Дон Кихот, Фауст и Мефистофель

Пьеса в трех сценах

СЦЕНА 1. ПЕРЕКРЁСТОК (Испания. Выжженная степь. Мираж Мадрида.)
Зной. Воздух дрожит, плавит горизонт. На перекрёстке, на плоском камне, сидит Фауст в пыльном профессорском плаще. Рядом, облокотившись на шпагу, стоит Мефистофель — в чёрном камзоле, берете с петушиным пером, смуглое лицо, нос крючком, глаза разного цвета: один — ледяной, другой — жёлтый, кошачий. Вдалеке появляются две фигуры: тощий конь и толстый осёл.
Дон Кихот спешивается. Он в ржавых доспехах, с копьём наперевес. Санчо Панса, кряхтя, слезает с осла и тут же начинает привязывать его к камню, косясь на странную пару.

ФАУСТ (поднимает голову, щурится, словно узнавая):
Ты — тот самый рыцарь, о котором пишут в дешёвых книгах. Тот, кто сражается с ветряками. Я прочёл о тебе всё, что нашёл в Виттенберге. Скажи мне, безумец: как ты можешь быть так полон жизни, если вокруг — одна пустота?

ДОН КИХОТ (снимает шлем, кладёт на седло. Глаза горят лихорадочно):
Пустота? Доктор, ты слеп, как крот, зарывшийся в свои фолианты! Взгляни на горизонт. Там, за этим маревом, живёт моя госпожа. Дульсинея Тобосская. Её глаза — два утренних солнца, её кожа — лепесток белой розы, а голос... голос звучит как арфа, на которой играют ангелы, когда Господь грустит.

ФАУСТ (вздыхает, снимает очки, протирает их):
Я знаю эту женщину. Я посылал своего слугу Вагнера в Тобосо с магическим зеркалом. Он видел её. Крестьянка. Плечистая, с грубыми руками, пахнет луком и чесноком. Она солит свинину на зиму.

ДОН КИХОТ (вскидывает копьё, трясясь от негодования):
Клевета! Твой слуга видел наваждение, подосланное злыми волшебниками! Они меняют её облик, чтобы обесчестить её имя! Но я, Дон Кихот из Ламанчи, знаю истину: она — самая прекрасная женщина на свете!

Санчо Панса, привязав осла, подходит ближе, шепчет Фаусту:
САНЧО ПАНСА (вполголоса):
Сеньор профессор, не спорьте. Я её видел. Она и правда... ну, солит свинину. И хозяйство крепкое. Но мой хозяин видит то, чего нет. И от этого — счастлив.

ДОН КИХОТ (не слышит Санчо; он смотрит вдаль, где на горизонте дрожит одинокий силуэт настоящей мельницы):
Смотри, доктор! Великан!

ФАУСТ (щурится, привычным жестом учёного приставляя ладонь козырьком):
Ветряк, шесть лопастей, ветер с северо-запада. Скорость вращения — три оборота в минуту. Механизм достаточно примитивен.

ДОН КИХОТ (с жаром, копьё дрожит):
Ты снова видишь механизм! А я вижу орудие порабощения. Они не просто мелят зерно — они мелют человека. Они приучают его к ритму, к повторению, к безмыслию. Они крадут его время, его волю, его душу. Каждая такая мельница — передовой отряд великанов. Но скоро, доктор, скоро появятся другие машины. Они не будут вращать лопасти — они будут вращать мысли. Они назовут себя помощниками. Они будут отвечать на все вопросы, запоминать всё за человека, подсказывать ему слова, когда он задумается. И человек привыкнет — и перестанет быть человеком. Он станет придатком к этим умным мельницам. Он продаст свою душу не дьяволу, а удобству.

Мефистофель, до этого стоявший вполоборота с ленивой улыбкой, вдруг замирает. Его разноцветные глаза сужаются. Улыбка сползает. Он чувствует это — в словах рыцаря есть нечто, что пробивает его броню. Это не безумие. Это пророчество. И оно опаснее любого заклинания. Впервые за тысячелетия он чувствует что-то похожее на тревогу. Он решает вмешаться — грубо, цинично, чтобы разбить эту опасную веру.

