Дедова ложка. Глава 5. Смутное время

На этот раз Максимку ударило холодом по-настоящему.
Не осенним, не речным — а злым, зимним. Мороз так и вцепился в щёки, в нос, в пальцы. Максимка охнул и прижал руки к лицу.
— Тимоха, ты чего не предупредил?!
— А я знал, что ли? — Тимоха уже прыгал на месте, растирая уши. — Дед всегда говорит: не спрашивай «куда», спрашивай «зачем».
— Умный, да?
— Умный. Пошли, вон дым — значит, люди.
Они шли по снегу. Ноги проваливались. Кроссовки Максимки промокли насквозь за первые же десять шагов. Впереди, сквозь редкие голые деревья, виднелся дым — и ещё что-то странное.
Максимка сначала не понял, что не так.
А потом понял. И остановился.
Перед ним стояла Москва.
Только это была не та Москва, в которой он жил. Это была Москва… сожжённая. Или, вернее, обгоревшая. Кое-где торчали стены домов, обугленные, чёрные. Кое-где — только печи, одинокие, как памятники. Снег лежал поверх гари и сажи, и от этого картина была ещё страшнее — белое на чёрном.
— Это… — Максимка не находил слов.
— Москва, — сказал Тимоха тихо. — Только она сейчас горит.
— Кто её сжёг?
— Поляки. И свои — чтоб врагу не досталась. Тут сейчас беда, Максимка. Страшная беда. Царя нет. Войско разбито. Кто-то за поляков, кто-то за своих — не разберёшь. Одним словом, Смута.
— Смута, — повторил Максимка.
Раньше он это слово слышал только в учебнике. А тут — вот она, стоит перед ним, чёрная и обгоревшая, в снегу.
Тимоха потянул его за рукав.
— Пойдём. Нам туда.
Они вышли на широкую улицу — точнее, на то, что от неё осталось. И тут Максимка увидел людей.
Их было много. Очень много. Шли нестройно, но все в одну сторону. Мужики в тулупах, кто с рогатиной, кто с топором, кто с пищалью. Женщины с узлами. Мальчишки — вот такие же, как Максимка, только в лаптях и зипунах. Иногда попадались всадники — и вот тут Максимка ахнул.
Всадники были казаками.
Он узнал их сразу — по чубам, по шапкам, по тому, как они держались в седле. Их было не так много, но держались они плотно, кучно, и при виде их люди в толпе как будто приободрялись.
— Тимоха, смотри! — Максимка дёрнул друга. — Наши!
— Наши, — Тимоха кивнул. — Донцы. Пришли Москву выручать.
— А кто их позвал?
— Князь Пожарский. И ещё Кузьма Минин — он из Нижнего Новгорода. Он казну собрал на ополчение. По всей земле собирал.
— И казаки пошли?
— А ты как думал? — Тимоха усмехнулся. — Казаки — они ведь за землю. Это их земля. Они не по приказу пришли. Они пришли, потому что нельзя было не прийти.
Максимка смотрел на казаков и вдруг заметил одного — седого, с бородой вразлёт, с длинной пикой на плече. Пика была крест-накрест перевязана красной тряпицей. Максимка как-то сразу понял: эта тряпица — как знамя. Или как обещание.
Мимо прошёл мальчишка-казачонок. Лет одиннадцати. В тулупе с чужого плеча, в больших сапогах. Он нёс две пики — свою и ещё чью-то. И тяжело так шёл, устало, но не отставал.
Максимка окликнул его:
— Эй!
Мальчишка оглянулся.
— Тебе чего?
— Ты почему с ними?
— С отцом, — мальчишка мотнул головой в сторону всадников. — Он вон. Мы из-под Воронежа.
— А ты не боишься?
Мальчишка посмотрел на него как на дурачка.
— А чего тут бояться? Если мы не пойдём — кто пойдёт? Тебе-то сколько лет?
— Девять.
— Ну вот, значит, скоро и тебе.
И пошёл дальше, таща свои пики.
Максимка смотрел ему вслед. Что-то в груди у него сжалось. Он подумал про свою московскую квартиру — тёплую, с ламинатом и с большим телевизором. Про школу, где в столовой раздают булочки. Про то, что он никогда — вот вообще никогда — не думал, что его город однажды горел. Что кто-то за него умирал.
Он тронул Тимоху за плечо.
— Тимоха.
— А?
— А почему они идут? Вот эти вот. Мужики, казаки, мальчишка этот. Они что, обязаны?
— Не обязаны.
— Тогда почему?
Тимоха ответил не сразу. Он тоже смотрел на колонну. Мимо шли люди — с топорами, с рогатинами, с последним, что у них оставалось. И на лицах у них не было страха. Усталость была, голод был, а страха не было.
— Потому что это их, — сказал Тимоха наконец. — Понимаешь, Максимка. Когда у тебя во дворе горит — ты выбегаешь с ведром воды, даже если это не твой дом. Потому что двор — твой.
— И Москва — их двор?
— Ага.
Максимка постоял ещё немного. Потом глубоко вздохнул. Потом — сам не зная зачем — снял с себя варежки (мама их дала в прошлом году) и сунул Тимохе.
— На, держи.
— Ты чего?
— У тебя руки синие.
— У тебя тоже.
— У меня кроссовки. Всё равно уже промокли.
Тимоха посмотрел на него долгим взглядом. Потом улыбнулся — не хитрой улыбкой, а просто, тепло.
— Ладно, — сказал он. — Держи руку в кармане, а то отморозишь. И смотри.
Он кивнул вперёд.
Там, впереди колонны, показались всадники. Много. И впереди — высокий, в шубе, с саблей. Князь Пожарский. За ним — ещё, и ещё, и всадники, и пешие, и повозки. Вся эта масса людей двигалась молча, тяжело — но двигалась.
— Куда они идут? — спросил Максимка.
— На Китай-город. Поляки там засели. Будут брать.
— И возьмут?
Тимоха усмехнулся.
— А ты как думаешь?
Максимка посмотрел на колонну. На казаков, которые шли вместе с мужиками. На мальчишку с двумя пиками. На дым над обгоревшими домами. На снег, что ложился на чёрное и делал всё это невыносимо белым.
И вдруг сказал твёрдо:
— Возьмут.
Тимоха рассмеялся.
— Ну вот. Уже начинаешь понимать.
Он вытащил дудочку. Максимка вернул ему варежки — Тимоха сунул руку в карман, всю красную от холода. Свистнул.
Зимняя Москва исчезла.