Фир

Молчун Руне Бергвик  проснулся. Стена напротив осветилась и ожила на мгновение, заколыхалась, как вода в стакане, на ней мигали зелёные цифры. Пора вставать. «Двадцать лет, хм!». Впервые смотритель пожалел, что не с кем выпить — отметить дату. Может, и не круглая, да на башне год за два считается. И если так, то ему сто. Мужчина добродушно хохотнул и поднялся. Прошёл в кухню, налил кофе и вышел на площадку.

Всё окрест тонуло в тумане, который мог разрезать лишь нож или луч маяка. В белом свете луча воздух на двадцать секунд ожил, заклубился, пошёл рваными мокрыми тряпками, хлещущими по лицу и рукам. Мартовский ветер бесился по любому поводу. Вот и сейчас, ошпарив розгами, ухватил за щёки, толкнул, пытаясь выплеснуть горячее из кружки на грудь. Бергвик нажал на раму, та хлопнула по носу хулигана и оставила кривляться на воле.

Высокий старик в сером свитере грубой вязки сам напоминал фир, несокрушимый издалека и ещё более прочный из-за зарубцевавшихся житейских шрамов вблизи. Короткие белые волосы под вязаной шапкой, лицо, изборождённое глубокими морщинами, широкий разворот плеч.

Напор стихии заставил человека защититься, но не уйти.  Сейчас смотритель маяка принимал рождение нового дня. В низкой обложной облачности, как в старом ватном одеяле, между сбившимися комками виднелись просветы: безнадёжно слабые, но не по-детски напрягавшие память — сегодня около получаса.

Руне  родился в Осло. Вырос в детдоме. Боинг с его путешествующими родителями и старшей сестрой разбился у берегов Алжира. Он закончил технический вуз и работал инженером на заводе до пенсии. Несколько раз в год мог пропустить пару порций с офисной девчонкой в баре у Торсена, а вот жениться и свить гнездо не смог.

Изредка с коллегами рассматривал Европу в автотурах. Купался в тёплом море, сравнивал качество пива, не слушал болтунов-экскурсоводов, находил несколько часов, чтобы с каждым местом побыть как с женщиной. Коллеги ценили его юмор в отношении жизни и смерти, предсказуемость и уважали за постоянство.  Он не возражал, а пришло время - снял этот костюм и оставил в гардеробе столичной квартиры.

Через сорок лет на одном месте и проходную завода Руне попал на собеседование. Прошёл тесты, медкомиссию, подтвердил квалификацию, продал квартиру и, месяц спустя, из городского жителя превратился в Пятницу на северном, заросшем черничником, вереском и лишайниками норвежском мысу длиной полтора километра на пятьсот метров шириной. Своим основанием мыс заканчивался станцией с переправой, где один раз в неделю для техников и работников птичьего заповедника ходил паром до первого посёлка.

Свой маяк новый смотритель называл Пэкэфинге - указательный палец. Руне не был религиозен, да и автор запомнившейся фрески вроде тоже. «Но зачем-то каждый рождается». Берги привык думать, что жизнь носит маску. Деревянную, ярко раскрашенную. Балаганную, самую дешёвую. Скрывает невероятной красоты и силы сердцевину — защищается от суетных, алчных, трусливых людей, убегающих от личной смерти, создающих вещи, не совместимые с жизнью: войны, промышленность, искусственную еду, лекарства ... самолёты.
 
Похоже, у его башни такой же стержень. Непреклонный Фир больше ста лет проводил храбрые сердца моряков через опасные воды Баренцева моря, через шхеры и фьорды.

Руне нашёл ход к сердцу жизни друга. Высотой в 9 лестничных пролётов и 139 металлических ступенек. Между мятущимся меланхоличным небом, цепляющим его фонарь ватным брюхом, и скальным базальтом сверкал и переливался чистый кристалл спасения.
 
Это случилось в первый год службы Бергвика, также в марте, только в конце месяца. Шёл двухтысячный. После утреннего кофе смотритель занялся ежедневной рутиной. Проверил зеркала, лампы, линзы, крепления. Посветил в защитный каркас наружной лестницы. Спустился на каждый этаж до первого. Потрогал пломбы на противопожарных ящиках, наличие, сроки продуктов и воды в холодильнике. Вышел в машинное отделение, записал в бортовой журнал параметры работы генератора, расписался, занёс все данные в компьютер и отправил служебную записку в центр.
 
