитарки были наглухо глухими и не слышали, что несчастных нужно переворачивать.
В палате пахло мочой, гарью и гнилью.
 – Увези меня домой, – попросила Алла Федоровна.
Сосед Николай навещал её часто - приезжал на автобусе, с собой брал Варю. Пока Алла Федоровна была в больнице, девочка жила у него, в большом доме, где было много комнат и всегда пахло свечами.
Нервы у Николая были не железные. Видел, как она мучается, и сдался. Понимал, что автобусом лежачую больную не довезти. Раздобыл телегу. Погрузил Аллу Федоровну. Укутал одеялами. А старую кобылу потащил под уздцы.
Добрались к ночи.
- Успела, - тихо произнесла Алла Федоровна.
 Николай уложил её в постель, помассировал ноги и спину. Она впервые улыбнулась.
Сосед приходил каждый день: кормил Аллу Федоровну и Варю, ставил уколы, предлагал забрать девочку к себе.
- У Вари сильный характер. Она научится за мной ухаживать, – отвечала Алла Федоровна.
Варя научилась. Протирала ей лицо холодным полотенцем. Носила «утку». Помогала переворачиваться с бока на бок. Алла Федоровна мучилась недолго, ушла быстро. Перед смертью наказала: «Следи за домом, Коля».
Николай закрыл дверь на ключ.
В день похорон хлынул тяжелый ливень. Капли дождя бешено стучали по закрытой крышке гроба.
По накрытому столу застучали липкие черные капли. Зефир, крем, пирожные – все вмиг превратилось в непотребную жижу. 
С писком черти отскочили от испорченного стола и шарахнулись вверх.
- Говорят, что у вас есть Черная книга, – обратилась Варя к чертям.
Теперь она точно знала, кто перед ней. Чтобы подняться в воздух, нужно быть либо мертвецом, либо чертом. 
- Какая книга? – черти переглянулись. – Не слыхали про такую. Нет у нас ничего. Мы ничего не знаем и не обманываем тебя.
Но они лгали. Сами спрятали её. Закидали прошлогодней прелой листвой. Присыпали сверху жирными могильными червями. Сами обстоятельства диктовали им это. Варя ни в коем случае не должна была увидеть Черную книгу. На её страницах была записана реальная дата смерти.
Впрочем, эти существа никогда не говорят правды. Их главное правило: ложь ради лжи.
- С каким покойником хочешь побеседовать? – неожиданно спросили черти. – Тут покойники главные. А черти так, на побегушках. Смолу сварят. Дрова колют. Варя, произнеси имя любого родственника.
- Я хочу услышать маму. Её зовут Алла.
 Голос зазвучал с помехами.
- Варя, это я. Мама.
- Мама, почему я здесь? 
- Ты открыла не ту дверь. Злые мертвяки с тех фотографий запутали тебя. Варя, ад существует. Но из ада можно выбраться.
Черти заголосили: «Зачем?! Ты ведь из школы-интерната. Двенадцать девочек в одной узкой спаленке. Без игрушек. Без детских книг. Хочешь назад, в свое трудное детство? Сиротам по праздникам раздают дешевые пряники. Прежде, чем съесть пряник, вы ведете беседу с его душой. Еще вы рассказываете друг другу страшные сказки. Мы все знаем! Черти всегда рядом с обиженными. С одной стороны – черти. С другой – ангелы. Равновесие – это закон гармонии.
Варя размазывала слёзы по лицу, а черти, упиваясь её слабостью, продолжили:
- Вы ведь любите истории про черные гробы на колесиках? Мы их тоже любим. Пустые гробы разъезжают по поселку и останавливаются у домов, где живут пьяницы. Это вам, детям, страшные истории кажутся выдумкой, а для нас – всё это правда.  А помнишь, Варя, сказку про черного жениха?