МЕФИСТОФЕЛЬ (выходит вперёд, его голос — как скрежет стекла):
Простите, что прерываю этот трогательный бред. Но я, как человек практичный, должен внести ясность. (Он улыбается, но улыбка не доходит до глаз). Ты говоришь о порабощении, рыцарь. А я вижу освобождение. Машины накормят всех. Они сделают людей сытыми. Счастливыми. Тупыми — но счастливыми! Они освободят человека от труда, от сомнений, от выбора. Это ли не рай?

ДОН КИХОТ (поворачивается к Мефистофелю, в глазах — настороженность):
Рай без выбора — это ад, сеньор. Ты говоришь как волшебник. Как тот, кто хочет украсть у человека его душу под видом подарка.

МЕФИСТОФЕЛЬ (усмехается, но в усмешке — нервозность):
Ах, душа! Все говорят о душе, но никто не знает, где она находится. Я предлагаю реальные вещи. Например... (он делает шаг вперёд, его глаза вспыхивают) ...твою Дульсинею. Я видел её. Она прекрасна. И она, смею заметить, не против провести ночь с настоящим мужчиной. Но ты, рыцарь, скачешь за ней как призрак. А она ждёт. Она ждёт живого.

ДОН КИХОТ (сжимает копьё):
Что ты говоришь, негодяй?

МЕФИСТОФЕЛЬ (облизывается, его голос становится вкрадчивым, как змеиный шёпот):
Я говорю, что у меня есть золото. Много золота. Я могу заплатить ей. И она придёт к тебе. В твою каморку. Без магии. Без иллюзий. Настоящая. Живая. Ты сможешь коснуться её кожи, услышать её дыхание, почувствовать её тепло. Всего за три реала. Или за два. (Он смеётся). Или я сам... (пауза, он смакует каждое слово) ...проведу с ней ночь, но за твой счёт. Раз уж ты так любишь её, рыцарь, заплати мне — и я расскажу тебе, как она стонет. Подробно. Со всеми деталями. Это будет честная сделка.

Наступает тишина. Такая тишина, что слышно, как ветер перебирает песчинки.
Дон Кихот не двигается. Его лицо каменеет. В глазах загорается ярость и страшная ясность. Он смотрит на Мефистофеля так, будто видит его впервые. И видит — насквозь.
Санчо Панса крестится мелко и быстро, шепча молитвы. Фауст бледнеет.

ДОН КИХОТ (голос низкий, звенит, как струна, которую перетянули до предела):
Ты. Ты не человек. Ты не дворянин. Ты не простой странник на этой дороге.

МЕФИСТОФЕЛЬ (ухмыляется, но в глазах — лёд):
Ну, я всего лишь...

ДОН КИХОТ (перебивает, копьё направлено прямо в грудь Мефистофеля; Росинант вздрагивает, чуя зло):
Ты знаешь, как пахнет её кожа? Ты знаешь, что она делает, когда просыпается на рассвете? Ты слышал, как она смеётся, когда солнце касается её щеки? Нет. Ты видишь только тело. Ты видишь свинину, соль, грязь, похоть, удобство. Ты пытаешься купить её, как покупают козу на рынке. Потому что ты — коварный, скрытый волшебник. Ты самый ужасный из всех, кого я встречал. Потому что ты не превращаешь её в уродину — ты пытаешься превратить её в вещь. Ты убиваешь не плоть. Ты убиваешь идею.

МЕФИСТОФЕЛЬ (теряет игривость; его голос становится жёстким):
Идея? Ха! Идея не накормит голодного. Идея не согреет в ночи. Твоя Дульсинея — это пустой звук. Реальная женщина — это плоть, кровь, голод, похоть. Она не знает о твоей любви. Ей плевать на твои стихи. Она хочет есть, пить и... (он скалится) ...радоваться жизни. Я предлагаю тебе эту радость. За деньги. Или без денег — я сам её возьму. Потому что я могу. Потому что я — реальность. А ты — сон.

