Колобок

Страшная сказка


Было это на Пасху.

Старики – дед и баба – жили на краю деревни, у самого леса, и жили так давно, что уже не помнили, кто из них кого переживёт. Детей у них не было. Родни не осталось. Только дом, только печь, только тишина, которая с годами стала такой густой, что её можно было резать ножом.

И вот на Пасху старуха собрала последнюю муку, замесила тесто на яйцах, добавила масла – так, как пекут только раз в году, – и посадила в печь. А когда вынула, получился Колобок: круглый, румяный, с блестящей корочкой, украшенный крестом из теста, как пасхальный хлеб.

– Какой нарядный, – сказала старуха тихо.

– Какой красивый, – сказал дед ещё тише.

Она положила его на подоконник – остывать. Солнце в тот день было по-весеннему щедрым, и Колобок грелся, чувствуя, как тепло проникает в него, как оно наполняет его чем-то похожим на радость. Он ещё не знал, что он такое. Он просто был – и это было хорошо.

Вдруг на перила села Сорока – пёстрая, блестящая, с глазами, которые смотрели в две стороны сразу. Она наклонила голову, посмотрела на Колобка – и тут же поняла, что нашла новость.

– Ой! – сказала она. – Ой-ой-ой! Какой ты хорошенький! Какой румяный! Какой нарядный!

Колобку стало приятно.

– А ты знаешь, – продолжала Сорока, понизив голос так, как понижают его те, кто сообщает тайну, – а ты знаешь, зачем тебя испекли?

– Нет, – сказал Колобок.

– Тебя испекли, – сказала Сорока с удовольствием, – чтобы съесть. Сегодня. За праздничным столом. Я сама слышала, – приврала она по привычке – как старуха сказала старику: «Какой удался – как раз нам с тобой на двоих».
Колобок замер.

Он посмотрел в окно – на старуху, которая вытирала руки о фартук. Он посмотрел на деда, который точил нож о край стола. И понял, что оба они не смотрели на него как на сына. Они смотрели на него как на еду.

– А что же мне делать? – спросил Колобок.

– Беги, – сказала Сорока просто. – Пока не поздно. В лес. Там ты будешь свободен.

И она улетела, треща крыльями, довольная, что была первой, кто рассказал.

И тогда Колобок спрыгнул с подоконника и покатился.


Он катился через двор, через поле, через первую полосу леса – и впервые в своей короткой жизни чувствовал не тепло, а холод. И не радость, а страх.

Первым навстречу ему вышел Заяц.

– Ты кто? – спросил Заяц, насторожённо поведя ушами.

– Я Колобок, – отвечал тот. – Я убежал от деда и бабы, потому что они хотели меня съесть.

Заяц посмотрел на него – и в глазах у него не было ни удивления, ни сочувствия. Только спокойное, деловитое знание, которое пугает больше любого крика.

– Так я тебя тоже съем, – сказал Заяц просто. – Я быстро бегаю.

И побежал.

Колобок покатился изо всех сил, но Заяц был быстрее. На повороте у старой берёзы он настиг его – и откусил маленький кусочек. Совсем небольшой. Крошку.

Но Колобок вскрикнул так, как не кричал никогда. Не от боли – от понимания. Он был сделан из муки. Из него можно было откусывать. И это можно было делать кому угодно.

Он покатился дальше, оставляя за собой крошки.


Потом был Волк.

– Ты кто? – спросил Волк, чей голос был ровным, как у человека, который давно не ел.

– Я Колобок. Я убежал от деда, от бабы, от Зайца, – потому что все хотят меня съесть.

Волк кивнул – так кивают, услышав что-то привычное.

– И я съем, – сказал он. – Не потому что зол. Потому что голоден. Это разные вещи.

Он догнал Колобка без труда. Он не спешил. Он откусил ещё кусок – не маленький, но и не весь. И отпустил. Не из милосердия – из брезгливости. Слишком уж жалок был этот круглый беглец.


Потом был Медведь.

Он не гнался. Он просто стоял на дороге – огромный, тёмный, как туча, и когда Колобок попытался его обойти, он задел его лапой. Не с целью поймать. Просто задел.

От Колобка отвалился бок.

Он покатился дальше, уже не круглый, а сплющенный, истекающий тестом, оставляя за собой след, как раненый оставляет кровь. И всё-таки катился. Потому что у него осталась последняя иллюзия – что если катиться достаточно долго, то можно куда-то прийти.


И тогда он встретил Лису.

Она сидела на камне у тропы, пригожая, с гладкой шубкой, и смотрела на него с таким выражением, будто видела его впервые.

– Ах, – сказала она тихо. – Что с тобой случилось?

Колобок остановился. Впервые за весь путь кто-то спросил его не «кто ты», а «что с тобой». И в этом было столько мнимой нежности, что он не устоял.

– Я Колобок, – начал он, и голос его дрожал. – Я убежал от деда и бабы, потому что они хотели меня съесть. Я убежал от Зайца – он откусил мне крошку. Я убежал от Волка – он откусил мне кусок. Я убежал от Медведя – он оторвал мне бок. Но я убежал от всех. Я всех обманул. Я всех перехитрил.

Он говорил это и чувствовал, как к нему возвращается что-то, что он потерял в лесу. Не радость. Не тепло. А гордость. Ибо даже умирающий хочет верить, что он не просто умер, а победил.

Лиса посмотрела на него долго. Потом вздохнула – так вздыхают, слушая то, что слышали уже сто раз.

– Прости меня, милый, – сказала она. – Я стара. Я плохо слышу. Не сядешь ли ты мне на нос – поближе? Тогда я услышу всю твою историю до конца.

Колобок – обманутый, израненный, но всё ещё гордый – сел ей на нос.

Он начал рассказывать заново. О деде. О бабе. О Зайце. О Волке. О Медведе. Он рассказывал долго, потому что впервые в жизни его слушали. И чем дальше он говорил, тем сильнее становилась его уверенность: он не жертва, он герой. Он убежал от всех.

Он не заметил, как Лиса закрыла глаза.

Он не заметил, как сжались её челюсти.

Он успел произнести только последнее слово – «ушёл» – и не услышал, как оно прозвучало.


Дед с бабой накрыли праздничный стол. Пошла бабка за Колобком. Смотрит: тарелка пустая на подоконнике.

– Дед, – говорит. – А Колобка-то нету.

Подошёл дед. Постояли. Потом давай искать. Под лавкой. За печкой. В сенях. Во дворе, за домом. Нет нигде.

А на берёзе Сорока трещала по-сорочьи:

– Раззявы! Убежал ваш Колобок! Лиса его съела! Ни крошки не оставила!

Дед рукой махнул:

– Растрещалась трещотка – без тебя тошно.

Вернулись в дом. Сели за стол. Пустое блюдце на середину стола поставили, и стали молча щи хлебать, да вздыхать.