На краю

Бывают же такие времена, когда кажется, что на тебя свалились все кары небесные.

Ты пытаешься отскочить в сторону, что-то разгрести, а напасти валятся и валятся. И однажды начинает казаться, что выхода нет…

Или есть?..

Я уже не помню, с чего начался этот разговор, но в какой-то момент Назар сказал:
— Знаешь, Веня, Мой отец... Он мальцом был, после войны. Голод, разруха. И вот он говорил: «Я тогда впервые увидел, как по-разному люди ведут себя, когда кажется, что мир рухнул».

Я поднял глаза.
— И как?
— А вот так.
Старик откинулся на спинку стула:
— На краю села, что к лесу примыкает, стояли по соседству два дома. До войны Степан и Назар всё тягались меж собой, у кого хозяйство лучше: один дичи на всю зиму настреляет, второй – амбар выстроит. Один пристройку к дому, второй – колодец выкопает…

Потом немец напал. Ушли воевать.  Вернулись — а домов нет. Сгорели.

— Погоди. Как сгорели? До вас же война не дошла.
— Война не дошла, — согласился Назар. — Пожар дошёл. Лесной.

Лето тогда сухое было. Почему полыхнуло мне неведомо, да и не важно уже. 

Ветер низовой, огонь по траве шёл — не остановишь. А их-то дома как раз на краю стояли. Пустые. Поэтому, когда занялись, не сразу соседи спохватились то. А и тушить кому? – бабы ж в основном остались…  Так что дотла…

Я живо представлял себе остовы печей среди обугленных остатков брёвен – в прошлом году в соседней области тайга занялась, так в телевизоре много сюжетов было.

Назар тем временем продолжал.
— Фёдор-то с двумя ранениями вернулся, а Назар — вовсе без руки. Без правой. Но то была не вся разница: Фёдора было не узнать: «Я ветеран. Я кровь проливал. Государство мне теперь должно!» Ждал, когда придут, помогут. А они не шли. Писал бумаги. Ходил по инстанциям. Требовал. Ему говорили: «Подожди, тут сначала страну поднять надо». И в какой-то момент он не выдержал и запил… но ждал. И чем дольше ждал, тем больше пил.

— А второй?
— А второй пришёл на пепелище. Сел. Посидел. Помолчал. А потом встал, пошёл к соседям инструмент просить. В тот же день.

Вырыл что-то наподобие землянки. Потом навес сколотил… и так потихоньку начал обустраиваться.
— Не просто, небось, было одной рукой-то?
— А он говорил: «Одной руки нет. Другая-то есть. А если её не будет, зубами буду».

— А Фёдор? — спросил я тихо.
— А что Фёдор? Так и пил… пока по первым заморозкам не замёрз насмерть.

Я замер:
— Замёрз?
— Замёрз, — кивнул Назар. — Пока ждал, что за него всё решат. Сам себя не уберёг. Даже от холода.

— Понятно. А что Назар? — спросил я.
— А Назар со временем дом отстроил, скотину развел. Хозяйку справную нашёл.
Он посмотрел на меня, словно обдумывая, говорить или нет:
— Меня ж в честь его отец Назаром назвал. Чтобы, значит, я таким же стал. Не гнулся.

Помолчав еще немного, старик пристально посмотрел мне в глаза:
—  Вот и вся разница, Веня. Оба с фронта. Оба к пожарищам вернулись. Только один запил от безнадёги. А другой встал и взял топор. И это не про силу. Это про то, как ты смотришь на то, что случилось.

— Беда она у всех одинаковая, — продолжил Назар. — А вот что ты с ней делаешь — это уже твой выбор. Можно сидеть и ждать, что государство или ещё кто придёт и за тебя всё сделает. А можно взять одну доску. И положить. А потом вторую. И третью.

Он встал. Подошёл к окну. За окном темнело.
— Не всё сразу, Веня. Не дом. Хотя бы навес. Хотя бы одна доска. А там — вторая. И третья. И глядишь — жизнь выправляется.

— Доска к доске, — подумал я. — Лучше и не скажешь, пожалуй.