Зеркало бездны, книга третья террор красного зерка

#даркроман

(Высокий! уровень 18 +! )

ГЛАВА X: ТА, КОГО ПОПРОСИЛИ ВЕРНУТЬСЯ

Ангел Смерти стояла среди обломков бального зала, и её крылья — черные, как пепел сожжённых миров — медленно складывались за спиной. Бут лежал у её ног, живой, но пустой: тело дышало, сердце билось, но глаза смотрели в никуда, и из приоткрытого рта не выходило ни звука. Человек, убивший президента ради бессмертия, теперь существовал как памятник собственному тщеславию.
Майкл и Мисти подошли к ней, держась за руки. Их пальцы были переплетены так крепко, что костяшки побелели, — как будто они боялись, что тьма этого отеля разлучит их, если они ослабят хватку.
— Танцлер, — сказал Майкл. — Он не безнадёжен.
Ангел Смерти повернула к нему лицо, скрытое под чёрной вуалью. Даже сквозь плотную ткань чувствовался её взгляд — древний, взвешивающий, безжалостно честный.
— Ты хочешь просить за него, — произнесла она. Это не было вопросом.
— Он не убивал, его преступление, как он говорит, из любви. Из страха потерять. Из того самого ужаса, который каждый из нас носит в груди. — Майкл сделал шаг вперёд. — Мать Ангел, ты можешь вернуть её? Елену? Ту женщину, чьё тело он превратил в куклу. Он не был жесток — он был сломлен.
— Жестокость и сломанность — не одно и то же, — ответила та. — Но я слышу тебя, мой сын. — Она помолчала. — Хорошо. Позовите его. Я дам ему голос той, кого он потерял.
Мисти вздрогнула.
— Ты не можешь воскресить её?
— Я не воскрешу её без ее согласия, — сказала Ангел Смерти, и в её голосе была бездна терпения, которой хватило бы на тысячу вечностей. — Я открою канал. Тонкий, как паутина. Между мёртвой и живым. Он услышит её. Это всё пока, что я дам.
— Этого достаточно, — сказал Майкл.
Они нашли Танцлера в подвале — там, где он стоял на коленях среди фотографий, с которых на него смотрели лица мёртвых мужчин Кьюненена. Сам Эндрю исчез — растворился в тенях, уполз, как змея в расщелину. Это было плохо. Очень плохо. Но сейчас Майкл думал не о Кьюненене.
Георг Танцлер поднял голову, когда они вошли. Его белый халат был заляпан грязью и чем-то бурым. Скальпель лежал рядом на полу — окровавленный, тусклый.
— Вы пришли меня убить? — спросил он тихо, почти равнодушно.
— Мы пришли дать тебе шанс, как обещали— ответила Мисти.
Она опустилась перед ним на колени. 
— Елена, — сказала Мисти. — Так её звали?
Танцлер вздрогнул, как от удара.
— Не произноси её имя. Ты не имеешь права.
— Имею. — ведьма посмотрела ему в глаза. — Потому что я тоже была мёртвой. И меня тоже вернули. Я знаю, каково это — быть на той стороне. И я знаю, каково это — когда тебя возвращают.
— Ты ничего не знаешь.
— Погодите... Я знаю, что он делал с твоей Еленой. - вдруг произнесла властительница мертвых душ.
Тишина. Такая плотная, что её можно было резать ножом.
— Я знаю, что он расчёсывал её волосы, когда её кожи уже не было на месте. Я знаю, что он сажал её за стол, когда её тело уже не могло сидеть. Я знаю, что он делал с ней то, что делают только с живыми. — Ангел говорила ровно, без обвинения, без ненависти. — И я знаю, что она чувствовала. Потому что тела помнят. Даже мёртвые. Даже куклы.
Танцлер задрожал.
— Замолчи.
— Она помнит, Георг. Каждое прикосновение. Каждое слово. Каждую ночь, когда ты ложился рядом с ней и говорил, что она просто спит. — Мисти наклонилась ближе. — Она помнит.
— НЕТ!
Танцлер закричал — так, как кричат только те, кто слишком долго молчал. Его крик отразился от стен подвала, и в нём было всё: любовь, как он ее понимал, отчаяние, вина, ярость. Всё то, что он прятал за ритуалами, за ваннами, за расчёсыванием выпавших волос.
— Ох, это отчаяние, — вздохнула новая мать Майкла.
Она появилась в подвале призраков в проеме стены, без шага, без звука — просто была там, где её не было мгновение назад. Её черные крылья заполнили пространство, и тени в углах подвала отступили, как звери, почуявшие нечто высшее.
— Ты хочешь её услышать?
Танцлер поднял на неё глаза, и в них была мольба — такая чистая и такая жалкая, что Мисти пришлось отвернуться.
— Да, — прошептал он. — Пожалуйста.
Ангел Смерти подняла руку. Воздух между её пальцами начал дрожать, как над раскалённым асфальтом, и в этом дрожании проявился голос. Женский. Тонкий. Далекий, как эхо из колодца.
— Георг?
Танцлер вскрикнул и попытался вскочить, но ноги не держали его. Он упал на четвереньки, протягивая руки к пустоте.
— Елена! Елена, это я! Я здесь! Я...
— Георг, — сказал голос. — Я помню.
— Я знал! Я знал, что ты меня слышишь! Я знал, что ты рядом! Я так долго...
— Я помню, как ты мыл меня. Как ты расчёсывал мои волосы. Как ты одевал меня. Как ты клал меня в постель.
— Да! Да, я заботился о тебе! Я не мог тебя отпустить! Я не мог...
— Я помню, как ты делал со мной то, что делают только с живыми, Георг. Я помню твои руки на моём теле, когда моё тело уже не было моим. Я помню твои губы. Я помню, как ты шептал, что я просто сплю.
Танцлер замер. Всё его тело обратилось в камень. Только губы шевелились, произнося одно слово, снова и снова:
— Елена... Елена... Елена...
— Я не спала, Георг. Я была там. Я всё чувствовала. Я не могла убежать, не могла кричать, не могла дать отпор — но я чувствовала. Каждое твоё прикосновение. Каждую твою ласку. Всё то, что ты делал с моим телом, когда меня в нём уже не было.
Ангел Смерти не менялась в лице — она вообще не имела лица, которое можно было бы изменить. Но её голос стал твёрже.
— Она боится, — сказала Ангел. — Боится, что если вернётся, всё повторится. Она чувствовала тебя, Георг. Всю свою смерть. Она не хочет чувствовать это снова. Она не хочет снова быть твоей куклой.
— Я не вернусь, — подтвердил голос Елены. — Прости. Я не могу. Я не хочу снова это чувствовать. Ни телом, ни душой.
Танцлер смотрел в пустоту, из которой исходил голос, и по его лицу текли слёзы — крупные, тяжёлые, как ртуть.
— Ты... — прошептал он. — Ты меня предала.
— Нет, Георг. Это ты предал меня. Тогда, когда не позволил мне уйти. Когда брал меня потом, без моего согласия, думая, что я просто кукла.
Голос исчез. Ангел Смерти опустила руку, и воздух снова стал обычным воздухом — пустым, холодным, мёртвым.
Танцлер стоял на коленях долго. Слишком долго. А потом поднял голову, и в его глазах не было больше ни любви, ни отчаяния, ни вины. Только пустота — та самая пустота, которую Эндрю Кьюненен носил в себе всю свою жизнь.
— Хорошо, — сказал он тихо. — Хорошо.
И прежде чем кто-либо успел понять, что происходит, он схватил руку Майкла и с силой, которой в нём не должно было быть, выкрутил её, развернув ладонь, и ударил ею по Красному Зеркалу.

