Дедова ложка. Глава 4. Ермак и Сибирь

На этот раз Максимка даже успел заметить, как всё меняется. Сначала ковыль — потом туман — потом холод. Резкий, сырой, осенний холод. Максимка поёжился.
— Тимоха, тут что, зима?
— Почти. Осень.
— А я в футболке.
— Ну так ты ж не собирался, — резонно заметил Тимоха. — На вот.
Он скинул с себя кафтан — короткий, стёганый, с потёртыми рукавами — и накинул Максимке на плечи. Кафтан был тёплый и пах дымом и лошадью.
Максимка огляделся.
Они стояли на высоком берегу реки. Широкой, бурой, стремительной. По берегу — насколько хватало глаз — тянулся стан: костры, шалаши, струги, перевёрнутые вверх днищем, лошади под навесами, и всюду люди. Много. Сотни. Все в чём-то тёплом, все с оружием. У кого-то за поясом топор — у кого-то пищаль на плече. Кто-то чинил седло — кто-то варил в котле варево.
— Тимоха, — шёпотом сказал Максимка, — это что за войско?
— Поход, — сказал Тимоха. — Ну, то есть — идут воевать. Вон, видишь, тот, впереди, на камне стоит?
Максимка посмотрел.
На большом сером камне спиной ко всем стоял высокий казак. Широкий в плечах, с длинным чубом, выбившимся из-под шапки. На поясе — сабля, за спиной — пищаль. Он смотрел на реку и не двигался. И вокруг него было тихо, как будто все ждали, что он скажет.
— Это кто? — тихо спросил Максимка.
— Ермак Тимофеевич, — ответил Тимоха. — Атаман.
Максимка даже дышать перестал.
— Ермак? Тот самый? Который Сибирь…
— Тот самый.
Максимка во все глаза уставился на казака. Он представлял себе Ермака кем-то вроде былинного богатыря — с огненным взглядом, в золотых доспехах. А тут стоял обычный мужик. Он даже слегка сутулился — как будто устал. Только вот в этой спине, в том, как он стоял, было что-то такое, отчего Максимка сразу понял: он здесь главный.
— Он что, прямо вот так и пойдёт Сибирь брать? — спросил Максимка.
— Прямо так и пойдёт.
— Зачем?
— Затем, что там хан Кучум. Татарский хан. Он на наши городки набегает, людей в полон берёт. И ещё затем, что за Камнем — за Уральскими горами — земля богатая. Соболь, рыба, руда. Словом, есть за что идти.
— А зачем именно казаки?
— Потому что кто ещё пойдёт? — Тимоха усмехнулся. — Стрельцам царь прикажет — а казаку приказывать не надо. Казак сам знает, где воля. Вот и идут за Ермаком. Не потому что приказали, а потому что интересно. И потому что за своих — надо.
Максимка задумался.
Из шатра рядом вышел казак с чаркой в руке. Другой подошёл к нему с миской щей. Они о чём-то заговорили, посмеиваясь. Максимка прислушался.
— …я тебе так скажу, Савва, — говорил тот, что с чаркой. — Пойдём ли мы к Кучуму или не пойдём — а нам без похода никак. Потому что зимой — с голоду помрём мы, а не он. А как возьмём Сибирь — будем с мехами.
— И то верно, — отозвался Савва, хлебая щи. — Только я вот что думаю: пойдём мы в чужие земли — а как на нас там посмотрят?
— А как хочешь? Выходи, враг, будем биться. Мы — казаки, а не купцы. Мы не торговаться идём.
— Да ты не горячись, — Савва усмехнулся. — Я так же пойду. Я тебе только одно скажу: если там, в Сибири, будет хорошо — то хорошо, а если худо — так и здесь худо. Значит, идём.
— Идём, — согласился тот, и они чокнулись чарками.
Максимка посмотрел на Тимоху.
— Они что, вот так просто — и идут?
— А ты думал, как? Казаки — они такие. Сперва решат кругом, а потом уж идут. Но если уж решили — так назад дороги нет.
— А круг — это что?
— Это когда все вместе собираются и решают сообща. У казаков так заведено: никого нет главнее круга. Даже атамана выбирают на кругу.
Максимка задумался. У них в классе как-то не заведено было всё сообща решать. У них решала Марь Иванна.
С берега закричали:
— Садись! Садись в струги!
Казаки зашевелились. Всё разом пришло в движение: кто-то побежал к воде, кто-то стал затаскивать на струги котлы и сети, кто-то подводил коней. Тимоха потянул Максимку за рукав:
— Пойдём ближе, посмотрим.
Они спустились к самой воде. Максимка так близко видел эти струги, что мог бы до них дотронуться. Большие, длинные лодки, сколоченные из толстых досок. На каждой — по десять-пятнадцать казаков, все с вёслами и с оружием.
И тут снова затихли.
С камня сошёл Ермак.
Он шёл по берегу, и все расступались. Никто не кричал, никто не махал руками. Просто все смотрели на него. А он шёл. Спокойно. Как будто не в поход на хана Кучума — а за грибами в лес.
У воды он остановился. Обернулся. Посмотрел на своё войско долгим взглядом. И сказал — негромко, но так, что услышали все:
— Ну что, братцы. Пошли.
Никакой речи. Никаких речей. Просто «пошли». И всё.
Казаки заорали. Засвистели. Запрыгали в струги. И вот уже вёсла ударили по воде — там, там, там, — и первый струг отвалил от берега, второй, третий…
Тимоха схватил Максимку за руку.
— Смотри! Смотри, как идут!
Максимка смотрел. Сотни казаков гребли, а Ермак стоял на переднем струге — спиной ко всем, лицом к неведомому. К той самой земле, куда они шли — за Камень, в Сибирь. К тем самым местам, где потом встанут города, где будут рубиться остроги, где однажды появится Тобольск и Омск, и где сейчас — Максимка вдруг сообразил — вот прямо на этом месте через четыреста лет будет обычная карта на уроке географии.
— Тимоха, — сказал он тихо.
— А?
— А они знают, что дойдут?
Тимоха не ответил сразу. Он смотрел на струги.
— Нет, — сказал он наконец. — Не знают. Они идут — и всё. Их дело — идти.
Максимка смотрел, как последний струг скрылся за поворотом реки, и вдруг почувствовал что-то, чего раньше не чувствовал. Мокрые глаза — вот стыд какой. Он смахнул.
— Ладно, — сказал он. — Пойдём дальше?
Тимоха улыбнулся своей хитрой улыбкой.
— Пойдём. Только знаешь что?
— Что?
— Ты кафтан верни. Холодно.
Максимка вернул.
И они исчезли с берега точно так же, как скрылся за поворотом последний струг.