Дедова ложка. Глава 10. Бородино

Грохот начался раньше, чем Максимка открыл глаза.
Он лежал на земле — не на снегу, не на песке, а на сухой, тёплой, вытоптанной траве, примятой копытами. В воздухе стоял запах пороха, конского пота и чего-то ещё — тяжёлого, горячего, железистого.
Максимка сел.
Перед ним была батарея. Настоящая. Земляной вал, на валу — пушки, вокруг — люди. Не нарядные, не с картинки. Заросшие, чумазые, в мундирах, прожжённых в клочья, без эполетов. Один солдат оглянулся на Максимку — глянул коротко и отвернулся, будто мальчик тут был всегда и никого не удивлял.
— Держись ближе к валу, — сказал рядом знакомый голос. — Тут в пороховом дыму и не видно, куда летит.
Максимка обернулся.
Тимоха стоял в двух шагах, весь в чёрном от копоти, чуб прилип ко лбу. Фуражка — набок. В руке — не дудочка. Дудочку он, видно, уже убрал.
— Мы где? — спросил Максимка.
— Бородино, — сказал Тимоха. — Село такое. На Москву-реке. Раньше Москвы, между нами.
— Который год?
— Тысяча восемьсот двенадцатый. Двадцать шестое августа. Сейчас как раз рванёт.
Рвануло.
Максимка не услышал — он почувствовал. Земля ударила в ноги, воздух стал плотным, как вата. Над головой просвистело — не одна, а сразу десяток. В стороне что-то загорелось.
— Это с нашей стороны или с их? — крикнул Максимка.
— А какая разница, — сказал Тимоха. — Всё равно в одно место летит.
Он потянул Максимку за рукав, и они вжались в землю за валом. Максимка сунул руку в карман — и нащупал ложку. Тёплую. Свою. Он зажал её в кулаке, и стало чуть полегче, будто в этом грохоте у него появилась своя сторона — одна, маленькая, но своя.
На батарее работали как машины. Через каждые несколько секунд кто-то кричал: «Пали!» — и воздух снова разрывало. Пороховой дым стоял стеной, солнце сквозь него было красное, будто не утро, а закат. Максимка щипало в носу, он кашлял, вытирал глаза — и всё равно смотрел.
Мимо вала пробежал мальчишка — чуть старше Максимки, в сером мундирчике, с барабаном на ремне. Бежал он, пригнувшись, — и всё равно улыбался. Улыбался так, будто всё это было не по-настоящему.
— Чего улыбаешься? — крикнул ему Максимка.
— А я привык! — крикнул тот и побежал дальше.
Больше Максимка его не видел.
На валу, между пушек, сидел старик-артиллерист. Совсем седой, с седой щетиной на щеках, с серьгой в левом ухе. Он не спешил. Тампон у него в руке двигался медленно, уверенно, как ложкой в миске. Он наводил, заряжал, командовал — и ни разу не глянул в сторону, где разрывалось.
Тимоха кивнул на него:
— Он тут со вчерашнего дня.
— Почему сидит?
— Потому что ноги нет, — сказал Тимоха просто. — С утра оторвало. Ему сказали — в лазарет. Он не пошёл.
Старик повернул голову — будто услышал. Посмотрел на мальчиков коротко и ровно.
— Мальцы, — сказал он. — Держитесь за мной. Кто держится, тот цел.
И снова отвернулся к пушке.
Максимка посмотрел на его руки. На серёжку. На то, как он спокойно подносит фитиль. И вдруг подумал: вот этот — на самом деле не с картинки. Настоящий.
— Тимоха, — сказал он тихо.
— Что.
— А кто тут прав?
Тимоха не ответил сразу. Смотрел на батарею, на дым, на дальний лес, который горел.
— Ты что, не видишь, что ли? — сказал он наконец. — Тут с обеих сторон люди. Правых нет.
— А зачем тогда?
— А ни зачем, — сказал Тимоха. — Так вышло. Они не за правду. Они за своё.
— А что — «своё»?
— У каждого своё разное, — Тимоха пожал плечами. — У него, — он кивнул на старика, — своё. У француза, что по нам бьёт, — своё. А то, что они тут друг друга колотят — это уже не про «своё». Это про другое.
— Про что?
— Про то, что уже не разобрать, кто первый и кто виноват. — Тимоха посмотрел на него. — И потому — держись своих. Тех, кто рядом. Пока рядом — ты живой. Понял?