Черти наперебой стали рассказывать сказку, которую Варя уже когда-то слышала:
- Жил-был черный жених - весь темный, точно вымазанный сажей, с головы до ног. Был он то ли заколдованным принцем, то ли проклятым дровосеком. Однажды под Новый год принес он своей невесте странный подарок – черную ёлку с кроваво-красными шарами. Поставил её прямо у кровати. Невеста его лежала неподвижно, не вставала: была она при смерти, а губы её совсем побелели. Дотронулась девушка слабой рукой до красного шара - и губы её тут же налились багрянцем. Сама она сделалась румяной, легко поднялась с постели и спешно вошла внутрь черной ёлки, словно там её кто-то очень ждал.
Испугался черный жених. Стал проклинать себя. Принялся трясти дерево. Но девушка не вышла - осталась там. Внутри этой ёлки была настоящая жизнь. Но не такая, как в реальности, а куда более привлекательная, без наказаний и испытаний. Только всё там было черным-черно, но ничего не сливалось. Всякая вещь имела свой четкий контур.
Жених от горя мгновенно стал седым и долго не мог поверить в то, что случилось. А потом взял эту черную ёлку, утащил с собой и посадил у себя в огороде. С тех пор раз в год, аккурат под Новый год, из черной хвои выходит живая девушка. Они обнимаются, ведь им удалось сохранить любовь. Об одном лишь сожалел мужчина - что род не продолжится. И не знал он, что сам давно умер, и это был его прекрасный сон.
- Варя, ты умерла, – вкрадчиво сказали черти. – Спи, Варя. Спи. Мы не будем смеяться над тобой. Не станем подвешивать вниз головой. Мы ведь не мучаем детей.
Варя почти уснула.
- Варя, очнись! – сквозь пелену услышала она голос мамы.
Варя вздрогнула.
- Ступай вперед. Ты всё еще существуешь. Покойник – это всего лишь условное обозначение. На этой частоте повсюду гарь. Гарь любого введет в отчаяние. Не сдавайся, Варя.
- Не сдамся, мама.
Варя изо всех сил боролась с желанием снова уснуть, а мама громко продолжала:
- Первый признак того, что ты вышла на новый уровень: всё начнет вибрировать в едином ритме, появятся яркие краски. Варя, у тебя богатое воображение. Твои фантазии не знают границ. Ты сама напишешь красивый мир. Нарисуешь невероятное приключение. Ты очень талантливая девочка!
Черти переглянулись и сердито зашипели:
- Мы не понимаем, как она прорвалась к нам через закрытую дверь. Мы в шоке. Надо повесить замок.
Черти обступили Варю и крепко, удушливо обняли её:
- Варя, мы ведь не жестокие и не причиним тебе вреда. Зря нас считают монстрами. Мы не станем опрокидывать на тебя стакан с водой. Не будем свистеть тебе в уши. Мы даже не хотим использовать твои коленные чашечки вместо барабанов. Варя, ты нас слышишь?
Девочка не смогла вымолвить ни слова.




- Варя, найди дерево с лентами, – тихо, издалека, попросила мама. – У его корней увидишь холмик. Мы всегда заботились о нем. Каждую весну вязали новые, чистые ленты на ветви. Берегли его дерево.
Голос мамы резко оборвался.
- Не ходи в лес! – злобно зароптали черти. – Девочка, зачем тебе всё знать? Садись лучше в тачку, покатаем.
На её дне была насыпана желтая, сухая солома, пахнущая гробовым подвалом. Но белые ленты, бешено развеваясь на ветру, неодолимо манили Варю в глубь чащи. Преодолевая липкий страх, она подошла к высокому, старому дубу и принялась судорожно разрывать ногтями землю. На самой глубине пальцы наткнулись на что-то твёрдое. Это был крошечный, насквозь погнивший детский гробик – тайное, не отпетое захоронение. Варя потянулась, чтобы открыть крышку и посмотреть, кто же спрятан внутри, но стоило ей коснуться старых досок, как мир вокруг раскололся.
Она очнулась в хирургическом отделении. Врачи её успокоили, что перелома костей черепа нет. После короткого курса терапии её перевели обратно. Когда Варя вернулась в свою привычную палату, Нюры там не было.