Хотел позавтракать, но передумал и вдогонку последним волнующим мыслям вышел из помещения не в дом, а на дорогу к материку. Постоялец ветер круглые сутки подметал мыс и поэтому шагать по каменной дорожке было легко. Резиновые подошвы не скользили, а морозов он ещё не застал.

Ветреный приятель подхватил полы короткой шкиперской куртки, понуждая лететь вдвоём. Руне рассмеялся и замер, в нескольких метрах от себя заметив движение в росной траве. Вынырнув из-за куста, показалась белая головка с усами, круглыми ушками и чёрными бусинами глаз. Глянула, чтобы успел рассмотреть, и исчезла.

«Ласка, ещё беленькая. Должен появиться и самец, у них начался гон», — морщины собрали губы и голубые глаза старика в одобряющую улыбку. Подумал тогда, что хищники таскают у птиц яйца, но местный заповедник надёжно защищён от пиратства, а в природе работают законы, не доступные человечьему пониманию.

Маленькое происшествие, незначительное для большинства людей, воодушевило Руне: «Может, я родился для этого места?» … 

Первый июльский день Бергвик запомнил, будто запечатлел камерой со вспышкой. Несмотря на привычную ветреность тот выдался погожим и необычно тёплым. Всепроникающий, низкий солнечный свет выбивал слезу, вызывал болезненное чувство оголённости. Плотно утрамбованная прямоугольными камнями дорожка отсвечивала кварцем, а платье женщины, медленно, будто в полуметре над землёй, подлетающей к нему, казалось голубоватым от белизны, как и её льняные косы. Большие чёрные глаза отливали влажной синевой.

Незнакомка несла на локте согнутой руки простую корзинку, полную черники. Поравнявшись, они поздоровались и медленно разошлись. А вечером Кус  постучала в дверь Руне. Прощаясь, она сказала, что в августе у них будут дети, а вернётся она в ноябре. Старик потерял голову. Впервые со смерти близких не чувствовал себя сиротой.

Не меньше радовался фир. Этот достойный человек родился для того, чтобы жить с ним. Заботился о чугунной башне, как о ребёнке. С утра до ночи присматривал, чистил, чинил, даже песни пел. Коряво получалось, но от чистого сердца. И в душе великана тогда рождалось тихое гудение наподобие любовной дрожи в теле смертного. Маяк знал мир очень глубоко, намного больше, чем люди. И ему захотелось поблагодарить своего смотрителя, и он это сделал.

… Через семь недель после встречи, у гребня скалы за домом, Руне обнаружил нору ласки. В отсутствие матери пять голубоглазых щенков выбрались на волю. Рядом на бараньем лбу лежала пригоршня черники. Руне слегка пошумел, чтобы малышня попряталась и до утра не сомкнул глаз.
 
Теперь у него появилась новая забота. Подрастающие зверьки — лёгкая добыча для хищников, а высоко над мысом каждый день старик наблюдал большую охоту чёрного беркута. Птица парила в потоке над маяком, не снижаясь, не улетая, словно приклеенная. Руне разобрал и смазал двустволку, вынул из коробки патроны и держал наготове.

***
Он не заметил момента, как орёл камнем упал почти до земли, расправил крылья, подтянул к животу мощные лапы, сжал когтями нежное тело ласки и взмыл. Увидел её обмякшую, обвисшую в стальном капкане уже в воздухе, а когда выстрелил и в щепу разбил приклад о камни, она упала на бараний лоб, как на лобное место . С разметавшимися косами, в белом платье с черничными каплями и брызгами на груди.  Его Кус проявилась и растаяла.

Бергвик подал рапорт на увольнение. Но ему отказали. В Норвегии такое было возможно только в двухтысячном. Все маяки тогда переводили в автоматизированный режим эксплуатации. В ноябре на бараньем лбу возле дома Руне обнаружил пригоршню черники. В декабре из норы высунули морды щенята. «Никак восемь?!».
 
С той поры люди стали называть смотрителя Пэкэфинге Молчуном.

***
В первый день третьей декады на бараньем лбу появлялась пригоршня северной черники. Никто не знал, кто её приносит.  Каждый раз она исчезала. Руне караулил, но ни разу не обнаружил забиравшего. Видел один маяк: женщина в белом садилась спиной к старику и лакомилась угощением, а после растворялась. Когда Руне перестал сторожить, она появлялась и оставляла ягоды нетронутыми. Но к тому времени, смотритель потерял надежду. Он уже сам не знал, зачем приходит на место её гибели. Знал маяк.

Если бы только Руне смог догадаться, то непременно бы прикладывал ухо к башне, чтобы послушать, как два-три раза в год гудит великан.