ГЛАВА XI: ТОТ, КТО ВЫРВАЛСЯ НАПОЛОВИНУ

Зеркало треснуло.
Не разбилось — треснуло. По багровой поверхности побежали линии, тонкие, как волосы, и глубокие, как смертные раны. Трещины расползлись во все стороны, соединяясь, ветвясь, образуя узор, который невозможно было прочесть и невозможно было забыть.
И из этих трещин хлынул свет.
Не свет небес — нет. Это был свет ада: красный, как кровь, горячий, как ненависть, живой, как сама жизнь. Свет, который не освещал, а обнажал. Свет, который показывал всё, что было скрыто.
Майкл отшатнулся, держась за выкрученную руку. Мисти вскрикнула. Танцлер застыл на месте, глядя на то, что появлялось из зеркала.
Ангел Смерти развернула крылья, защищая своего сына и его спутницу.
— НЕТ, — сказала она. — НЕ СЕЙЧАС.
Но было поздно. Почти.
Змей вырвался наполовину.
Это было нечто, что невозможно описать человеческими словами. Из зеркала выступила фигура — огромная, искажённая, слепленная из противоречий. Верхняя часть тела напоминала человеческую — руки, плечи, голова. Но в этой голове не было ничего человеческого. Лицо Змея было собрано из множества лиц — всех тех, кого он погубил, всех тех, кто молил его о пощаде, всех тех, кто проклинал его в свой последний час. Глаза — их было тысячи — смотрели во все стороны, и в каждом горело своё пламя. Рты — их было ещё больше — шептали, кричали, пели на языках, которые не существовали в мире смертных.
Нижняя часть тела оставалась в зеркале. Не потому, что Змей не хотел выйти — он хотел. Отчаянно, яростно, всем своим существом. Но что-то держало его. Что-то, чего он не ожидал.
Измена Эндрю.
Кьюненен не завершил ритуал. Он колебался из-за того, что Лэнгдон напомнил ему самого обожаемого любовника — и в этом колебании, в этой единственной секунде сомнения, ритуал сломался. Любовь, смерть и ужас не были соединены. Они были почти соединены — но «почти» в магии равносильно «никогда». Змей застрял между мирами — наполовину здесь, наполовину там, разорванный, как тело, которое тянут в две стороны.
— ТЫ! — заревел он, и его голос был голосом тысячи умирающих. — ТЫ ПОДВЁЛ МЕНЯ, КЬЮНЕНЕН!
Но маньяка не было в подвале. Он уже бежал — бежал от того, что сам вызвал, бежал от того, что не смог закончить. Оставшись один на один с последствиями, он сделал единственное, что умел: исчез.
Змей повернул свою ужасную голову, и тысячи его глаз остановились на Буте.
Джон Уилкс Бут всё ещё лежал на полу — пустой, сломленный, но живой. Он не двигался, не говорил, не смотрел. Он просто был. И в этом состоянии он был идеальной жертвой.
— ТЫ, — прошипел Змей, и в его голосе было удовлетворение, с разряда "с паршивой овцы хоть..". — то смиренное и срывающее злость, с которой мясник смотрит на тушу. — Ты хотел славы. Ты хотел бессмертия. Ты хотел, чтобы твоё имя помнили вечно.
Бут поднял голову. Медленно. Как человек, который слышит голос из своих самых тёмных снов.
— Да, — прошептал он. — Да. Я хотел.
— Тогда я дам тебе это. Твоё имя будут помнить. Всегда. Но не так, как ты хотел.
Змей протянул руку — огромную, покрытую чешуёй, с пальцами, которые были длиннее человеческого роста. Он схватил Бута за голову, и актёр закричал.
Это не был крик боли. Это был крик узнавания. Крик человека, который наконец понял, что всю свою жизнь играл роль, которую не выбирал.
Змей разорвал его.
Не на части — на сущности. Тело Бута осталось на полу — пустое, как оболочка, из которой вынули всё. Но то, что было Джоном Уилксом Бутом — его тщеславие, его любовь, его безумие, его роли, его выстрел, его падение — всё это Змей вобрал в себя. Сожрал. Поглотил.
И Бут исчез.
— НЕТ! — Ангел Смерти бросилась вперёд, но было поздно. Душа Бута уже была внутри Змея, переварена, уничтожена. Даже Смерть не могла вернуть то, чего больше не существовало.
— Он был моим! — в ярости крикнула она. — Ты не имел права!
— Я имею право на всё, — ответил Змей. — Я — Отвернулся от Самого Творца. ничегошеньки ты мне не сделаешь! И я верну себе то, что мне принадлежит.