В психиатрической клинике Варя провела долгие три месяца.
Из больницы Варя вышла притихшей, но относительно здоровой. Кое-как окончила школу, и тут в страну ворвалась перестройка – безумное время. Те, кто ещё вчера лежал в лечебницах, вдруг обрели голос и стали упрямо вещать о духах и предсказаниях.
Преодолев чиновничьи преграды, она открыла собственный салон. Теперь четыре раза в неделю на улице Ягодной, в доме 25, выстраивалась очередь из желающих узнать судьбу. Стряхнув с себя позорную бедность, Варя приобрела жилье в собственность.
***
Виктор отсидел свой срок от звонка до звонка. Там, на зоне он дважды вешался в туалете, резал вены заточенной ложкой, но его каждый раз вытаскивали с того света. После очередной попытки седой тюремный врач пригрозил: «Еще один такой фокус, парень, и ты навсегда поселишься в психушке. Поверь мне людьми оттуда не выходят».
Старик в былые годы сам работал в закрытой психиатрической спецбольнице и изнутри знал эту гнилую систему. Выжить там мог либо законченный маразматик, либо окончательно свихнувшийся параноик. Тот, кто переступал порог сумасшедшего дома, сам неизбежно становился психом.
Обезумевшие смотрят на мир с закрытыми глазами. Те, кто потерял человеческий страх, видят реальность в изломанном, перевернутом виде. Для них деревья растут ветками вниз, глубоко в преисподнюю, а крыши домов смотрят прямо в сырую землю.
После тюрьмы Виктор вернулся в коммуналку. В комнате был ржавый гвоздь в стене, скрипучая раскладушка да старое, покрытое пылью зеркало. На раскладушку он бросил одеяло, которым поделился сосед.
«Ничего. Обживусь», - подумал Виктор, оглядывая стены.
За годы отсидки комнату, доставшуюся от покойной матери, могли отобрать, но соседи по квартире были людьми ленивыми. 
Когда-то у Виктора была семья. Жена, дети. Он работал в школе учителем. Жена была им недовольна. Вечно упрекала, что он не способен принести в дом ничего путного. Через четыре года скандалов семья распалась. Переехав в коммуналку, Виктор сорвался и стал пить. Из школы его выгнали. До самой тюрьмы он перебивался случайными заработками и отчаянно спивался. Как-то в пьяном угаре умудрился залезть в ювелирный магазин, там и уснул. Виктору дали семь лет.
Выйдя за ворота зоны, Виктор твердо решил, что начнет новую жизнь. А там, глядишь, и женится. Ведь есть же на свете добрые женщины. С большим трудом ему удалось устроиться продавцом в вино-водочный магазин, судимых никуда брать не хотели. На смену Виктор приходил в чистой рубашке. Стирал каждый день. Сушил на веревке, протянутой из угла в угол прямо через комнату. 
Размеренная жизнь вполне его устраивала, пока однажды в зеркале он не увидел чужака. У того были сильные, наглые глаза, и двигался он совершенно самостоятельно. Незнакомец не повторял движений Виктора - он крутил головой, как ему вздумалось. Виктор побледнел, но особо не испугался. На зоне ему день за днем приходилось побираться через «черный лес», кишащий чудовищами, так что история с отражением быстро забылась.
К зиме он купил приличное пальто - не на рынке, а в магазине. Для него это было огромным достижением, символом личного экономического роста. В обновке Виктор стал прихорашиваться перед зеркалом, с удовольствием разглядывая модный фасон. На него смотрел помолодевший человек. «Хорош, а?»  - подумал он и легко поправил отросшие на свободе волосы.
Вдруг зеркальная гладь обрела немыслимую глубину. Внутри возникло пространство, задвигались предметы, и прямо на Виктора, крутя педали велосипеда, стал надвигаться его двойник.
- Я скоро доеду, - пригрозил тот.
Виктор рухнул на пол прямо в новом пальто. Костей не сломал, но шишку себе набил.
