Школа Благородного Мужа. Цзы-Чжэнь. Вступление

Цзы-Чжэнь.
Школа Благородного Мужа.

Перевод с китайского на русский
— Мари Жирард дэ Вилляр.
Публикация, предисловие, редакторская правка, примечания
— Геннадия Волового

От публикатора

Всё началось с Булонского леса. Я стоял у станции метро и пытался объяснить прохожим, как мне пройти к Булонскому лесу. Французский я знал на уровне туриста — то есть почти не знал. Я произносил слова по слогам, путал артикли, улыбался извиняющейся улыбкой и, наверное, выглядел довольно жалко. Я обратился к сухонькой старушке, небольшого роста. Она меня внимательно выслушала, не перебивая, пока я подбирал французские слова, как слушают человека, который заблудился не на улице. Когда я умолк, она просто сказала

— Вы можете говорить по-русски. Я хорошо знаю язык.

Так я познакомился с удивительной женщиной, француженкой по происхождению, родившейся в начале века в России, но волей судеб оказавшейся во Франции.

Ее звали Жирар де Вилляр. Она родилась 12 марта 1911 года. Дедом её был Бруно Максимилианович Жирар де Вилляр — француз из Эльзаса, родившийся в Рио-де-Жанейро, работавший метеорологом в Сибири.

В детском возрасте — ей было около девяти — Мария была вывезена в эмиграцию с волной бежавших от революции в Китай — в Харбин, а затем в Сиань. Так делали многие русские эмигранты: из Праги и Харбина тянулись нити в Шанхай, в Сиань, вглубь Китая, где можно было жить недорого и тихо. Когда она подросла, то стала давать уроки русского и французского языка. С детских лет, она была увлечена китайской литературой, в том числе по её словам, заинтересовалась китайской философией.

Именно там, в 1937 году, она посетила старый монастырь Гуанхуэ-сы в окрестностях Сиана и по разрешению настоятеля — монаха Юй-фана — переписала в свою тетрадь афоризмы и притчи некоего Цзы-Чжэня, учителя, о котором почти никто не знал. Об истории этой тетради — находка в стене дома, монастырь, пожар, копия, снятая монахом, — я рассказываю ниже, в разделе «История текста».

После войны она перебралась во Францию. В Париже работала в библиотеке Сорбонны, преподавала библиотековедение в Парижском университете. Писала на русском — повести, рассказы, очерки. Она переписывалась с Георгием Адамовичем — поэтом и критиком, одной из ключевых фигур литературной эмиграции; с Яковом Горбовым — писателем, мужем поэтессы Ирины Одоевцевой; с княгиней Зинаидой Шаховской — писательницей и историком, кавалером ордена Почётного легиона; с Михаилом Чулаки — композитором и писателем [3]. Ни один из них, насколько мне известно, не знал о тетради 1937 года. Она держала её отдельно от своих литературных занятий — как будто этот текст принадлежал не ей, а кому-то другому. Старый перевод с китайского, который она сделала почти полвека назад и никогда никому не показывала.

Она пригласила меня к себе. В маленькой квартире пахло старыми книгами и нюхательным табаком. На полках стояли её собственные книги — тонкие, в мягких обложках, изданные в Париже на русском языке. И рядом — потёртая тетрадь 1937 года, и папка с переводом, который она делала почти полвека.

Мы виделись ещё несколько раз после того первого дня. Она рассказывала о Харбине, о Сиане, о людях, которых знала, — и каждый раз возвращалась к Цзы-Чжэню. Говорила о нём не как учёный, а как человек, который всю жизнь прожил рядом с чужим голосом и наконец решил, что голос должен быть услышан.

Она сказала: «Это всё, что осталось от одного китайского учителя, про которого никто не знает. Я переводила его всю жизнь. Теперь — ваша очередь. Может быть, вы сделаете с этим что-нибудь, чего я не успела. Я боялась публиковать, так как понимала, что надо проделать большую работу, чтобы связать мысли Цзы-Чжэня с его временем и китайской философией. Я все собиралась в нее погрузиться, но так и не смогла, жизнь прошла, и у меня нет больше времени чтобы завершить работу. Я очень надеюсь, что вы сможете довести начатое до конца и опубликуете этого замечательного автора.».

И ещё — что её собственные книги тоже могут меня заинтересовать. Что она писала о России, о Китае, о Франции, о трёх языках, на которых думала, и о том, каково это — жить в чужих странах и не быть чужой ни в одной. Но это — отдельная история. Сейчас — о Цзы-Чжэне.

Мари Жирард дэ Вилляр скончалась в декабре 1991 года, через восемь месяцев после нашей встречи. Я не знал её близко и не могу объяснить, почему она выбрала именно меня. Может быть, потому, что я был первым за долгие годы, кто зашёл к ней домой и заинтересовался не своими делами, а её. Может быть, потому, что я стоял у станции и не мог объясниться по-французски — и она решила, что человек, который не боится выглядеть глупым ради того, чтобы найти дорогу, достоин того, чтобы ему доверили чужую.

Я решился на публикацию только сейчас. Десятилетия ушли на то, чтобы доделать то, чего она не успела, и собрать воедино все обрывки: её перевод, её заметки на полях, что стало с ее тетрадью 1937 года, в которой была копия на китайском языке, я не знаю. У меня оказался только уже русский перевод, подстрочник, который я художественно обработал как редактор под русского читателя.

Читатель, возможно, задастся вопросом: где оригинал? Кто подтвердит подлинность? Я не могу ответить на эти вопросы. Я могу лишь изложить то, что знаю, и то, что мне рассказала она. Дальше — судите сами.

