Палата, где всем что-нибудь отрезали

Когда операция закончилась, меня привезли в палату и перегрузили на кровать.

И вот тут началось самое интересное.

Мне казалось, что я нахожусь где-то отдельно от собственного тела. Вокруг — темнота. Я понимал только одно: надо каким-то образом обратно найти себя и взять управление в свои руки.

И вдруг в этой темноте увидел узкую розовую полоску.

«Наверное, губы», — решил я.

Попробовал пошевелить губами.

Получилось.

И в этот момент появилось совершенно ясное ощущение: всё, машина снова слушается водителя.

Не знаю, сколько прошло времени. Мне потом показалось — секунд пятнадцать после того, как меня привезли в палату.

Я встал.

И пошёл.

В палате стояло шесть кроватей. На пяти лежали люди, которые прекрасно понимали, откуда меня только что привезли.

Поэтому зрелище получилось эффектное.

Человек только что приехал из операционной, а теперь ходит вдоль стен, разглядывает потолок, пол, кровати, тумбочки и какие-то пятна на штукатурке.

У соседей медленно отвисали челюсти.

Я посмотрел на них и сказал:

— Подождите немного. Сейчас закончу, потом объясню, что делаю.

После этого продолжил обход.

Я выбирал какой-нибудь предмет, смотрел на него и мысленно отмечал: вот стена. Вот окно. Вот кровать. Вот дверь. Вот потолок.

Так я возвращал своё внимание в окружающий мир.

Когда закончил, сел на кровать и объяснил соседям свою собственную теорию: после наркоза человеку полезно как можно быстрее прийти в себя и восстановить ощущение настоящего времени.

Соседи слушали внимательно.

Наверное, потому что других развлечений в хирургическом отделении всё равно не было.

Потом началось знакомство.

Слева от меня лежал мужичок, который неожиданно заявил:

— А я вас знаю.

— Откуда?

Оказалось, когда-то он работал в железнодорожном цехе на заводе, где я был хозяином.

Мир вообще удивительно маленький.

Можно двадцать лет не видеть человека, а потом встретить его босиком, в больничной рубашке, на соседней койке.

Вспомнили завод, знакомых.

Я спрашиваю:

— А ты сам чего здесь?

Он говорит:

— Диабет. Ногу хотят отрезать.

Я посмотрел на него:

— Ты что, совсем с ума сошёл? Как без ноги жить будешь?

Он пожал плечами:

— Врачи говорят, надо.

Ногу ему всё-таки ампутировали.

Когда его потом вернули из реанимации, он лежал довольно мрачный и вдруг говорит:

— Самое интересное знаешь что?

— Что?

— Ноги нет, а она чешется.

И начинает показывать:

— Вот здесь чешется. Прямо пятка.

Я тогда впервые увидел человека, который совершенно серьёзно хотел почесать отсутствующую ногу.

Напротив лежал мужчина лет шестидесяти.

К нему приходили родственники. Кормили его с ложечки, вытирали ему слёзы, поправляли подушку.

Он плакал.

Они его утешали.

Я смотрел на эту семейную сцену и даже немного умилялся.

Справа лежал мужичок из Новосинеглазово.

Ему должны были отрезать палец.

Вообще через несколько часов у меня сложилось впечатление, что я попал не в больницу, а в мастерскую по демонтажу лишних деталей.

Одному — ногу.

Другому — палец.

Третьему ещё что-нибудь.

Я лежал и думал: главное — вести себя тихо, а то врачи войдут и решат, что у меня тоже что-нибудь лишнее.

Первую ночь я решил провести в больнице.

Ошибка.

Была страшная жара.

Воздух стоял неподвижно.

Окна почти не помогали.

А в соседней палате лежал пожилой цыган.

И всю ночь он кричал от боли.

Кричал так, что спать не мог весь этаж.

Кто-то ругался.

Кто-то просил его замолчать.

Кто-то звал медсестру.

Но дед кричал, потому что ему было больно, и никакие воспитательные беседы на него, естественно, не действовали.

Утром за ним приехала семья.

Человек восемь.

Я посмотрел на них и сразу понял: это были люди, с которыми хотелось разговаривать исключительно вежливо.

Деда забрали.

Я пошёл в столовую.

Там сидел молодой парень с недавно обритой головой и ел с таким аппетитом, будто до этого неделю жил в пустыне.

Я тоже получил еду.

Перед этим меня спросили:

— Диабетик?

— Нет.

Как выяснилось, это была ошибка.

Потому что еда для недиабетиков оказалась, по моим ощущениям, ещё хуже.

Я посмотрел на тарелку и решил, что больница действительно не санаторий.

И даже не дом отдыха.

Подошёл к заведующему отделением.

Говорю:

— Слушай, давай договоримся. Я буду утром приезжать. Уколы, перевязки, всё что нужно — пожалуйста. Но ночевать я буду дома.

Он посмотрел на меня.

Наверное, решил, что спорить со мной бесполезно.