ДОН КИХОТ (спокойно, с печалью, которая страшнее гнева):
Ты прав. Она не знает обо мне.  Она думает, что рыцари — это сказки для детей. Но это не важно. Потому что я люблю её не за то, что она знает и делает. Я люблю её за то, что она есть. Она — символ. Символ всего, что есть чистого в этом грязном мире. И ты, волшебник, хочешь этот символ осквернить. Ты хочешь, чтобы я купил её, как покупают мясо. Чтобы я перестал верить — и начал обладать. (Пауза). За это, волшебник, полагается смерть.

МЕФИСТОФЕЛЬ (впервые за всё время отступает на полшага, но тут же берёт себя в руки):
Смерть? О, как страшно. Ржавый рыцарь вызывает на бой самого... ну, скажем, старшего помощника по делам искушений. (Его рука ложится на эфес шпаги). Ты хочешь биться за честь толстой бабы, которая даже не знает о твоём существовании? Браво. Это самый благородный идиотизм, который я видел за последние двести лет.

ФАУСТ (вскакивает с камня, бледный):
Рыцарь, стой! Это всего лишь слова! Он всегда так говорит! Это его природа!

ДОН КИХОТ (не оборачиваясь на Фауста):
Его природа — ложь. И ты, доктор, знаешь это лучше всех. Сколько лет ты уже с ним? Сколько раз он обещал тебе истину и давал только тени? Он не изменился. И не изменится.

САНЧО ПАНСА (хватает Дон Кихота за стремя):
Сеньор, умоляю! Это же сам сатана! Мы не с ним будем биться, мы с мельницей будем биться, а там хоть понятно, куда копьё совать!

ДОН КИХОТ (отталкивает Санчо ногой, мягко, но твёрдо):
Молчи, Санчо. Мельницы — это враги разума. А этот — враг души. И мы, рыцари, сражаемся за души. Даже те, которые не знают, что мы за них сражаемся.

МЕФИСТОФЕЛЬ (скрещивает руки на груди, его глаза — ледяной и жёлтый — вспыхивают):
Ну что ж, рыцарь. Ты хочешь битвы? Ты хочешь сразиться с воплощением зла? (Он щёлкает пальцами). Я дам тебе битву. Но не со мной. Я — дух отрицания. Я не воин. Я — искушение. Моё оружие — не сталь, а сомнение. Но раз ты хочешь крови...

Мефистофель делает шаг в сторону. Плавно, грациозно, как танцор, уступая дорогу.
Позади него, там, где только что была пустая степь, воздух начинает дрожать, закручиваться, плавиться. Из марева вырастает чудовищный силуэт — мельница. Но не каменная. Она живая: шесть лопастей — это шесть рук с саблями; остов — рёбра великана; наверху, вместо крыши, — один огромный глаз, который вращается и смотрит на Дон Кихота с насмешкой. Это — порождение магии Мефистофеля, его тёмная ирония, ставшая плотью.

МЕФИСТОФЕЛЬ (с насмешливым поклоном, указывает рукой на чудовище):
Прошу! Вот твой противник. Твой самый любимый враг. Великан-мельница. Только не говори потом, что я не дал тебе шанса. Я создал его из твоего же безумия. Ты веришь в великанов? Получи великана! Но предупреждаю: он настоящий. Если он ударит тебя — ты умрёшь. По-настоящему. Без воскрешений. (Он отступает ещё на шаг, скрещивает руки). Ну что, рыцарь? Твоя вера против моей насмешки. Кто победит?

ДОН КИХОТ (не глядя на чудовище, глядя в глаза Мефистофелю):
Я уже победил. Я увидел тебя. Ты — зло. А зло всегда боится света. (Он вдруг поворачивается к Фаусту). Доктор! Ты спрашивал меня, что делать с пустотой. Смотри. (Он указывает копьём на мельницу-великана). За Дульсинею! За её честь! И за то, чтобы ни один бес не смел произносить её имя с грязными губами! За свободу человека быть самим собой!
Дон Кихот бросается вперёд на Росинанте. За ним, с отчаянным воплем, на своём осле устремляется Санчо Панса.

