Дедова ложка. Глава 7. Стёпка Разин и вольница

На этот раз их встретила вода.
Максимка даже охнуть не успел — просто почувствовал под ногами качающуюся доску. Он схватился за что-то тёплое и шершавое, вцепился изо всех сил и понял, что это мачта. Палуба ходила под ногами. Воздух был полон солнца, воды и рыбьего запаха — и чего-то ещё, тёплого, летнего, дурманящего.
— Тимоха! — крикнул Максимка. — Мы на корабле?!
— На струге, — отозвался Тимоха, уже сидя на борту и болтая ногами. — Смотри-ка!
Максимка обернулся — и замер.
Внизу неслась широкая река. Не Дон — другая. Широкая, спокойная и какая-то наглая, что ли, — как будто она была тут хозяйкой. Слева крутой берег, поросший лесом. Справа — луга. А по реке — струг за стругом, струг за стругом. Десятки. Может, сотни. Вёсла ударяли по воде дружно, вразнобой, снова дружно. И над всем этим — песня. Тягучая, раздольная, с посвистом.
— Это Волга? — догадался Максимка.
— Волга-матушка, — подтвердил Тимоха.
— А кто это плывёт? Куда?
— Разин. Стёпка Разин. Со своей ватагой.
Максимка ахнул.
— Тот самый Стёпка Разин?!
— Ага.
— А куда он плывёт?
— По делам, — усмехнулся Тимоха. — Дед говорит: не спрашивай куда, а спрашивай зачем.
— И зачем?
— А вот тут, — Тимоха слез с борта и подошёл к Максимке поближе, — тут, Максимка, я тебе вот что скажу. Слушай внимательно. Мы сегодня пришли не просто песни слушать.
Максимка насторожился.
— А зачем?
— Затем, чтоб ты сам решил.
— Что решил?
Тимоха показал рукой на головной струг.
— Вон он. Смотри.
Максимка посмотрел.
На переднем струге, на возвышении, как на троне, сидел человек. Молодой ещё, широкий в плечах, с чубом и усами. Одет небогато — рубаха, жупан, сабля на боку. Но сидел он так, что даже отсюда было видно — он тут главный. Вокруг него стояли казаки. Они смеялись. Один наливал ему вино. Другой что-то говорил, размахивая руками. И сам Разин смеялся — легко, громко, заразительно.
Максимка невольно улыбнулся.
— Он весёлый, — сказал он.
— Весёлый, — согласился Тимоха. — И щедрый. И смелый. И за вольницу стоит. За то, чтоб мужик не был холопом, чтоб на Дону и на Волге все были вольные. За это его любят. Вот как сейчас — смотри, сколько их.
Максимка оглянулся. Стругов было много. По берегам тоже — толпы. Люди бежали к воде, махали шапками, кричали.
— Его что, и тут любят? — удивился Максимка.
— Ещё как. За ним тысячи шли. Как за царём. Только вот незадача… — Тимоха помолчал. — Царь-то у нас один. А Разин — второй царь вышел. Понимаешь?
Максимка не сразу понял. Потом понял.
— То есть он против царя?
— Он против бояр. И против порядка. И против того, чтоб кто-то был выше, а кто-то ниже. Только вот когда он пошёл войной — за ним не только вольные пошли. Пошли и те, кто просто грабить хотел. И пошла кровь.
Максимка замер.
— Много?
— Много.
Он посмотрел на Разина ещё раз. Тот как раз обернулся — и на секунду Максимке показалось, что атаман смотрит прямо на него. Может, и правда показалось. Только Максимке стало не по себе.
— Тимоха.
— Что?
— Он хороший или плохой?
Тимоха не ответил сразу. Он смотрел на Волгу, на струги, на берега. Потом сказал:
— А ты как думаешь?
— Не знаю, — честно сказал Максимка. — Вроде хороший. За вольницу стоит. За мужика. А с другой стороны — война. Кровь.
— Вот, — сказал Тимоха. — Вот и дед мой так говорит. Не бывает так, чтоб один был весь хороший, а другой весь плохой. У всех своя правда.
— И у Разина?
— И у Разина. Он хотел воли для всех. А получилось — кровь для всех. Дед говорит: история — это не про героев и злодеев. История — это про людей. А люди бывают разные. Даже наши.
Максимка долго молчал. Внизу ударили вёсла. Песня на стругах поднялась выше, понеслась над Волгой — про то ли про ясна сокола, то ли про волю, то ли про что-то ещё. Максимка слушал и чувствовал, как внутри у него что-то поворачивается, как будто ключик в замке.
Раньше ему казалось: казаки — это богатыри. Все как один. Смелые, честные, добрые, за правду. А теперь выходило — тоже люди. Тоже разные. Тоже с ошибками.
И почему-то от этого казаки стали ему ближе, а не дальше.
— Тимоха.
— А?
— А прадед мой, Егор Фомич. Он ведь тоже был казак. И он ведь тоже не святой был, да?
Тимоха обернулся. Посмотрел на Максимку внимательно.
— А ты его помнишь?
— Нет. Он умер ещё до меня. Только по фотографии.
— А бабушка что про него говорит?
— Говорит, что добрый был. И что любил песни. И что с Дона уехал.
— А почему уехал, знаешь?
Максимка замялся.
— Нет.
Тимоха кивнул.
— Ну вот. Дойдём до того дня — узнаешь.
— Дойдём?
— Ага. Куда мы идём — там и он.
Струги шли по Волге, а песни не кончались. Максимка слушал. Потом вдруг спросил:
— Тимоха.
— Что?
— А нам обязательно возвращаться в такой момент? К войне?
Тимоха глянул на него, улыбнулся своей хитрой улыбкой.
— Так это и есть история, Максимка. Тут не выбираешь, куда попасть. Ты можешь выбрать только одно — как смотреть.
Максимка кивнул.
Он смотрел на Разина, на его ватагу, на берега, на песню, что летела над Волгой. И чувствовал нечто новое, чего раньше не чувствовал. Не восхищение. Не ужас. Что-то третье. Как будто он вдруг стал старше на целую главу.
— Ладно, — сказал он тихо. — Идём дальше.
— Идём.
Дудочка свистнула, и Волга исчезла.