И согласился.

Вечером я уехал.

Утром возвращаюсь.

Мне говорят:

— Помнишь вчера парня в столовой? Лысого?

— Конечно.

— У него ночью началось тяжёлое состояние. Орал почти до утра. Оказалось, наркотики употреблял. Под утро умер.

И почти сразу я увидел, как по коридору проехала пустая каталка.

Через некоторое время она вернулась.

На ней лежал чёрный мешок.

Вот тебе и человек, который вчера сидел напротив и жадно ел больничную кашу.

После такого больница начинает выглядеть немного иначе.

Позже я встретил анестезиолога.

Говорю ему:

— Слушай, не знаю, чем ты меня там уколол, но я такие мультики видел!

Он усмехнулся:

— Ты ещё не знаешь, какие у меня препараты есть. Там вообще такое увидеть можно…

Я сказал:

— Нет уж, спасибо. Мне этого достаточно.

После операции у меня на ноге оставалось четыре разреза.

Я ходил на перевязки.

Неделю.

Вторую.

Месяц.

Второй.

Раны никак нормально не заживали, из области бедра постоянно выделялась жидкость, одежда была влажной.

Я исправно ездил в больницу.

Платил деньги.

Тратил время.

Менял повязки.

А результата почти не видел.

И однажды попросил знакомую Наталью просто поговорить со мной о том, что произошло.

Она сказала:

— Вспомни аварию.

Я рассказал.

Она попросила вспомнить подробнее.

Я рассказал ещё раз.

Потом ещё подробнее.

Где стоял.

Что видел.

Что услышал.

Как меня сбила машина.

Что произошло потом.

После этого мы так же подробно прошли в разговоре всю операцию.

Это заняло примерно сорок минут.

Я не берусь объяснять медицинский механизм того, что произошло дальше, и не утверждаю, что разговор заменяет лечение.

Но мой собственный опыт был именно таким: после разговора я потрогал бедро — одежда и кожа оказались сухими.

После двух месяцев постоянных перевязок это меня поразило.

Я сидел и думал:

«Серёга, если ты считал, что тебе такой разговор может помочь пережить случившееся, какого чёрта ты два месяца до него не доходил?»

Но на этом история аварии не закончилась.

Парень, который меня сбил, подал на меня в суд.

Звали его Артём.

Поскольку нога у меня болела и вообще было не до судов, я туда почти не ходил.

Страдал.

Переживал.

А Артём тем временем получил решение: я должен заплатить ему сто семьдесят тысяч рублей за ремонт машины.

Хотя раньше мы договаривались делить расходы.

Тут я решил лечиться ещё более основательно.

Врач выписал курс почти на двести тысяч рублей.

Получалось забавно.

По первоначальной логике я должен был денег Артёму.

По новой арифметике уже почти Артём должен был денег мне.

Я попытался обжаловать судебное решение.

Моя логика была простой.

Говорю:

— Смотрите. Размер повреждений автомобиля зависит в том числе от скорости столкновения. Если автомобиль движется очень медленно — одни последствия. Если значительно быстрее — другие. Значит, можно оценить соответствие повреждений обстоятельствам аварии.

Судья сказал:

— Такой экспертизы не бывает.

Я потом спрашивал специалистов.

Они говорили:

— Почему не бывает? Технические параметры ДТП и характер повреждений вполне исследуются экспертами, хотя конкретные выводы зависят от исходных данных.

Но суд уже прошёл.

Жизнь пошла дальше.

Прошло лет пятнадцать.

И самое смешное, что мы с Артёмом потом ещё несколько раз встречались.

Без драки.

Без взаимной ненависти.

Без желания закончить то, что не закончила автомобильная авария.

И каждый раз я ему говорил:

— Артём, между прочим, я тебе благодарен.

Он удивлялся:

— За что?

— За то, что ты меня тогда не завалил окончательно.

Наверное, и он в глубине души был благодарен мне за то, что я тогда всё-таки поднялся.

Вот такая была история.

Меня сбила машина.

Потом мне сделали операцию.

Потом я попал в палату, где практически каждому собирались что-нибудь отрезать.

Один человек чесал ногу, которой уже не было.

Другого восемь суровых родственников увезли домой.

Третий вечером ел кашу, а утром его уже везли в чёрном мешке.

Анестезиолог предложил мне ещё более интересные «мультики».

Суд решил, что я должен денег человеку, который меня сбил.

Врач выписал лечение дороже суммы судебного решения.

А через пятнадцать лет мы с виновником аварии можем спокойно стоять рядом и разговаривать.

Так что вывод из этой истории у меня простой.

Иногда жизнь очень странно напоминает плохо организованный спектакль.

Декорации дешёвые.

Сценарий никто заранее не показывает.

Актёры периодически забывают текст.

Одни выходят из действия раньше времени.

Другим неожиданно удаляют часть реквизита.

Но если уж ты остался на сцене —

надо вставать.

Оглядываться.

И играть дальше.