Дедова ложка. Эпилог. Первая строчка

Максимка сидел на полу у печки.
Печка топилась. Дед сидел на табурете, спиной к столу, и строгал какую-то палочку — просто так, для рук. За окном был февраль. Или март. Или вообще всё вместе.
Максимка не знал, сколько прошло времени. Может, час. Может, неделя. Может, всё было во сне.
Он посмотрел на свои руки.
Обе ложки были у него на коленях.
Одна — прадедова. Тёмная, донская, с короткой ручкой. С двумя косыми буквами: «Е. Ф.» Он провёл по ним пальцем. Буквы были шершавые, свежие.
Другая — Санькина. Тёмная, чуть обкусанная по краю. С буквами «С. П.»
Обе были тёплые. Обе — настоящие.
— Дед, — сказал Максимка.
— М?
— Я тебе сейчас кое-что покажу. Ты только не удивляйся.
— Я уже ничему не удивляюсь, — сказал дед, не отрываясь от палочки.
Максимка встал. Подошёл. Положил обе ложки на стол, перед дедом.
Дед отложил ножик и палочку. Взял одну.
Долго смотрел. Повертел. Постучал ногтем по краю — звонко, тонко. Провёл большим пальцем по буквам.
— «Е. Ф.», — сказал он.
— Прадед, — кивнул Максимка.
— Знаю.
Максимка на секунду растерялся.
— Как знаешь?
— А ты как думал, — сказал дед. — Я эту ложку с детства помню. Только она у нас в сундуке лежала. Без букв. — Он замолчал. — А тут — с буквами.
Он посмотрел на Максимку. Внимательно. Долго.
— Значит, ты доехал, — сказал дед.
Максимка не стал спрашивать, куда. Просто кивнул.
Дед взял вторую ложку. Санькину. Повертел. Оглядел буквы. Усмехнулся.
— А это чьё?
— Санькино.
— Санькино, — повторил дед. Будто пробуя слово на вкус. — А кто это?
— Девочка. На Кубани. — Максимка помолчал. — Её деда убили. Она мне свою ложку отдала.
Дед долго смотрел на ложку. Потом поставил её обратно на стол. Рядом с первой.
— «С. П.», — сказал он сам себе. — Санька Палашкина.
Максимка вздрогнул.
— Ты её знаешь?
— Не её, — сказал дед. — Фамилию знаю. Палашкины на Дону жили. Из наших. Только я думал, род их прервался. — Он поднял глаза. — А вон оно как.
Он взял обе ложки и снова положил их на стол. Рядом. Одна к одной.
— Ну что, — сказал он. — Рассказывай.
Максимка сел напротив. Смотрел на ложки. Долго молчал.
— Я не знаю, с чего начать, — сказал он.
— Ни с чего, — сказал дед. — Просто пиши.
Он поднялся, снял с полки блокнот — обычный, тонкий, в клетку, из тех, что в школе выдают. И ручку. Положил перед Максимкой.
— Как пишут?
— Первое, что помнишь.
Максимка открыл блокнот. Первая страница была чистая. Он посмотрел на неё. Потом на ложки. Потом на деда. Потом на окно. За окном опять шёл снег. Медленно, тихо, без ветра.
Максимка взял ручку.
Подумал.
И написал:
«Была зима. Я нашёл шашку.»
Он посмотрел на строчку. Зачеркнул. Написал заново:
«Сначала я думал, что история — это когда было. А это когда помнишь.»
Он посмотрел. Задумался. Зачеркнул снова.
И наконец написал третье — то, что само легло на бумагу:
«Каша в тот вечер всё-таки остыла.»
Он отложил ручку. Сидел и смотрел на эти слова.
Дед не подходил. Не читал через плечо. Сидел на табурете у печки и строгал свою палочку дальше.
— Много написал? — спросил он наконец.
— Одну строчку.
— Это уже хорошо, — сказал дед. — Хуже, когда ни одной.
Максимка посмотрел на ложки. Обе лежали рядом. Одна — с буквами «Е. Ф.». Другая — с «С. П.». Как две руки.
— Дед, — сказал он.
— М?
— А это правда, что мы — казаки?
Дед думал долго. Не потому, что не знал. Потому что хотел сказать точно.
— Мы — люди, — сказал он наконец. — А откуда — это уже дело второе. Кто помнит — тот оттуда, откуда надо.
— А я помню?
— Сейчас — помнишь.
Максимка взял ложку. Прадедову. Подержал в руке. Положил обратно.
Потом взял вторую. Санькину. Подержал. Положил рядом. Чтобы обе были рядом.
— Дед, — сказал он.
— М?
— Спасибо.
Дед не ответил. Только кивнул — коротко, почти незаметно. И снова взялся за ножик.
За окном шёл снег.
Каша в тот вечер действительно остыла.
Но об этом Максимка уже написал.