Он попытался двинуться — выйти из зеркала полностью, разорвать последние связи, соединяющие его с тюрьмой. Но не смог. Нижняя половина его тела — та, что осталась внутри, — была скована трещинами, осколками, самой тканью зеркала. Он был свободен наполовину. И половина свободы хуже, чем её отсутствие.
— Я не могу выйти, — прошептал он. — Не могу... но я могу дотянуться.
И он потянулся к Мисти.
Майкл увидел это раньше, чем осознал.
Рука Змея — огромная, чешуйчатая, с когтями, которые могли разорвать реальность, — тянулась к Мисти. Она стояла в нескольких шагах, застывшая, как кролик перед змеёй, и её глаза были широко раскрыты.
Майкл не думал.
Он бросился вперёд — быстрее, чем когда-либо в своей жизни, быстрее, чем позволяло его тело, быстрее, чем позволяли законы этого мира. Он встал между Мисти и рукой Змея и занёс свою руку — ту самую, которую выкрутил Танцлер, ту самую, которая ещё болела.
И ударил.
Клинок из чистой тьмы — его собственная сила, его проклятие, его дар — сформировался в его ладони. Он ударил по запястью Змея, и рука отца отлетела, отсечённая одним движением.
Кровь Змея — чёрная, густая, светящаяся изнутри багровым — хлынула на пол. Она была горячей. Обжигающей. Она была живой.
— ТЫ! — заревел Змей, и в его голосе была боль — настоящая, неподдельная, отцовская боль. — ТЫ ОТРУБИЛ МНЕ РУКУ! СЫН ОТРУБИЛ ОТЦУ РУКУ!
— Ты больше мне не отец, уже давно, с минуты, когда ты стал играть на моем чувстве к Мисти! — ответил Майкл.
Он поднял отсечённую руку. Она была тяжёлой. Она была холодной. И от неё исходило ощущение... неприкосновенности. Абсолютной, безусловной защиты. Это была рука того, кто правит адом. Тот, кто носит её, не подвластен аду.
Майкл обернулся к Мисти.
— Дай мне свою руку.
Она протянула руку без колебаний. Майкл приложил ладонь отрубленной руки Змея к её коже — к внутренней стороне предплечья. Отсечённая плоть начала растворяться, впитываться, врастать. Мисти вскрикнула — не от боли, от чего-то большего. От ощущения, что в неё входит нечто, что изменит её навсегда.
— Что ты делаешь? — спросила она, когда всё закончилось.
— Помечаю тебя. — Майкл посмотрел на её руку, где теперь проступал тонкий багровый узор — как шрам, как татуировка, как клеймо. — Теперь тебя никто не тронет. Ни Сатана. Ни демоны. Ни его смертные прихвостни. Ни всякая гниль преисподни.
— А ты?
— А моя защита - просто знать, что... я могу тебя обнять.
Змей смотрел на них, и в его тысячах глаз горело нечто новое. Не ярость. Не боль. Ненависть — чистая, кристальная, вечная.
— ЧТОБ ТЫ ЕЩЕ 888 РАЗ, КАК МИНИМУМ, СДОХ И ВОССТАЛ В МУКАХ ВСЕХ УЖАСОВ ВСЕЛЕННОЙ!!! Ты пожалеешь, — пронзительно зарокотал он, как будто слова могли навредить. — Ты пожалеешь обо всём.
— Уже жалею, — ответил Майкл. — Но не о том, что сделал.
Ангел Смерти подошла к зеркалу.
Она смотрела на Змея — наполовину вышедшего, наполовину застрявшего, изувеченного, но не побеждённого. И в её глазах, скрытых под вуалью, было что-то, что невозможно было прочесть.
— Ты не выйдешь, — сказала она.
— Я выйду.
— Нет. — Она подняла руки. — Я заморожу потоки силы в зеркале. Ты останешься внутри. Навсегда.
— Ты не можешь. Ты — Смерть. Ты не правишь адом.
— Но я - одна из сутей Перехода. А зеркало — это переход.
Она коснулась поверхности зеркала, и трещины начали затягиваться. Не исчезать — покрываться инеем, замерзать, становиться частью вечного льда, который не тает даже в аду.
Змей заревел. Он бился внутри своей половинчатой тюрьмы, но сила покидала его. Ангел Смерти вытягивала её — не забирала, а останавливала, замораживала, превращала в статику.
— Ты будешь здесь, — сказала она. — В вечном вихре. В вечном огне. В вечной боли. Ты не потеряешь силы — ты потеряешь всё остальное.
— Я выйду отсюда, — прошептал Змей. — Рано или поздно. Я найду способ.
— Ищи, — ответила Ангел Смерти. — У тебя будет время. У тебя будет вечность.
Она повернулась к Майклу и Мисти. Её крылья дрожали — она тратила слишком много сил, она замораживала нечто, что не должно было быть заморожено.
— Идите, — сказала она. — Сейчас. Пока я держу его.
Майкл схватил Мисти за руку.
— Куда?
— Не важно. Просто идите.
И мир вокруг них исчез.