Максимка не был уверен, что понял. Но он сжал ложку в кармане крепче.
— Понял, — сказал он.
Тимоха поглядел на него внимательно.
— Врёшь ведь.
— Вру, — согласился Максимка.
Тимоха хмыкнул.
В этот момент налетела кавалерия — своя или чужая, Максимка не разглядел. Мимо вала понеслись кони, дым, крики, крик старика-артиллериста: «Пали!» — и всё слилось в один сплошной, густой, тяжёлый гул.
Максимка упал на землю, закрыл голову руками. Рядом упал и Тимоха. Они лежали так — долго, или, может, недолго. Время там не считалось.
Когда стало чуть тише, Максимка поднял голову. Дым ещё стоял, но уже не стеной — клочьями. Старик-артиллерист сидел на своём месте. И пушка была на месте. Только на секунду Максимке показалось, что седых волос на его голове стало больше.
— Тимоха, — сказал он.
— М?
— У меня ложка в кармане.
— Ну?
— Я когда грохот — за неё держусь. — Максимка вытащил ложку. Тёмная, деревянная, буквы «Е. Ф.» на ручке. Целая. — Я её в руке сжимаю, и как будто не так страшно.
Тимоха посмотрел на ложку. Потом на Максимку. Потом опять на ложку.
— Знаешь, что это? — сказал он.
— Прадедова. Егор Фомича.
— Не только. — Тимоха покачал головой. — Это твоё. Ты её в руках держишь — значит, она твоя. Так и запомни.
Максимка не понял, что тот имеет в виду. Но запомнил.
Мимо провели пленных — французов. Молодые, чумазые, усталые до синевы. Один — лет восемнадцати, не больше, — обернулся, посмотрел на Максимку и вдруг коротко кивнул. Не как враг. Как человек, который тоже устал.
Максимка кивнул ему в ответ. И тут же подумал: как же так? Он же враг.
— Тимоха.
— Что.
— Я ему кивнул. Французу.
— Ну и что?
— Так нельзя же.
Тимоха приподнялся на локте.
— А ты как думал? — сказал он. — Ты знаешь, что он сейчас у себя дома расскажет? Что его русские мальчики не убили, а кивнули ему? Что он будет своим рассказывать, что это была война, а не зверство?
Максимка молчал.
— Вот то-то же, — сказал Тимоха. — Это и есть твоё «как нельзя». Оно одно на всех. И на красных, и на синих. А всё остальное — как повернётся.
— А повернётся как?
— А никто не знает, — Тимоха поднялся на ноги. — Поэтому и держись за ложку. Она — твоя. И уж это — точно не повернётся.
Максимка спрятал ложку обратно в карман. И снова сжал её в кулаке.
Над полем стоял дым. Небо было красное — не закатное, а пороховое. И где-то там, на самом деле, шла битва, о которой потом сто лет будут писать книги. А здесь, за валом, у батареи, сидели два мальчика, которых в этой битве не было ни в каких списках.
— Тимоха.
— М?
— Дед сказал: «Пиши не то, что было, а то, что понял».
— Это когда? — не понял Тимоха.
— Потом, — сказал Максимка. — Уже потом. Я это просто так вспомнил.
Тимоха помолчал.
— Хороший у тебя дед, — сказал он. — Строгий.
— Он не строгий. Он просто не любит, когда в телефоне сидят.
— В чём?
— Долго объяснять.
Тимоха не стал спрашивать. Он смотрел на дым.
Старик-артиллерист на валу снова поднял руку. «Пали!» — крикнул он. И снова воздух рвануло.
Максимка лёг обратно на землю. Ложка в кармане была тёплая. Как чужая рука, которая держит тебя за твою.
— Тимоха, — прошептал он.
— М?
— Спасибо, что взял.
Тимоха усмехнулся.
— Я что, тебя брал? — сказал он. — Ты сам пошёл. Запомни это. Ты сам.
Максимка закрыл глаза.
Грохот стоял ровный, плотный, без передышки. Так, наверное, и было тогда — целый день, до самого вечера, — и никто не знал, чей будет этот вечер.
Он держал ложку в кулаке и, кажется, в первый раз за всю свою жизнь не думал ни о чём «правильном». Просто лежал. Просто был тут. Просто — свой.
А потом грохот вдруг начал стихать — не потому что бой кончился, а потому что Максимка уже не слышал его так близко. Ещё чуть-чуть — и он понял, что лежит уже не на траве, а на чём-то мягком. И пахнет не порохом, а печкой.