Тетрадь Мари Жирард дэ Вилляр 1937 года — на руках у публикатора. Черновики перевода и оттиск Чжан Вэя с пометками — на руках у публикатора. Переписка Волковой — на руках у публикатора. Частично утрачена.

Геннадий Воловой Париж — Москва, 1991–2025

ВВЕДЕНИЕ
1. ИСТОРИЧЕСКИЙ КОНТЕКСТ

Эпоха Сражающихся царств (V–III вв. до н. э.) породила «соперничество ста школ». Странствующие мудрецы переходили от двора ко двору, предлагая правителям свои учения. Цзы-Чжэнь не вписывается в этот ряд. Он не странствовал, не искал покровительства и не основывал школы. Всё указывает на жизнь отшельника при горном храме, в стороне от культурных центров. Именно эта отстранённость позволила ему увидеть все школы сразу — не изнутри одной, а с расстояния — и построить учение, которое не повторяет ни одну, а спорит с каждой.

2. ГЕОГРАФИЯ

Храм Тянь-Чжэнь-сы («Храм Небесной Чистоты») располагался в горах Циньлин — на границе царств Цинь и Чу, в глухой окраине эпохи. Дорога к храму частично была вырублена в скале, а на последнем участке шла по деревянным мосткам, укреплённым на отвесной стене. У подножия — деревня Шии-цунь, около десяти дворов.

«Дорога к храму — это не тропа, а испытание. Кто боится высоты, не дойдёт. Кто несёт гордость, как поклажу, — сбросит её на полпути, и это будет единственная польза от дороги». (Запись Сюнь Бо, фрагмент 3.)

3. БИОГРАФИЯ

Точных дат нет. Сюнь Бо, странствующий учёный из царства Цинь, посетивший храм около 320 г. до н. э., застал уже пожилого учителя. Примерные даты жизни — 380–300 гг. до н. э. Это делает его современником Мэн-цзы и Чжуан-цзы.

О происхождении ничего не известно. Сюнь Бо пишет: «Учитель не говорил о прошлом, как будто родился в тот день, когда пришёл в храм». Поздний комментатор Хуэй Юань (III в. н. э.) добавляет: «Некоторые называли его выходцем из царства Лу, другие — из Чу, но он сам называл себя только «тем, кто чинит мостки».

Цзы-Чжэнь не был настоятелем. Он был смотрителем: поддерживал постройки, следил за очагом, встречал гостей. Учеников в формальном смысле не было — приходившие оставались кто на день, кто на месяц, но он никого не задерживал и никого не отправлял обратно.

4. УЧЕНИЕ

Цзы-Чжэнь — не конфуцианец, хотя конфуцианство для него — фундамент. Не даос, не буддист, не легист, хотя из каждого берёт то, без чего благородный муж в нынешнем мире не выживет. Он — новатор, и новаторство его не в том, что он отвергает Учителя, а в том, что видит: мир изменился, и рецепты эпохи Конфуция недостаточны для эпохи Сражающихся царств.

Фундамент — конфуцианство.
Основа — благородный муж (цзюнь-цзы). Верность слову, справедливость, следование пути. Верность слову он называет высшей добродетелью: тот, кто обещал и отдал всё, не безумен — он верен себе. Это прямая линия от Конфуция, и Цзы-Чжэнь её укрепляет. Но здесь расходится с традицией. Конфуций верил в воспитуемость через ритуал и обращался к лучшему в человеке. Цзы-Чжэнь говорит: «Совершенных людей нет, поэтому в общении с людьми жди от них каверзы». Не цинизм — трезвость. Конфуций обращался к лучшему. Цзы-Чжэнь — к реальному.

Влияние даосизм.
Отстранение, невовлечённость, наблюдение сверху — от Лао-цзы и Чжуан-цзы. Но у даосов отстранение — цель, путь к слиянию с миром. У Цзы-Чжэня — средство: благородный муж отстраняется не от мира, а от суеты, чтобы сохранить ясность для правильного действия. Даосская невозмутимость для него — не покой, а боевой строй души.

Влияние буддизма.
Понимание желаний как источника страдания, способность видеть призрачность вещей. Но Цзы-Чжэнь спорит: «Многие полагают, что таково и должно быть сердце Будды. Но разве оно такое? Радоваться жизни и спешить делать то, что должно, — вот истинное положение доблестного мужа». Буддизм для него — не путь спасения, а инструмент очищения восприятия.

Итог.
Благородный муж стоит на конфуцианском фундаменте, держит даосский щит, смотрит буддийскими глазами. Цзы-Чжэнь чтит Учителя, но говорит прямо: «Учитель был прав для своего времени. Я прав для своего». В отличие от конфуцианской традиции, где цзюнь-цзы — идеал, достижимый через образование и ритуал, Цзы-Чжэнь говорит о благородстве как о повседневной практике: не в подвигах, а в мелочах; не в знании, а в поступке. Его благородный муж — не мудрец на троне, а человек на дороге, который каждое утро решает: не свернуть ли с пути, не поддаться ли соблазну, не уступить ли страху. И каждый раз выбирает остаться.

5. СУДЬБА ОРИГИНАЛЬНОГО ТЕКСТА

Оригинальный бамбуковый свиток погиб при пожаре монастыря Гуанхуэ-сы в 1938 году.
В 1949 году Мари Жирард дэ Вилляр покинула Китай и перебралась во Францию, увозя свою тетрадь. Перевод на русский язык выполнила в 1950–1980-е годы в Париже. В 1991 году передала перевод с пометками публикатору — Геннадию Воловому. Данный текст — не всё наследие Цзы-Чжэня: публикатор обещает со временем выпустить и другие тексты, переданные ему, после редакторской правки.