ГЛАВА XII: ИМПЕРИЯ, КОТОРАЯ НЕ ДОЛЖНА БЫЛА СУЩЕСТВОВАТЬ

Майкл открыл глаза.
Первое, что он почувствовал, — холод. Не тот холод, что приходит с зимой или с ночью. Другой. Механический. Тотальный. Холод, который не имеет ничего общего с погодой и всё — с волей.
Второе, что он почувствовал, — запах. Запах дыма, дезинфекции и чего-то ещё — чего-то животного. Пота, крови, страха.
Он лежал на чём-то твёрдом. Камень. Бетон. Что-то в этом роде. Он попытался встать, но тело не слушалось. Руки были тяжёлыми, ноги — ватными, голова — пустой.
— Майкл...
Голос Мисти. Рядом. Живая. Слава всем богам, которые не существуют, — живая.
Он повернул голову и увидел её. Она лежала на полу рядом с ним, в той же одежде, что и в подвале отеля. Её лицо было бледным, губы — синими. Но глаза открыты. И в них был страх.
— Где мы? — прошептала она.
Майкл сел — с трудом, превозмогая тяжесть во всём теле. И осмотрелся.
Они были в огромном помещении — ангаре, заводе, фабрике. Потолки терялись в высоте, терялись в дымке, которая висела в воздухе. Вдоль стен стояли машины — сложные, блестящие, непонятные. Машины, которые не производили ничего. Машины, которые перерабатывали.
А посреди помещения шли люди.
Нет. Не люди.
Существа.
Они были похожи на людей — отдалённо. Две ноги, две руки, голова. Но их тела были искажены. Одни были покрыты шерстью — грубой, серой, как у волков. Другие имели копыта вместо ступней. Третьи —крылья вместо руг или медузьи щупальца вместо ног, а кто - рога, которые росли из черепа, изгибаясь, как ветви мёртвых деревьев. Четвёртые — хвосты, которые волочились по полу, оставляя за собой следы слизи, клыки, клочки шерсти, уши зверей,..
И все они работали.
Молча. Механически. Без выражения на лицах — или на том, что заменяло им лица.
— Что это... — начала Мисти.
— Тихо, — прошептал Майкл.
Он увидел стены. Не просто стены — плакаты. Огромные, во всю высоту помещения. На них был изображён Змей — точнее, его лик, собранный из множества лиц, как в зеркале. И под каждым изображением — надпись на языке, который Майкл не знал, но понимал.
ПОДЧИНЯЙСЯ. СЛУЖИ. НАСЛАЖДАЙСЯ.
— Это... — Мисти сглотнула. — Это его мир. Его измерение.
— Рейх, — произнёс Майкл, и слово прозвучало как приговор. — Империя Змея. Апокалипсис, но без меня.
Он поднялся на ноги — шатаясь, но держась. Мисти встала следом, прижимаясь к нему. Они смотрели на существ, которые шли мимо, не замечая их. Не замечая ничего.
— Почему они нас не видят? — спросила Мисти.
— Потому что мы не часть системы. Пока.
Он взял её за руку — за ту самую руку, где теперь был выжжен багровый узор, метка неприкосновенности. Она была холодной, но живой.
— Нам нужно найти выход.
— Ты думаешь, он есть?
— Должен быть.
Они пошли.
Ангар тянулся бесконечно.
Майкл и Мисти шли мимо машин, мимо существ, мимо плакатов, которые повторяли одно и то же: ПОДЧИНЯЙСЯ. СЛУЖИ. НАСЛАЖДАЙСЯ. Они видели станки, на которых перерабатывались тела — не мёртвые, живые. Существа, которые ещё двигались, ещё чувствовали, но уже не имели права быть собой.
— Что они делают? — прошептала Мисти.
Майкл подошёл ближе к одной из машин. Она была похожа на хирургический стол — только больше, с ремнями и трубками. На ней лежало существо — когда-то, возможно, человек. Теперь его тело было наполовину животным: руки стали копытами, лицо вытянулось в морду, кожа покрылась чешуёй.
— Они превращают их, — сказал Майкл. — Тех, кто не подчиняется. Тех, кто защищает просветление. Они превращают их в животных. И лишают рассудка.
— Для рабства.
— Для чего-то хуже.
Он указал на конвейер, который тянулся вдоль стены. По нему двигались тела — уже обработанные, уже пустые. Они были похожи на манекены, сделанные из плоти. Их глаза были открыты, но не видели. Их рты были приоткрыты, но не говорили.
— Это... — Мисти замолчала. — Это Скотный Двор.
— Что?
— Книга. Оруэлл. — Она смотрела на конвейер, и в её глазах был ужас. — Животные, которые подчиняются. Которые не думают. Которые просто... существуют. Но это хуже. Это... это контроль над обществом. Абсолютный. Тотальный. Изнанка всего, что он писал.
— Да. — Майкл сжал её руку. — Змей не просто правит этим миром. Он создал его. Из пороков. Из худших качеств людей. И он назвал это... Рейхом.
— Империя имени Змея.
— Да.
Они слышали шаги позади.
Майкл обернулся и увидел их.
Джон Уилкс Бут и Эндрю Кьюненен.
Они были живы. Оба. Но не такими, какими были в отеле. Что-то в них изменилось — что-то в глазах, что-то в осанке. Они двигались синхронно, как единое существо. И между ними была связь — невидимая, но ощутимая. Что-то большее, чем просто союз.
— Ну, — сказал Бут, и его голос был не его голосом. Он говорил с интонациями Змея, с его ритмом, с его ядом. — Добро пожаловать в наш Рейх.
— Ты, — произнёс Майкл. — Ты же был разорван.
— Был. — Бут улыбнулся, и в его улыбке не было ничего человеческого. — Но Змей собрал меня заново. Из того, что осталось. И теперь я... больше.
— Мы больше, — поправил его Кьюненен.
Он подошёл ближе, и Майкл увидел, что в его глазах горит то же пламя, что и у Бута. Тот же огонь. Тот же голод.
— Мы — соправители, — сказал Кьюненен. — Любовники. Партнёры. Мы вместе правим этим местом.
— Как мило, — сказала Мисти, и в её голосе была сталь. — Два безумца нашли друг друга.
Эндрю повернулся к ней.
— А ты... — Он посмотрел на неё, как смотрят на кусок мяса. — Ты — проблема. Ты была проблемой в отеле. Ты проблема и здесь.
— Отойди от неё, — сказал Майкл.
— Или что? — Бут рассмеялся. — Ты отрубил руку Змею. Мы это видели. Мы знаем. Но здесь... здесь его сила повсюду. Здесь ты не победишь.
— Попробуй.
Эндрю улыбнулся.
— С удовольствием.
Они синхронно щёлкнули пальцами.
И тени вокруг них ожили.

