ОКБ. Мережковский. Данте. Разрушение ада 4

(сериал Особые пособия, сезон - Ад, серия Мережковский)
Заметки конспекты
Часть 4

Обманутые и обманувший в безумии

Кто кого побеждает здесь «благородством» или «низостью», — обманутый грешник или обманувший праведник? Самое страшное тут, может быть, то, что самому Данте это как будто не страшно. Даже в таком припадке безумия наблюдает он за собой, как за посторонним; все видит, все сознает, — ничего от себя и от других не скрывает, — ни даже этой хитрости сумасшедшего:

Коль хочешь, друг, чтоб я тебе помог,
Скажи мне, кто ты…
      
-
Но как же не узнает он, чьи глаза глянули на него сквозь наплаканную ледяную глыбу слез, чей голос молит его: «открой мне очи!», как в нем не узнает он себя самого? Или узнает и, еще больше обезумев от страха, еще лютее ожесточает сердце свое против лютой жалости? Но как бы ни ожесточал его, — не ожесточить до конца. Эти мгновенные припадки безумия проходят так же внезапно, как наступают, и снова вся душа его истаивает от жалости, как воск — от огня.
Если трудно не жалеть и низкие души в муках ада, то насколько труднее — высокие.

Томит меня великое желанье
Узнать судьбу тех доблестных мужей,
Что отдали добру всю душу…
На небе ли блаженствуют они,
Иль мучатся в аду? —

спрашивает Данте одну из этих душ и не может или не хочет поверить, что мучаются в Аду и они, эти подвижники добра. Только что видит их издали, как уже чувствует, что они ему — «родные».

Коль от огня была бы мне защита,
Я бросился б к родным теням в огонь,
И думаю, позволил бы учитель
Мне это сделать…

Если бы позволил, то, значит, и он не так уверен, как это кажется, — что «осужденных Богом жалеть могут только безумцы».

И я сказал: «О, верьте, участь ваша
Внушает жалость мне, а не презренье,
И не умрет та жалость никогда…
Мы — из одной земли, и ваши имена
И ваши подвиги всегда я вспоминаю,
Как только слышу я о вас».

С легким сердцем проклясть их и отречься от них он не может, потому что все они слишком похожи на него: так же любят и страдают, как он; так же горды и мятежны; так же, делая, может быть, зло, хотели добра; так же гонимы и презрены людьми.
«Мы — из одной земли»: вот почему великий грешник Данте не может, не хочет, не должен быть святым; он должен поднять за собой к небу всю тяжесть грешной земли. Может быть, он и сам не знает, что больше любит, — небо или землю; что для него действительнее, роднее, святее, — тот мир или этот. Если бы он покинул землю, как покидают ее почти все святые, то с какою легкостью вознесся бы на небо! Но вот, не хочет, не может, не должен покинуть; вместе со всею грешной землей погибнет или спасется. Здесь-то и начинается для Данте, человека и всего человечества, путь к новой святости уже не во Втором Царстве Сына, а в Третьем Царстве Духа.
В огненной столице Ада, в раскаленных каменных, зияющих гробах, мучаются «ересиархи» и вольнодумцы-безбожники.

…Вдруг услыхал я голос:
«О, ты, земли Тосканской обитатель,
По огненному городу идущий,
Живой, — прошу тебя, остановись!
Мне звук твоих речей напоминает
О той моей отчизне благородной,
Которой, может быть, я в тягость был»…

Это голос великого гражданина Флоренции, Фаринаты дэльи Уберти, спасшего отечество.

Он поднялся из огненного гроба,
С лицом таким надменным и спокойным,
Как будто ад великое презренье
Ему внушал.

Кажется, этого жалеть не надо: он так могуч и непреклонен, так подобен великому духовному праотцу своему, титану Прометею. Нет, жалок и он. «Я, может быть, отчизне в тягость был», — это смиренное слово в гордых устах — не упрек и не жалоба; но такая бесконечно тихая грусть слышится в нем, что видно, как и этот могучий бессилен и беззащитен в любви. Память о беспощадно изгнавшей его, неблагодарной отчизне жжет ему душу больнее, чем тело жжет огонь.

В третьем круге Ада мучаются «богохульники», под вечным огненным дождем.

И падали на всю песчаную равнину
Так медленно те огненные хлопья
Как снег, в безветренном затишье Альп…
…И вспыхивал от них песок, как трут,
Под выбивающим огонь кремнем…
…И я спросил учителя: «Кто этот,
Там на песке простершийся, огромный?»

Смертный человек, один из семи вождей Фиванских, Капаней, так же, как Фарината, скованному титану Прометею подобен.

Прим. Реальные исторические и мифические персоны встречаются Данте и действуют в Комедии (шествии ряженых!):
1) Capaneus - Капаней    - герой мифа «Семеро против Фив», Действующее лицо трагедии Тимесифея «Капаней». В «Божественной комедии» Данте за своё богохульство Капаней помещен в седьмой круг ада, где он гордо сносит страдания, продолжая бросать Зевсу гневные вызовы. См. ел-бибку нашу  - Стаций, Публий Папиний. Фиваида. /Пер. Ю.А. Шичалина под ред. С. В. Шервинского.  2) Фарината дельи  Уберти,  (итал. Farinata degli Uberti) (1212 —1264) — глава флорентийских гибеллинов (сторонников империи).  Гордый гибеллин Фарината дельи Уберти по-прежнему полон ненависти к гвельфам и беседует с Данте о политике, хотя заключен в огненную могилу. Данте восхищается могучей волей и героизмом Фаринаты, который спас Флоренцию от разорения. Данте – политический противник Фаринаты.
Кто такие Титаны? Злые ли демоны? Нет, древние боги, оклеветанные жертвы новых богов, человеколюбцы и страстотерпцы, такие же, как все невинные «мученики» Ада.
Дети Небес и Земли, венчанные славой,
Титаны, Пращуры пращуров наших, живущие в Тартаре темном.
Вы — родники и начала всей страждущей твари, — молятся им Орфики.
…И, услыхав, что говорю о нем,
Он закричал: «Каков я был живой, —
Таков и мертвый! Пусть же утомит
Бог кузнеца, чьих молний остриями
Я был пронзен, в мой день последний…
Пусть истощит все молнии громов, —
Он радостного мщенья не узнает!»
В древнего Титана вырастает Капаней, а Виргилий умаляется в смиренного монашка Доминиканского ордена.
«О, Капаней, гордыней непреклонной
Ты сам себя казнишь: за ярость ярость
Неутолимая, — вот злая казнь,
Тебя достойная!» И, обратившись
Опять ко мне, он продолжал спокойней:
«Там, на земле, он Бога презирал,
И здесь, в аду, все так же презирает».]