Очнувшись, Виктор повесил новое пальто на вешалку и поплелся на смену. Под окном тоскливо чернел голый куст сирени. Сбросив последние листья, покрылся инеем. Старый пиджак почти не грел. Пришлось туго замотать шею пухлым шарфом. Всю ночь на работе его не покидала одна мысль: что он увидит, когда он вернется в свою комнату? В зеркале кто-то поселился. Сущность с говорильным аппаратом.
Утром оказалось, что входная дверь в квартиру распахнута настежь. Доставать ключи не пришлось. Похоже, что кто-то проветривал коридор. В этой коммуналке, где когда-то кипела жизнь, теперь остались три жильца. Три холостяка занимали по одной комнате.
Толян в восемь утра жарил картошку. Картошка пригорела, и на кухне вовсю висел дым. Толян только-только вернулся с вахты. В его комнате повсюду стояли дорожные тюки, а на топчане спала какая-то деваха.  «Где он её успел подцепить?» Заглянув в комнату к соседу, Виктор на мгновение завис. Ноги у гостьи были волосатые, а пятки грязные. Всё равно Виктор позавидовал соседу. «Для неё ведь картоху жарит».
Толкнув дверь в свою комнату, Виктор замер: у окна стоял человек в его новом пальто. Незнакомей медленно обернулся. На Виктора смотрело его собственное лицо, но искаженное и с густой бородой.
От ужаса у Виктора подкосились ноги. Пятясь, он вышел в коридор и бросился бегом на кухню.
- Там кто-то есть! – тяжело дыша, выкрикнул он.
- Чего кричишь? Это проводница с поезда, - отозвался Толян.
- В моей комнате чужой!
- Сейчас посмотрим!
Толян был решительный, а выпившим мог и на медведя пойти.
Они вместе вернулись в комнату - никого не было. Новое пальто мирно висело на вешалке - именно там, где Виктор его и оставил.
От их шума в соседней комнате проснулась деваха.
Под водочку были огурчики.
- Сидел? – без лишних церемоний спросила проводница, кивнув на Виктора.
Не дожидаясь ответа, затянула:
- Некоторые живыми не доезжают. Нахожу их потом на полках. Лежат себе смирно… А бывает, что с грохотом падают на пол. Поезд-то качает.
Проводница Анюта оказалась доброй теткой. Она полезла в потертую дорожную сумку и достала пачку пряников. Как выяснилось, Анюта была детдомовской. Двенадцать девочек в одной узкой спаленке, без игрушек и детских книжек - так прошло её детство. По праздникам им раздавали дешевые пряники. Прежде, чем откусить кусочек, дети разговаривали с душой пряника. А по ночам шёпотом рассказывали друг другу страшные сказки.
Особенно они любили истории про черные гробы на колесиках. Каждую ночь в этих байках всплывали новые детали - сюжет менялся в зависимости от настроения рассказчика. То пустые гробы разъезжали по поселку, останавливаясь у ветхих изб, где жили пьяницы. То в этих черных ящиках находили пристанище бродячие черные кошки, спасаясь от осенних дождей и холода, ведь там всё же лучше, чем на сырой улице.
Истории не казались выдумкой. Чтобы сказки звучали правдоподобно, дети приукрашивали их душещипательными подробностями. Настоящая красота всегда скрывалась в мелочах.
Особенно детям нравилась эта сказка.
- Жил-был черный жених - весь темный, точно вымазанный сажей, с головы до ног. Был он то ли заколдованным принцем, то ли проклятым дровосеком. Однажды под Новый год принес он своей невесте странный подарок – черную ёлку с кроваво-красными шарами. Поставил её прямо у кровати. Невеста его лежала неподвижно, не вставала: была она при смерти, а губы её совсем побелели. Дотронулась девушка слабой рукой до красного шара - и губы её тут же налились багрянцем. Сама она сделалась румяной, легко поднялась с постели и спешно вошла внутрь черной ёлки, словно там её кто-то очень ждал.