ГЛАВА XIII: ТЕ, КОГО ПЫТАЛИ

Их развели в разные комнаты.
Майкл не знал, где Мисти — и это было хуже всего. Он не знал, что с ней делают, не знал, чувствует ли она боль, не знал, жива ли она. Он знал только, что его самого тащат куда-то — по коридорам, мимо машин, мимо существ, которые не смотрели на него, потому что не умели смотреть.
Комната была белой.
Нет — она была цвета кости. Выбеленной, обглоданной, лишённой всего, что делает помещение помещением. В центре стоял стол. На столе были ремни. На стенах — инструменты. Инструменты, которые Майкл не хотел разглядывать, но не мог не разглядывать.
Его приковали к столу.
Ремни были холодными. ни впивались в кожу, в плоть, в кость. Майкл не сопротивлялся. Пока не сопротивлялся.
Дверь открылась.
Вошёл Эндрю.
Он был одет не так, как в ангаре. Теперь на нём был костюм — театральный, чёрный, с блестящими пуговицами. В руке он держал хлыст — не для лошадей, а для людей.
— Ну, — сказал он, подходя к столу. — Наконец-то мы одни.
— Что ты хочешь?
— Хочу? — Эндрю рассмеялся. — Я хочу многого. Славы. Признания. Любви. Но с тобой... с тобой у меня особые отношения.
Он наклонился и провёл хлыстом по груди Майкла — легко, почти нежно.
— Ты похож на Дэвида, — сказал он. — Я еще тогда это заметил.
— Я не Дэвид.
— Знаю. Но это не важно. — Эндрю улыбнулся. — Важно то, что ты будешь моим. Здесь. В этом мире. Ты будешь моим, как я захочу. Как весь этот мир мой.
— Ты безумен.
— Может быть. — Бут поднял хлыст. — Но безумие — это единственное, что имеет тут значение.
Он ударил.
Хлыст рассёк одежду и немного - кожу на груди Майкла, и боль — острая, жгучая, живая — пронзила всё тело. Он закричал — не от слабости, а от неожиданности. Он не привык к боли. Был тем, кто причиняет боль, а не тем, кто её терпит.
— Хорошо, — сказал Эндрю. — Очень хорошо. Продолжим.
Он бил долго.
Хлыст оставлял полосы — красные, наливающиеся, пульсирующие. Каждый удар был как выстрел. Каждый удар был как признание. Маньяк говорил, пока бил, — говорил о Дэвиде, о его единственном честном и сильном чувстве. О шансе все обрести...
— Ты знаешь, что такое быть мальчиком для утех? — спрашивал он. — Это быть одновременно всем и никем. Это жить в чужих телах. Это умирать чужими смертями. Я притворялся девственником. Я делал вид, что весь такой из себя без комплексов. Но лучшая моя роль... — он ударил снова, — лучшая моя роль — это роль убийцы.
Майкл молчал. Он не давал Эндрю удовольствия слышать свои стоны. Он терпел. Он ждал.
Дверь снова открылась.
Бут. И он вошёл с Мисти.
Она была в наручниках — тяжёлых, металлических, которые впивались в запястья. Губа разбита, волосы растрёпаны. Но глаза... глаза горели. Она не сломалась. Пока не сломалась.
— Смотри, — сказал Кьюненен, обращаясь к Майклу. — Смотри, что мы делаем с теми, кто не подчиняется.
Убийца Линкольна схватил Мисти за волосы и притянул к себе. В его руке был нож — тонкий, острый, смертоносный.
— Она красивая, — сказал он. — Ты знал это?
— Не смей её трогать.
— Или что? — Бут улыбнулся. — Ты прикован к столу. Ты беспомощен. Ты... — он провёл ножом по щеке Мисти, оставляя тонкую царапину, — ты будешь смотреть, как я возьму твою шкуру.
Мисти вскрикнула — тихо, но Майкл услышал. И что-то внутри него — что-то тёмное, что-то хаотичное, что-то, что он пытался держать под контролем — начало просыпаться.
— Отпусти её, — сказал он, и его голос был спокойным. Слишком спокойным.
— Или что? — повторил за дружком  Кьюненен.
— Или я перестану быть вежливым.
Кьюненен рассмеялся. Бут рассмеялся. Мисти — нет. Мисти смотрела на Майкла, и в её глазах было что-то похожее на надежду.
— Знаешь, — сказал Кьюненен, подходя к столу, — мне всегда было интересно. Что чувствует человек, когда его ломают? Не физически — морально. Когда его заставляют смотреть на то, что он не может остановить.
Он поднял нож.
— Я хочу посмотреть, как ты сломаешься.
Он ударил.
Нож вошёл в плечо Майкла — глубоко, до кости. Майкл закричал. Мисти закричала. Кьюненен улыбнулся.
— Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо.
Он вытащил нож и ударил снова — в бедро, в бок, в руку. Каждый удар был точным, выверенным, профессиональным. Кьюненен знал, как причинять боль. Он делал это всю свою жизнь — сначала для удовольствия, потом для того, чтобы заглушить собственную боль.
— Ты знаешь, почему я это делаю? — спросил он, вытирая нож о рукав. — Не потому, что я тебя ненавижу. Нет. Я тебя... хочу. Сладенький, ты наверное, жутко горячий и мне не терпится это проверить.
— Ты больной.
— Да. — Кьюненен наклонился, и его губы почти коснулись уха Майкла. — Но больные тоже хотят. Может быть, даже больше, чем здоровые.