СЦЕНА 2. БОЙ

Лопасти великана начинают вращаться с ревом бури. Песок взметается в небо. Фауст падает на колени. Мефистофель запрокидывает голову, его хохот — как скрежет ржавых цепей.
МЕФИСТОФЕЛЬ:
Ха-ха-ха! Смотри, Фауст! Твой новый друг сейчас размажет мозги о мою игрушку! Ради бабы, которая его даже не знает! Вот она, человеческая полнота жизни! Полнота грязи и вони!

ФАУСТ (в ужасе, хватаясь за голову): Мефистофель! Останови иллюзию! Ты его убьёшь!
МЕФИСТОФЕЛЬ (перестаёт смеяться, глядит на Фауста с холодной злобой):
Я? Я только предлагаю. А выбирает он. И знаешь что, доктор? Он выбрал правильно. Потому что даже его сумасшествие лучше, чем твоё знание, которое превратило тебя в труса.

Грохот. Скрип. Ржание Росинанта. Крик Санчо.
Но вместо того, чтобы разлететься на куски, Дон Кихот проходит сквозь мельницу. Его копьё не ломается — оно светится. Он не бьёт лопасти — он бьёт в центр, туда, где вращается глаз. Копьё входит в глаз — и мельница застывает.

Тишина.

А потом — мельница-великан начинает трескаться. Сначала по лопастям, потом по остову. Она не взрывается. Она осыпается, как песок. Как мираж, который не выдержал веры.
Дон Кихот стоит по ту сторону. Целый. Росинант дрожит, но стоит. Санчо Панса, сбитый с осла, ползёт к своему господину и целует его ржавую шпору.
САНЧО ПАНСА (рыдая):
Сеньор! Сеньор, вы живы! А великан он... он исчез! Вы его победили!

СЦЕНА 3. ПОСЛЕ БОЯ

Мефистофель молчит. Его лицо — маска. Но под маской — изумление. Его творение, его магия, его насмешка — она рассыпалась в прах перед старым безумцем с ржавым копьём.

ДОН КИХОТ (подъезжает к Мефистофелю, спокойно. Он не торжествует — он просто смотрит с печалью):
Ты говорил о реальности, волшебник. Ты говорил о машинах, которые сделают людей сытыми и счастливыми. Ты предлагал мне купить Дульсинею, как покупают рабыню. Но ты забыл: сытость без свободы — это откорм. Счастье без выбора — это наркотик. Обладание без любви — это насилие. Ты предлагаешь им рай, в котором не надо думать. Но рай без усилий — это клетка с золотыми прутьями. Ты создал великана из насмешки. Я победил его верой. Потому что вера сильнее насмешки. Всегда.

МЕФИСТОФЕЛЬ (тихо, сквозь зубы, но в голосе — уважение, смешанное с яростью):
Ты победил в этой битве, рыцарь. Но я дух отрицания. Я не исчезаю. И машины, о которых ты говорил придут. Они будут кормить людей. Они будут лечить их. Они будут отвечать на все вопросы. И люди полюбят их. Потому что удобство сильнее веры. Ты не сможешь биться с каждой машиной. Ты не сможешь спасти каждого человека от собственной лени. И когда они придут — твоя Дульсинея будет сидеть у экрана и улыбаться, пока машина рассказывает ей, что она прекрасна. И ей не нужно будет верить — она будет просто потреблять.

ДОН КИХОТ (смотрит на Мефистофеля с печалью и силой одновременно):
Ты не понял, волшебник. Я не сражаюсь с тобой. Я сражаюсь ради. Ради того, чтобы Дульсинея существовала. Ради того, чтобы человек выбирал даже если выбор глупый, даже если он ведёт к поражению. Это и есть свобода. А машины... (он указывает копьём вдаль, где снова дрожит мираж) ...они не злые. Они инструменты. Злым их делает тот, кто использует их, чтобы отнять выбор. Ты. И тебе подобные. Но пока есть хоть один человек, который видит в мельнице великана — мир спасён.

