Ключ

Она шла по родному двору задыхаясь, тяжело опираясь на палку, потертая сумка казалась неподъёмной, хотя там и было всего-то пара пачек овсянки и пакет молока с кирпичиком черного.
Семьдесят пять, а сил совсем нет.
Вон Пугачева в её годы как скачет, а она?
Села на лавочку  возле детской песочницы чуть отдышатся и засмотрелась на кружевное золото клёна подсвеченное медовым светом фонаря.
Жизнь у всех одна, это правда, да только разная она для каждого.
Ей досталось немало: карма видно подкачала, хотя она в  эзотерику и мистику  не верила никогда– педагог это не профессия, а мировоззрение и в нём нет места всякой чертовщине.
Как-то быстро всё пролетело: наивное детство, влюблённость и недолгое глупое замужество,  отсутствие детей, в котором сама была виновата, и долгие годы работы в любимой школе.
Было всякое– и хорошее и плохое, впрочем как у всех, да она не жаловалась, покоряясь своей судьбе.
Когда её вежливо, но твердо попросили уйти на пенсию – мир конечно не рухнул, но седины прибавилось.
Очень уж больно было.
И оглушающе пусто.
До спазма в горле, до темноты в глазах.
Ничего не осталось.
Хотя нет– одиночество было при ней, за столько долгих лет ставшее уже привычным, как старые тапочки.
А еще книги, оставшиеся от отца: Чехов и Лесков, Толстой и Диккенс, Драйзер и бесконечно любимый с детства Грин.
Его миры были удивительно прекрасны и дышали той особой правдивостью, которой веришь безоговорочно.
На своих уроках литературы она рассказывала об этом детям искренне надеясь, что ее поймут.
Холодный ветер коснулся щеки, возвращая к делам насущным, качнул подвешенный плафон фонаря и тот  скрипнул будто жалуясь.
В траве рядом с лавкой что-то тускло блеснуло.
Она наклонилась, подслеповато вглядываясь, пошарила рукой,  недоверчиво разглядывая
находку.
Это был ключ. Тяжёлый, старинный, витой, из тёмной  с прозеленью бронзы.
Странно не вяжущийся с реальностью.
–От чего такой может быть?– Подумала она, разглядывая  холодящий руку узорный металл.
Хотела положить ключ на лавку, но испугалась, что его опять скинут в траву и решила устроить находку на столик в подъезде возле почтовых ящиков– вдруг хозяин объявится.
Так и поспешила к дому с ключом в руке, начисто забыв про палку, по-детски надеясь, что ее старания кому-нибудь пригодятся.
До дверей оставалось совсем немного, когда из мрака кустов неряшливо разросшейся сирени выступили три качающихся тени.
Парни были явно пьяны и лица их, странно бледные с провалами глаз, смотрели на нее с жадным ожиданием и почему-то злобой.
–Деньги гони! –глухо сказал самый рослый– чёрный капюшон куртки затенял лицо и был виден только жёсткий оскал рта с выбитым зубом.
Двое других согласно качнулись, обступая с двух сторон.
Самый мелкий дернул из руки сумку, и вывернув содержимое на асфальт, начал методично обшаривать кармашки.
Овсянка лопнула и рассыпалась под тяжелым ботинком, пакет молока упал с глухим стуком и тонкая белая струйка стала быстро собираться в лужицу.
Она растерянно засуетилась, успев расстроиться из-за испорченных продуктов, нащупывая в кармане плаща старенький кошелёк.
Но затем  глубоко вдохнула, справившись с прошившей позвоночник волной страха, спокойно сказала: " Мальчики не надо. Как жить после этого будете? "
Ей казалось, что она и в этот раз сумеет достучаться, как делала не единожды на протяжении жизни и работы в школе, что, по глубокому её убеждению, совесть есть у всех, пусть запертая в тайниках души на сто замков, но есть. Нужно лишь суметь дать понять человеку, что не всё потеряно, что можно что-то изменить.
Высокая тень качнулась ближе, наклонилась так, что она почувствовала вонь перегара, и хриплый голос выплюнул в лицо: " Отдай кошелёк старая дура, убью! "
Он стоял теперь так близко, нависая чёрным монолитом, что подняв голову она увидела щетину на подбородке, и тёмное пятно родинки на щеке.
–Юра? –потрясённо прошептала она.
Машинально достав из кармана  протянула ему кошелек.
–На, возьми! Но зачем так-то?
Он отшатнулся, как- будто его ударили, грязно выругавшись сквозь зубы, зло рванул кошелек из руки и кинул за спину.
–Юрец, да он пустой!– прилетело ответом.
Она стояла прямо из последних сил, сказывалась сороколетняя привычка держать лицо перед детьми, в ушах шумело, и тоненький голос Юрочки Васильева из пятого "Б" звучал восторженно и радостно:
" Я тоже хочу, как Грей быть капитаном! "
Тучи окончательно заволокли луну, стало ещё темнее, изломы ветвей  в отсветах фонаря сплетались в ведьминские письмена, а она стояла, упрямо глядя в черноту капюшона, словно от этого взгляда зависела ее жизнь.
–Уходим! – лязгнуло над ухом. Они по очереди растворялись в тени кустов, когда ей показалось– что-то невесомо кольнуло бок с права.
Сразу закружилась голова и стало горячо и мокро.
Она растерянно прижала руку к аккуратной крошечной дырочке в поношенном плаще и подумала: "Наверное шилом. Заштопать будет легко".
Ладонь сразу стала тёмной и липкой от крови.
Голова пылала, в горле пересохло, она шла, медленно переставляя ноги, уже не понимая куда она идет.
Тамбур подъезда, ступени к лифту виделись ей сквозь волны тумана.
С удивлением смотрела на свою руку, сжимающую старинный ключ. Она никак не могла вспомнить зачем и откуда он.
Её качнуло и зыбко откинуло к стене.
Там, сколько она себя помнила, была маленькая подсобка для уборщиц: ведра, швабры, лопаты. Вот только дверь в эту подсобку сейчас светилась мягким рассеянным светом. И скважина для ключа была ясной и четкой точкой среди бесконечной мути и боли, захлёстывающей её с головой.
Она больше не сомневалась.
Ключ легко и, как ей показалось, радостно  вошел в паз, щёлкнул отрывисто и дверь распахнулась.
Она сделала шаг, другой, и осела на тёплый песок, закрыв глаза от слепящих потоков солнца.
Солнечные зайчики плясали на волнах, соленый ветер ласково перебирал пряди волос, волны брызгались игриво, как дети на пляже.
Крики чаек вернули её к действительностии. Открыв глаза и прищурившись, она увидела посреди безбрежной синевы, облаков и пены алую громаду парусов, величественно плывущую вдали и шлюпку, стремительно идущую на вёслах, на носу которой стоял и, смеясь, протягивал к ней руки долгожданный Грей.
Её нашли в подъезде на утро под дверью запертой подсобки. Она была бледна, но улыбалась открыто и по-детски счастливо, сжимая в кулаке старый бронзовый ключ...