Он облизал губы, придерживая лицо Лэнгдона и провёл языком по его щеке — медленно, влажно, отвратительно.
— Ты пахнешь как он, — прошептал он. — Как Дэвид. Тот же запах. Тот же вкус.
— Я не Дэвид.
— Знаю. — Кьюненен отстранился. — Но это не важно. Здесь... здесь всё возможно.
Он снова ударил ножом.
Майкл потерял счёт времени.
Боль стала его миром — тотальным, всепоглощающим, абсолютным. Он чувствовал, как кровь стекает по его телу, как она капает на пол, как она собирается в лужу под столом. Он чувствовал, как его плоть искажается под их грязными касаниями, шлепками и щекоткой. И вместе с этим - разрывается, как кости хрустят, как что-то внутри него ломается.
Но он не сдавался.
Он смотрел на Мисти — на её глаза, на её лицо, на её дрожащие губы. Он смотрел на неё и держался. Держался за неё.
А потом Кьюненен повернулся к Мисти.
— Твоя очередь, — сказал он.- Давай, Бути, развлеки нас хорошенько.
Мисти была готова.
Не к боли — к боли она привыкла. Жизнь, которую она прожила — с Майклом, с демонами, с тьмой — подготовила её к этому. Она была готова к тому, что будут резать, что будут бить, что будут ломать.
Но она не была готова к тому, что Бут начал делать.
Он не бил её. Он не резал её. Он касался её.
Медленно. Нежно. Почти ласково.
— Ты красивая, — сказал он, проводя пальцами по её щеке. — Ты знала?
— Знаю.
— А он говорил тебе это? Майкл? Он говорил тебе, что ты красивая?
— Говорил.
— Врёшь. — актер улыбнулся. — Мужчины вроде него не говорят таких вещей. Они думают их. Они чувствуют их. Но не говорят.
— Он говорил.
— Хорошо. — убийца президента притянул её ближе. — Тогда скажу я. Ты красивая. Слишком красивая для него. Слишком красивая для кого угодно.
Он поцеловал её.
Сильно. Влажно. Насильно.
Мисти попыталась оттолкнуть его, но наручники не позволяли. Она укусила его за губу — до крови, до мяса. Бут отстранился и рассмеялся.
— Дикая, — сказал он. — Мне нравятся дикие.
Он схватил её за волосы и прижал к стене. Его руки начали блуждать по её телу, срывая одежду — грубо, требовательно, собственнически. Он уже задрал ей юбку и кофту до обнаженного тела.
— Отпусти её! — закричал Майкл, дёргаясь на столе. — Отпустите её, пидоры!
— Зачем? — Кьюненен даже не обернулся. — Ты не можешь ничего сделать. Ты прикован. Ты беспомощен. Ты просто ревнуешь, да, мой мальчик?.. — он насмешливо взвесил одну грудь Мисти, вторую дал потрогать Буту.
Тот прижал её сильнее и начал спускаться поцелуями к её шее.
Мисти боролась. Она царапалась, кусалась, пиналась. Но мужчины были сильнее — или, возможно, это место делало их сильнее. Один удерживал ее руки, смеялся, когда она боролась. Второй зажимал рот и раздвигал ноги.
— Ты знаешь, что самое сладкое? — спросил Бут, до предела вжимая ее в стену. — Когда жертва перестаёт бороться. Когда она принимает. Когда она... — он провёл языком по её шее, — начинает кайфовать тоже.
— Я никогда тебя не захочу, — прошептала Мисти.
— Все сдаются. Рано или поздно.
Он занёс руку.
Удар был сильным — в живот, потом в лицо, потом снова в живот. Мисти согнулась, задыхаясь, и Кьюненен воспользовался этим, чтобы схватить её за волосы и оттянуть назад.
— Не сопротивляйся, — сказал он. — Это только сделает хуже.
Он снова ударил.
И ещё раз.
И ещё.
Мисти падала на пол — снова и снова, и каждый раз Кьюненен поднимал её за волосы и возвращал партнеру. Но она не сдавалась.
— Что ж ты не сказал, что тебя трахнул дядя в детстве?.. — прошептала она сквозь разбитые губы, — Какой ж ты... банальный, паршивец!
Бут остановился.
— Что ты сказала?
— Твоему дружку стыдно, что он не держал удар, — Мисти подняла голову, и в её глаза — горело пламя. — Ковен учит ведьм, знаешь ли, знать все темные секретики за один взгляд на незнакомца... 
Кьюненен вздрогнул.
— Замолчи.
— А ты просто смирился, что Линкольн был нормальным мужиком и никогда б ты на своего "бога" не залез б потому.
— Тебе сказали, молчи!
Бут ударил её снова — сильнее, чем раньше. Мисти упала на пол и больше не встала.
— Мисти! — закричал Майкл.
Он рванулся на столе, и ремни затрещали. Он рванулся снова, и что-то внутри него — та самая сила, которую он пытался сдерживать — начала вырываться наружу.
— Вы... — прошептал он, и его голос был голосом чего-то древнего, чего-то тёмного, чего-то, что не должно было существовать. Он порвал путы и вскочил.  — Вы сейчас умрете снова, гораздо медленее и кошмарнее. Я позабочусь об этом, будь я проклят!
Кьюненен повернулся к нему — и в его глазах мелькнул страх.
— Что...
— Я — Абсолютный Хаос, — сказал Майкл, и ремни порвались окончательно. — Я — аномалия. Я — ошибка в системе мироздания. И я... — он поднялся со стола, и кровь стекала по его телу, — я разметаю вас по стенам.
Он бросился вперёд.

