Мальчик из церковного хора. Санников

Друг Андрея Белого и Есенина, Санников оставил интересные воспоминания о своих жизненных и литературных встречах. “…он был каким-то «несоветским», — вспоминали  о Санникове— Заступался за репрессированных. Не писал хвалебных од Сталину. Совершал «антипартийные» поступки, за что получал партийные взыскания и выговоры… Выносил из редакций и сохранял в своём архиве материалы, которые, как он понимал, будут иметь со временем ценность”.

Прощание с керосиновой лампой
                Борису Пильняку

Горяча заката киноварь,
Но сейчас я не о ней —
Я о лампе керосиновой,
Об уездной старине.

Пожилую, неприветную,
Закоптелую, в пыли,
Мне вчера подругу медную
Из чулана принесли.

За окном соборов зодчество,
Город в сумрак отступал.
Я над лампой в одиночестве
До рассвета горевал.

И в бреду вставала молодость:
Ночи, зори, петухи,
Фитиля крутое золото
На мои лилось стихи.

В керосиновом сиянии,
Молод, прыток и упрям,
Я навек бросался в плаванья
По развернутым морям.

Я по странам неисхоженным,
Я по тропикам гулял.
Над стихами невозможными
И смеялся и рыдал.

Помнишь, лампа, время зимнее.
Ночь. Беспамятство снегов.
Девушке с глазами синими
Я нашептывал любовь.

При огне, огне прикрученном,
От избытка чувств и сил,
Я ее в потемках, мучая,
Упоительно любил.

Ты всему была свидетелем,
Но однажды, медный друг,
Догорела, не заметила,
Я уехал поутру...

Годы шли крутые, быстрые,
В грозах, в битвах, в маете.
Вся страна легла под выстрелы,
Мылась кровью, а затем...

Но об этом долго сказывать.
Жизнь — эпический роман.
И в собранье хлама разного
Отнесли тебя в чулан.

Под портретом государевым,
Возле сваленных икон
Отсияло твое зарево,
Схоронился медный звон.

И с тобою, незаметная,
Отцвела моя весна...
Керосиновая, медная,
Никому ты не нужна.

Нынче всюду электричество.
О бессонный друг ночей,
Я на память в Исторический
Передам тебя музей.

Под таким-то черным номером,
Керосиновая медь,
Обо всем былом, что померло,
Обо мне ты будешь петь.

Может, кто, задетый заживо,
Вспомнит дым далеких лет,
Как себя в ночах выхаживал
При твоем огне поэт.

Горяча заката киноварь,
Бредит город стариной
И во славе керосиновой
Потухает предо мной.


Южный крест
                Памяти А.С. Новикова-Прибоя

С времен Колумба и да Гама,
С далеких парусных веков
Не счесть погибших моряков
На баррикадах океана.

Во тьме пучины погребенным
Борцам безвестным счету нет.
Угрюм простор неугомонный,
И никаких вокруг примет.

Лишь по ночам над океаном
На черном мраморе небес
Ориентиром капитанам
Горит алмазный Южный Крест.


В аравийской пустыне
В пустыне законы жестоки,
И, когда не под силу кладь,
И отказываются у верблюда ноги,
Отказываются шагать,

Его подбадривают ударами
Безжалостные проводники,
Пока не падает старое
Животное на пески.

И, увидев, что время верблюду
Умирать,
Со спины натруженной люди
Равнодушно снимают кладь.

Обнажаются кровоточащие, стертые
Верблюжьи его горбы.
Но он голову держит гордо
Для последней в жизни борьбы.

И, не чувствуя боли незаживленных,
Запекающихся под солнцем ран,
Глядит тоскливо и удивленно
На уплывающий караван.

Ему тяжело и душно,
Ослепительно льются пески.
И, когда ни глаза, ни уши
Не улавливают удаляющейся тоски,

Покинутое животное
Вдруг начинает понимать,
Что не пить ему больше воду,
Не встать.

И, внезапной объятое болью,
Чуя свой наступивший срок,
Гордую голову
Роняет на песок.

А пустыня колышется, вспыхивает, тускнеет,
И, курясь на барханах дымком,
Его вытянутую шею
Не спеша заметает песком.

И не слышит он, бездыханный,
Здесь могилу нашедший верблюд,
Как вдали бубенцы каравана
Без него, не смолкая, поют.

В пустыне законы жестоки,
И каждому свой черед.
Живи для людей, умирай одинокий
И не грусти об ушедших вперед.