Дедова ложка. Глава 9. Кубань и Терек

На этот раз Максимку встретил запах яблок.
Он открыл глаза и не поверил: кругом цвели сады. Яблони, вишни, абрикосы — всё перемешалось в один бело-розовый, дурманящий, жужжащий от пчёл шар. Между деревьями белели хаты — низкие, чистые, с резными ставнями. А за хатами синели горы.
Максимка так и замер.
— Тимоха.
— Что?
— Это что?
— Кубань, — сказал Тимоха. — Новые земли.
— Какие новые?
— А вот такие. Двести лет назад тут ничего не было. Пусто. А потом пришли казаки, поставили станицы — и выросло вот это. — Тимоха обвёл рукой сады. — Красиво, а?
Максимка посмотрел. Красиво — это было мало. Это было как в кино. Белые хаты, сады до горизонта, горы вдалеке — и на всём этом солнце, такое щедрое, какого в Москве не бывает.
Они пошли по улице. Улица была широкая, посыпанная песком. По ней важно ходили гуси. Пробежала собака. Из-за угла выехал на телеге казак и приветственно махнул рукой — не Тимохе, не Максимке, а кому-то в стороне.
— Тимоха, а зачем сюда приехали? — спросил Максимка. — Если тут хорошо, почему раньше не жили?
— Затем, чтоб здесь было хорошо, — сказал Тимоха. — Понимаешь, тут же был рубеж. Самая граница. Тут шли набеги. Горцы на Кубани, черкесы. Турки с моря. Надо было, чтоб кто-то тут стоял. Кто?
— Кто?
— А вот казаки. Екатерина Вторая дала нашим земли — переселяйтесь, мол. И донцов переселяла. И запорожцев. Кто сам пришёл, кто по указу. Вот и заселили. Вместо пустой границы — сады. Вместо набегов — станицы. Понимаешь?
Максимка кивнул.
Они вышли на площадь — и Максимка остановился.
На площади шла драка.
Точнее — не драка. Двое мальчишек лет десяти стояли друг против друга, взъерошенные, красные, и орали. У одного на щеке была ссадина, у другого из носа шла кровь. Вокруг них собралась стайка ребятни.
— Ты не казак! — кричал один — чубатый, в рубахе, с закатанными рукавами. — Ты пришлый!
— Сам ты пришлый! — кричал другой — светлый, конопатый, в чистой рубашке. — Мы тут сто лет живём!
— Сто лет у тебя дед живёт, а ты — переселенец!
— И дед! И бабка! И отец!
— А ты всё равно не настоящий!
Максимка хотел уже спрятаться за Тимоху — драки он не любил. Но вдруг из-за угла выскочила девочка.
Она была чуть выше Максимки. Загорелая, черноволосая, с косой, перетянутой красной лентой. Подскочила к дерущимся и как треснула одного по затылку, потом другого.
— А ну, расходись!
Мальчишки оторопели.
— Ты чего, Санька!
— Ничего! Дед говорил: кто попусту орёт — тот казак никакой. Идите воду лейте на огород, оба! Или я отцу расскажу, что вы тут петушитесь.
Мальчишки переглянулись. Один шмыгнул носом. Другой потёр затылок. И оба, ворча, побрели в разные стороны.
Девочка упёрла руки в боки, посмотрела вслед и обернулась.
Увидела Максимку.
— А ты кто? — спросила она. — Ты не из наших.
— Он из Москвы, — сказал Тимоха.
Девочка удивлённо уставилась на Максимку.
— Из Москвы?
— Ага, — Максимка кивнул.
— Что-то я не пойму, как ты сюда попал, — сказала она. — И вообще — ты чего тут стоишь? Всех дел не переделаешь?
— Я не… — Максимка не знал, что ответить.
— Ладно, — сказала она и вдруг улыбнулась — так широко, что ямочки на щеках стали видны. — Меня Санька звать. Александра. Пойдём, покажу станицу, раз ты гость.
— Максим, — сказал Максимка.
— Максимка, значит. Только знаешь что?
— Что?
— Кто в гостях, тот не сидит без дела. Так у нас заведено. Так что держи, — она вытащила из кармана деревянную ложку, — вот эту. Будешь помогать на кухне.
Максимка посмотрел на ложку. Потом на Саньку. Потом на Тимоху.
Тимоха сидел на заборе и ухмылялся.
— А я говорил — интересней быть казаком, чем малышом, — сказал он.
Санька повела Максимку по станице. Показала площадь, где стоял круг — большой майдан, где собирались казаки. Показала церковь с колоколами. Показала реку, на которой стирали женщины. Показала дом — атаманский.
— А вот тут живёт наша бабушка Палашка, — сказала она, останавливаясь у низенькой хаты. — Она песни казачьи знает. Все-все. Даже забытые.
Максимка заглянул в хату. На лавке сидела старая-престарая казачка — совсем седая, в белом платке, в тёмном платье. Она чистила картошку и пела. Тихо, себе под нос. Максимка вслушался — и не разобрал ни одного слова. Но мотив был такой, что у него мурашки пошли по спине.
— Тимоха, — позвал он шёпотом. — А она что поёт?
— Это старая песня, — сказал Тимоха, — про Дон. Ещё от прапрабабок. Дед говорит, такие песни — как корни. Забудешь песню — забудешь, откуда ты.
Максимка слушал. Песня лилась и лилась. Потом бабушка Палашка подняла голову и увидела их.
— Санька! — сказала она. — Опять привела кого-то? И кто это?
— Из Москвы, — сказала Санька.
— Ох ты, — старушка разулыбалась. — Москва… Хорошо, что приехал. Знаешь, как говорят: кто свою песню помнит, тот нигде не пропадёт. Пой, внучек, песни свои. Тогда корни найдутся.
Максимка кивнул, хотя не был уверен, что понимает.
Вечером Санька проводила их к околице. За селом было ровное поле. Солнце садилось за горы.
— Ну что, — сказала Санька. — Понравилось у нас?
— Очень.
— Приезжай ещё, — вдруг сказала она. — Только не как гость. Как казак. Приедешь?
— Приеду.
— А вот это видел? — она показала маленький медный крестик на шее.
— Видел.
— Это прапрабабкин. Она из-под Запорожья. И она была казачка. Вот и я — казачка. И запомни: казачка — не значит «слабая». Казачка — значит опора. Дед так говорит.
Она улыбнулась. Максимка улыбнулся в ответ.
— Ладно, Санька. Идём, Тимоха?
— Идём. Только сначала зайдём к одному человеку, — сказал Тимоха. — Он нам потом расскажет, что дальше. Пойдём к кузнецу.
— К кузнецу?
— К кузнецу. У него история длинная. Дойдём — узнаешь.
Они попрощались с Санькой — она пообещала ещё показать Максимке, как коня седлать, когда вернётся. Тимоха вытащил дудочку.
Максимка оглянулся на станицу, на пыльную дорогу, на горы вдали. Ему вдруг стало жалко уходить.
— Тимоха.
— Что?
— А я тут ещё вернусь? К Саньке?
Тимоха глянул на него искоса и хмыкнул.
— Ты не сказал «когда». Сказал «вернусь». Значит, вернёшься.
Дудочка свистнула.