ГЛАВА XIV: ТЕ, КТО ПРИШЁЛ НА ПОМОЩЬ

Кьюненен и Бут отшатнулись в разные стороны, но Майкл был быстрее.
Он схватил их за горло и поднял в воздух. Кьюненен и его товарищ хрипели, их лица синели, глаза вылезали из орбит. Но Майкл не убивал их. Пока не убивал.
— Вы трогали её, — прошипел он. — Били. 
— Ты... не... сможешь... — прохрипел Кьюненен.
— Смогу. Потому, что она не должна страдать, за правду (я тоже, знаете ли, своего рода, умею читать отвратные вспоминашки), *** вы моржовые!!!
Майкл сжал руку сильнее. Кьюненен закричал — вернее, попытался закричать. Из его горла выходил только хрип. В этот момент тень Змея с усилиями метнула в Лэнгдона...
Хлыст, он обвился вокруг его шеи — грубо, сильно, удушающе. Майкл отпустил Кьюненена и попытался сорвать хлыст, но Бут тянул сильнее.
— Ты думал, что справишься с нами? — прошипел Бут. — Ты думал, что ты сильнее? Здесь... здесь мы — боги.
— Ты... — Майкл задыхался, — Вы ...
— Нет. — Бут потянул хлыст. — Это ты — никто. Ты — предатель. Ты — тот, кто отрёкся от отца. Ты — тот, кто отрубил руку своему создателю. И теперь... теперь ты заплатишь.
Он потянул сильнее.
Майкл чувствовал, как тьма застилает его глаза, как воздух покидает его лёгкие, как жизнь утекает из него. Он не мог дышать. Не мог думать. Не мог...
И тогда появились псы.
Две тени — огромные, чёрные, с глазами, горящими красным огнём. Они вышли из темноты, как выходит смерть — без предупреждения, без шага, без звука. Они бросились на Кьюненена и Бута, и их клыки — острые, длинные, как кинжалы — впились в плоть.
Кьюненен закричал — настоящим, человеческим, животным криком. Пёс вцепился в его руку и начал рвать — медленно, с наслаждением, как рвут добычу. Кожа лопалась, мышцы рвались, кости хрустели. Эндрю пытался отбиться, но пёс был сильнее. Пёс был голоднее.
Бут попытался убежать, но второй пёс — или, возможно, та же тень — схватил его за ногу. Он упал лицом вниз, и зубы впились в его бедро. Он кричал — так, как кричал, наверное, Линкольн в тот вечер в театре Форда. Кричал от боли, от ужаса, от осознания, что конец близок.
— Что... — Майкл поднялся, держась за горло. — Что это?
— Это оппозиция.
Голос был знакомым. Майкл обернулся и увидел...
Ангела Смерти.
Но не того Ангела, которого он знал. Не женщину в чёрном нуарном одеянии с черными крыльями. Это был мужчина — старый, в черной тунике, с белыми светящимися глазами, и с белыми волосами, которые видели всё. В его руках было весло — длинное, тяжёлое, сделанное из кости. И от него исходило ощущение... границы.
— Харон, — прошептал Майкл.
— Харон, — подтвердил он. — Перевозчик душ. Тот, кто ведёт их через Стикс. Тот, кто знает границы.
— Почему ты здесь?
— Потому что Ангел Смерти попросила. — Харон посмотрел на него. — Она заморозила Змея в зеркале. Она держит его. Но она не может запечатать зеркало — если она это сделает, апокалипсис поглотит всё. Всё исчезнет. Поэтому... она прислала меня.
— Ты можешь помочь?
— Я могу. — Харон поднял весло. — Но не один. Мне нужна твоя кровь. И её.
Он указал на Мисти, которая лежала на полу — избитая, израненная, но живая.
— Моя кровь? — Майкл посмотрел на свои руки, покрытые кровью — своей и чужой. — Что я должен сделать?
— Подойти к зеркалу. Кровью своей и её запечатать разлом. — Харон кивнул на стену, где — Майкл только сейчас это заметил — мерцало Красное Зеркало. Не то, которое он знал. Другое. Маленькое. Треснувшее. — Сейчас. Пока псы держат их.
Майкл подбежал к Мисти и поднял её. Она была без сознания, но дышала. Он взял её руку — ту, где был багровый узор — и приложил к зеркалу.
— Что дальше? — крикнул он Харону.
— Твоя кровь. Её кровь. Смешайте их.
Майкл укусил себя за запястье и прижал рану к руке Мисти. Их кровь смешалась — его тёмная, её алая. И эта смесь потекла по поверхности зеркала.
Зеркало вздрогнуло.
Из глубины раздался голос Змея — слабый, но яростный.
— НЕТ! — кричал он. — НЕТ! ТЫ НЕ МОЖЕШЬ! Я — Повелитель Тьмы! Я — ОТЕЦ! Я — вернул тебе твою женщину!
— Моя Мисти неприкосновенна для тебя, рогатый!, — ответил Майкл, и Харон ударил веслом по зеркалу.
Зеркало лопнуло.
Не разбилось — лопнуло. Как лопается нарыв. Как лопается гнойник. Как лопается реальность, когда её разрезают изнутри.
Из зеркала хлынула вода. Чёрная, холодная, пахнущая серой и смертью. Вода Стикса.
Она залила комнату, залила пол, залила Бута и Кьюненена, которые уже не кричали — они не могли. Псы всё ещё рвали их тела, но теперь это было неважно. Вода Стикса смывала всё — боль, страх, память, ненависть.
— Ангел! — крикнул Харон.
И Ангел Смерти появилась.
Она вышла из воды — не из зеркала, нет. Из воды Стикса. Её крылья были мокрыми, её одежда прилипла к телу, но она была свободна. Она была здесь.
— Запечатывай, — сказал Харон.
Ангел Смерти подняла руки, и вода Стикса начала собираться в воронку — воронку, которая всасывала всё: Змея, зеркало, тьму, боль. Всё, что было частью его мира, его Рейха, его империи.
— Ты... — донёсся голос Змея из воронки. — Ты... не... победишь...
— Но хотя б сдержу, — ответила Ангел Смерти.
И воронка закрылась.