Испугался черный жених. Стал проклинать себя. Принялся трясти дерево. Но девушка не вышла - осталась там. Внутри этой ёлки была настоящая жизнь. Но не такая, как в реальности, а куда более привлекательная, без наказаний и испытаний. Только всё там было черным-черно, но ничего не сливалось. Всякая вещь имела свой четкий контур.
Жених от горя мгновенно стал седым и долго не мог поверить в то, что случилось. А потом взял эту черную ёлку, утащил с собой и посадил у себя в огороде. С тех пор раз в год, аккурат под Новый год, из черной хвои выходит живая девушка. Они обнимаются, ведь им удалось сохранить любовь. Об одном лишь сожалел мужчина - что род не продолжится. И не знал он, что сам давно умер, и это был его прекрасный сон.
Во взрослой жизни проводница Анюта сохранила любовь к дешевым пряникам и жутким сказкам. Разве можно было её удивить рассказом про зеркальную сущность?
- Ты не волнуйся. Ступай на Ягодную 25 – сказала она Виктору. -  Адрес только не перепутай. Дай я тебе сама запишу.
Виктор положил в карман клочок бумаги. Особой нужды в записке не было – адрес и так намертво врезался в память.
В очереди вокруг него стояли тонущие. Время тянулось долго и мучительно. Внезапно кожу прошил сильный зуд. Рука нестерпимо зачесалась. Виктор закатал рукава рубашки, провел пальцем по старым шрамам, а затем стал неистово раздирать плоть.
Лицо соседки по скамье побагровело от отвращения.
- Терпеть не могу чесоточных! – брезгливо бросила она и пересела на другой край.
Виктор подумал, что ему лучше уйти. Стоило вернуться домой и лечь спать - ночью снова нужно было выходить на смену. Но тут дверь в приёмную отворилась. Виктор увидел красивое женское лицо и понял: его приглашают.
- С чем пришли? –  тихо спросила ясновидящая.
- Я вижу себя со стороны, - признался Виктор. - Я сошел с ума?
- Не все люди с порезами на руках - психи, - ответила ясновидящая Варя.
В свое время, лежа в психиатрической больнице, она насмотрелась на девочек с изрезанными запястьями. Те стыдливо прятали руки в рукавах больничных халатов. В больнице Варя узнала о насильниках, развратниках, сладострастниках, ломавших детские жизни.
-  Вам стоит показаться врачу, - Варя кивнула на его расчесанную руку. - У вас раны воспались.
В тот же миг в её глазах мелькнуло что-то бесовское. Она опустила взгляд.
Посетитель со шрамами не касался земли. Между старыми досками пола и подошвами его обуви оставался небольшой, едва заметный зазор.
- Виктор, не все мертвые способны принять собственную смерть, - тихо произнесла Варя. – Многие продолжают функционировать, словно живые. Впрочем, «покойник» – это всего лишь условное обозначение.
- При чем здесь покойник? – возмутился Виктор, запнувшись на слове от подступившего к горлу ужаса.
- У вас нет причин так сильно расстраиваться, - ясновидящая вдруг жутко улыбнулась. – Ваше сознание погрузило вас в вымышленный мир.
-  Вы что, душевнобольная? – отшатнулся он.
Варя гордо выпрямилась. Её глаза лихорадочно заблестели, словно звезды. Блеск в глазах у психически больных – это реакция на крайнее, неконтролируемое возбуждение. 
Ясновидящая заговорила очень-очень быстро, едва переводя дыхание:
- Я вижу зеркальную сущность. Он намного сильнее вас. Если вы от него не избавитесь, он придет с чемоданом. Станет распаковывать вещи, обживаться, а вас выдавит из придуманного мира. Двум одинаковым лицам не бывать в одном месте. Ваш мир перейдет ему в вечное пользование. А вы станете вечным скитальцем. И помощь не придет! На той частоте нет никого – одна глухая тишина и повсюду гарь. 
- Чокнутая.
Развернувшись, он бросился вон из кабинета и со всего размаху хлопнул дверью. 