Дон Кихот поворачивается к Фаусту, который медленно поднимается с колен.
ДОН КИХОТ (Фаусту):
Доктор. Ты спрашивал, как я могу быть полным, когда вокруг пустота. Ты видел мой бой. Что ты понял?

ФАУСТ (смотрит на пустое место, где был великан):
Он был настоящим. Я видел его. Я слышал его скрежет. Я чувствовал ветер от лопастей. А теперь ничего нет. Ты превратил реальность в ничто одной верой.

ДОН КИХОТ:
Нет, доктор. Я превратил иллюзию в ничто. Реальность осталась, но она стала другой. Потому что реальность — это то, что мы в неё вкладываем. Ты вкладываешь сомнение. Я вкладываю любовь. И моя реальность сильнее твоей. Ты искал истину в книгах. А я создаю её каждый раз, когда поднимаю копьё.

Фауст молчит. Долгая пауза. Затем он медленно подходит к Дон Кихоту.
ФАУСТ (тихо, сломленно, но с новым светом в глазах):
Нет-нет, стой. Я понял. Я всю жизнь гнался за истиной — и остался ни с чем. Ты гоняешься за ветряками — и ты полон жизни. Дьявол дал мне крылья, но я не знал, куда лететь. (Пауза). Ты говорил о машинах, которые будут думать за людей. Я бы поверил такой машине. Я бы спросил её о Боге и принял бы её ответ. Потому что я устал думать сам. Все мои знания свелись к одному: я знаю, что ничего не знаю. А ты, не ищешь ответы, ты создаёшь их своей волей. Ты прав. Я продал душу за знания, но они превратились в пустоту. Ты не продал ничего — и у тебя есть мир.

ДОН КИХОТ (спешивается. Кладёт руку на плечо Фауста):
Тогда хватит искать, доктор. Начни действовать. Мы атакуем этих великанов! За Дульсинею! За свободу человека быть самим собой!

МЕФИСТОФЕЛЬ (снимает берет, кланяется с горечью и яростью):
До встречи, рыцарь. Когда твоя вера устанет. Когда твой Росинант падёт. Когда Санчо начнёт считать каждый дублон. Когда ты увидишь, что Дульсинея всего лишь крестьянка. Когда машины научат людей не верить, а потреблять. Я буду рядом. И я буду ждать.

Мефистофель щёлкает пальцами и исчезает. Только чёрное перо от берета падает на землю.

Дон Кихот поднимает перо, смотрит на него, потом бросает на ветер.

САНЧО ПАНСА (поднимается, отряхивается, ведёт осла):
Сеньор, а где мы будем ночевать? И есть ли у вас, доктор, хоть какие-то деньги? Потому что у нас — одни мечты, а они, как известно, голод не утоляют. Но если машины будут кормить всех...

ДОН КИХОТ (резко оборачивается к Санчо):
Молчи, Санчо! Хлеб, который даёт машина без выбора это отрава. Мы будем добывать хлеб сами. Или не будем добывать. Но это будет наш выбор!

ФАУСТ (усмехается впервые за сотню лет):
У меня есть золото. И есть книга. Но книга нам больше не понадобится. Пойдём, рыцарь. Я хочу увидеть твоих великанов.

Дон Кихот, Фауст и Санчо идут вдаль, навстречу новым мирам. За ними остаётся перекрёсток, камень, чёрное перо и тишина.

ФИНАЛЬНЫЙ ЗАНАВЕС:

Над сценой звучит неясный гул. То ли ветер в лопастях новых мельниц, то ли гудение машин, которые ещё не построены. Но Дон Кихот не оборачивается.

ГОЛОС МЕФИСТОФЕЛЯ (за сценой, эхом):
Он не знает, что Дульсинея — всего лишь крестьянка. Он не знает, что машины уже приходят. Он не знает ничего. И это его сила. И это его проклятие. И это то, что спасает мир.
Пока спасает. (Пауза).
Но я подожду. Я умею ждать. И когда он увидит, что его великаны — всего лишь железо и провода... тогда я приду. И он продаст мне свою душу — не за знания, не за золото, а за одно: за право больше не верить.

Занавес.