ЭПИЛОГ: ТЕ, КТО ВЫЖИЛ

Майкл лежал на полу, держа Мисти в объятиях.
Они были мокрыми от воды Стикса. Они были израненными. Они были измученными. Но они были живы. Оба. Вместе.
— Ты в порядке? — прошептал он.
— Не знаю. — Мисти открыла глаза. Её лицо было разбито, но улыбка — слабая, но настоящая — тронула её губы. — Ты?
— Тоже не знаю.
Они лежали молча. Вокруг них была пустота — комната исчезла, Рейх исчез, всё исчезло. Остались только они.
— Что теперь? — спросила Мисти.
— Не знаю. — Майкл прижал её крепче. — Но мы вместе. Это главное.
— Да. — Она закрыла глаза. — Это главное.
Где-то далеко — или, может быть, близко — Харон и Ангел Смерти стояли у воды Стикса.
— Ты знала, что так будет? — спросил Харон.
— Нет. — Ангел Смерти смотрела на воду. — Я не знала.
— Что теперь?
— Не знаю. — Она повернулась к нему. — Но Змей заперт. На время. Надолго. Пока кто-нибудь снова не откроет зеркало.
— Кто-нибудь всегда открывает.
— Да. — Ангел Смерти улыбнулась под вуалью. — Всегда.
Она посмотрела на воду Стикса — на тёмную поверхность, в которой отражались звёзды, которых не было.
— Знаешь, что самое странное? — спросила она.
— Что?
— Я чувствую. — Ангел Смерти коснулась груди. — Там, где раньше была пустота. Я чувствую... что-то.
— Что?
— Не знаю. — Она опустила руку. — Но это... приятно.
Харон молчал.
А вода Стикса текла — вечная, тёмная, безмолвная.
И где-то в её глубинах, в самых тёмных, самых холодных слоях, что-то шевелилось.
Что-то ждало.
Что-то улыбалось

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...

Где-то в мире, который только что пережил ужас, где-то среди руин и пепла, где-то в месте, которого не было ни на одной карте, стояло Красное Зеркало.
Оно было разбито. Оно было запечатано.
Но в самом его сердце, в самой глубокой трещине, осталась искра.
И эта искра ждала
Ждала того, кто придёт.
И где-то — далеко, очень далеко — женщина в чёрном нуарном одеянии с черными крыльями за спиной смотрела на горизонт и чувствовала, как в её груди бьётся что-то новое.
Что-то, чего у неё никогда не было.
Что-то, что она не понимала.
Что-то... живое.
И она улыбнулась.
Впервые за всё своё бесконечное существование.