Покойники не любили слушать правду о себе. Они запирались в фантомных телах и блуждали среди декораций, которые их собственное сознание рисовало поверх пустоты. Обломки памяти выстраивали целый мир, где прохожие выглядели пугающе правдоподобно, словно живые. Некоторые застревали в нарисованных домах. Ходили по комнатам, пили чай и смотрели в окна, даже не замечая, что за стеклом давно нет ничего, кроме вечной тьмы.
В редкие минуты сквозь картонные стены проступал запах сырой земли. Тогда их лица искажались в ярости.
А ночью к Варе пришла мама. Она выглядела обиженной. Прошлась по комнатке, не касаясь пола, заглянула прямо в глаза и строго спросила:
- Почему не приходишь?
- Я работаю, мама.
- Варя, ты просто забыла обо мне, – покойница нервно мотнула высохшей головой, потом ласково попросила: - Деточка, привези конфет. Сладенького пососать хочется.
Утром Варя уехала в деревню. Сойдя с поезда, она сразу пошла на кладбище.
Могила матери была ухоженной - кто-то явно следил за ней. На деревянной лавке сидел седой мужчина. Что-то в его силуэте показалось до боли знакомым.
- Арсений? – негромко позвала Варя через низкую оградку.
Человек вскинул голову. На его лице отразилось облегчение:
- Варя! Я искал тебя! Где ты была?
- В аду, - ответила Варя. - Там страшно. Кругом какая-то бессмысленность. Меня спасли высокие сосны, пруд с утками и конфеты. Я находила их прямо на ветках. Я назад шла по знакам. Выбралась из ада и сразу услышала птиц. Они пели над моей головой. 
Варя перевела взгляд на соседний холмик:
-  А кто там?
- Мой отец. Он недавно умер.
Две могилки стояли вплотную, почти сливаясь оградами.
- Почему они рядом?
- Он любил твою маму. Всю жизнь только её и любил.
В памяти Вари вдруг всплыло, как Николай смазывал спину и ноги её мамы какой-то пахучей мазью.
- Варя, я катафалк купил, - произнес Арсений. - А хоронить некого. Пусто теперь в нашей деревне. Останешься, Варя?
Варя неопределенно пожала плечами.
- Твой дом целехонький, - в его словах послышались упрашивающие нотки. - Я там стены побелил. Тебе понравится.
Варя посмотрела на него в упор:
- Что за гробик в лесу? 
- Откуда ты про него знаешь?
- Видела.
- Ребенок родился мертвым. Они похоронили его в лесу.
- Какой ещё ребенок?
Арсений надолго замолчал. Было видно, что он не любил эту историю.
- Твоя мама и мой отец… они встречались в старших классах. Твоя мама прятала живот. Туго обвязывала талию полотенцем, чтобы никто не заметил. Когда ребенок родился мертвым, твоя бабушка, твоя мама и мой отец тайно отвезли его в лес и прикопали там.
Он вдруг осекся и строго посмотрел на Варю:
- Ты думаешь, Варя, ты одна видишь мертвых? Я их тоже вижу. С некоторыми разговариваю по душам.
Неожиданно Варя вспомнила слова, которые услышала в аду: «Ты умерла, Варя».
Ад всё-таки существует… Но как же ей удалось пересечь его и вернуться? В бесконечной дороге она питалась подмерзшими тыквами.
- Оставайся в деревне, Варя, – снова попросил Арсений. – Я буду навещать тебя. Ты всё ещё существуешь, Варя. Это я оставлял те конфеты на ветках.
***
Варя стояла у окна. По деревенской улице тащился катафалк с гробом. За ним покорно шли люди. Они приехали из города, чтобы сыграть свои роли - скорбящие родственники на похоронах.
Маленькая шустрая девочка вдруг замерла и уставилась на Варю в окне.
- Не смотри туда, - шикнула на неё мать, дернув ребенка за руку. - В этом плохом доме живет призрак.
Над деревней оглушительно зазвонили колокола. Варя вдруг подумала о Викторе. Как он там? Смог ли прогнать сущность? Видит ли он живой куст сирени под окном?