Дедова ложка. Глава 6. Азовское сидение

На этот раз Максимку обдало теплом. Тёплым, южным, солёным. Он вдохнул — и закашлялся: в воздухе висел дым. Много дыма. Густого, серого, с запахом гари и пороха.
— Тимоха, — прохрипел он, — тут что, пожар?
— Осада, — коротко ответил Тимоха.
Максимка протёр глаза и огляделся.
Они стояли на стене. Настоящей каменной стене — высокой, толстой, из серого камня. За стеной — город, а точнее, то, что от него осталось: крепость, башни, домики, тоже каменные. А перед стеной — поле. И на этом поле было войско.
Максимка сначала не понял, что он видит.
Потом понял. И у него подкосились ноги.
Войско было огромное. Не сотни — тысячи. Может, десятки тысяч. Шатры, знамёна, кони, пушки. Всё это стояло кольцом вокруг крепости — и медленно, страшно шевелилось.
— Тимоха… — прошептал Максимка. — Это что?
— Турки, — сказал Тимоха. — Азов осаждают.
— А в крепости кто?
— Наши. Казаки.
Максимка посмотрел на крепость. На стенах — вот тут, прямо под ногами и вдоль всей стены — стояли люди. Мало. По сравнению с полем — совсем мало. Он попробовал посчитать — сбился на третьем десятке.
— Сколько их? — спросил он.
— Тысячи три-четыре. Может, меньше.
— А турок?
— Сто тысяч. Может, больше.
Максимка вцепился в камень стены.
— Их же раздавят, — сказал он. — Тимоха, их же раздавят!
Тимоха покачал головой.
— Погоди. Просто смотри.
Рядом с ними, на стене, стоял казак. Молодой совсем — лет двадцати. Он перевязывал себе руку — левую, ниже локтя, — и не смотрел ни на турок, ни на Максимку. Просто перевязывал. Сквозь тряпку проступала кровь.
Максимка тронул его за рукав.
— Дяденька…
Казак оглянулся. У него было обветренное лицо и очень усталые глаза. Но когда он посмотрел на Максимку, глаза чуть потеплели.
— Чего тебе, малец?
— Ты… ты не боишься?
Казак посмотрел на него внимательно. Потом усмехнулся — невесело.
— Боюсь, — сказал он. — Кто ж не боится. Я утром думал — всё, конец нам. Вон их сколько. А потом гляжу — а наши стоят. И ты знаешь, что?
— Что?
— Как наши стоят — так и мне не страшно. Потому что ежели все стоят — я один бежать не буду. — Он подумал. — Ну и потом — деваться некуда. За нами — наши станицы. Мать у меня в станице. Сестра. Жёны, дети. Мы тут держим, чтоб до них не дошло.
Максимка не знал, что сказать. Он посмотрел на поле — на это необъятное серое войско, на пушки, на конницу. И потом на стену — где стояли несколько сотен казаков и смотрели на то же самое.
— Тимоха, — позвал он тихо. — А сколько они уже держатся?
— Четыре года, — сказал Тимоха.
Максимка обернулся.
— Чего?!
— Четыре года. Я тебе не говорил: мы не в начале осады. Мы почти в конце.
— И они всё ещё стоят?
— Стоят.
Максимка снова посмотрел на казаков. Теперь он видел их иначе. Не просто как людей на стене — а как людей, которые стоят тут четыре года. Четыре. Года. Он подумал: а смог бы он четыре года не сходить со стены?
Наверху, на башне, ударил колокол. Гулко, тревожно.
И тут же с поля донёсся низкий, страшный звук — как будто кто-то вдохнул всей громадой сразу. Труба. Турецкая труба.
— Начинается, — сказал казак рядом. Он взял пищаль, приставил к камню, взвёл. — Малец, отойди-ка за меня. Не ровен час.
Максимка не двинулся.
Тимоха дёрнул его за рукав.
— Максимка, отойди.
— Я хочу видеть.
— Увидишь. Смотри, но за стену не высовывайся.
Турецкое войско дрогнуло и пошло. Сначала медленно — потом всё быстрее. Впереди бежали с лестницами, за ними — с саблями, за ними — с пиками, за ними — конница. Земля гудела. Максимка вцепился в камень так, что побелели пальцы.
— Готовсь! — крикнул где-то старшина.
Казаки на стене взялись за пищали. Кто-то — за пики. Кто-то просто сжал камень в кулаке. И никто не сказал ни слова.
А потом ударил залп.
Грохнуло так, что Максимку откинуло назад. Он оглох на мгновение, в ушах зазвенело. Порох ударил в нос, едкий, страшный. Он закашлялся, но всё равно смотрел — и видел, как внизу, у стены, всё смешалось: турки бегут с лестницами, падают, снова бегут; казаки сверху бьют их по головам, отталкивают лестницы, льют на них что-то горячее из котлов.
— Смола, — сказал Тимоха спокойно. — И кипяток. Не подходи близко, если что.
— Тимоха!
— Что?
— Зачем ты меня сюда привёл?!
Тимоха посмотрел на него. Очень серьёзно. Без всякой хитрой улыбки.
— Затем, чтоб ты знал. Твой прадед вот тут стоял. Не этот — далёкий-далёкий. На такой же стене. И не побежал.
Максимка замер.
Снизу снова грохнуло. Стена под ногами вздрогнула. Где-то закричали. Максимка прижался к камню, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле. И в этом грохоте, среди дыма и криков, он вдруг понял простую вещь: он не просто «смотрит историю». Он тут потому, что кто-то — очень давно — не побежал. И если бы побежал, то и самого Максимки сейчас, может, не было бы.
Это было так странно, что он даже зажмурился.
— Тимоха.
— А?
— А они выстоят?
Тимоха не успел ответить. Сбоку заорал казак:
— Держись, братцы! Держись!
И все на стене придвинулись к краю. Все — как один.
Максимка придвинулся тоже. Между двумя взрослыми казаками вдруг оказался маленький мальчик в кроссовках — и стоял так же прямо, как они.
— Максимка, ты чего? — зашипел Тимоха.
— Я тоже хочу, — тихо сказал Максимка. — Хоть чуть-чуть.
Казак слева услышал. Покосился. Улыбнулся в усы.
— Ну гляди, — сказал он. — Держись за мой рукав. Только смотреть не бойся.
И Максимка держался.
Турецкая волна разбилась о стену — и откатилась. Потом пришла вторая — тоже разбилась. Потом третья. И каждый раз казаки стояли так же, как в первый. Стиснув зубы. Не отступая ни шагу.
А когда стемнело и турки отошли в лагерь — усталые, злые, — на стене стало тихо.
Максимка посмотрел вниз. В темноте горели турецкие костры — целое море огней. И всё равно на стене кто-то тихо затянул песню. Один голос. Другой подхватил. За ним — третий.
— Это ваша песня? — спросил Максимка.
— Наша, — сказал казак рядом. — Донская.
Максимка слушал и не мог пошевелиться. Песня была грустная и упрямая одновременно. Как стена. Как эти люди.
— Тимоха, — прошептал он.
— А?
— Я теперь понимаю, почему ты меня водишь.
Тимоха глянул на него искоса.
— И почему?
— Что это не просто история. Это… — он подыскивал слово. — Это наша. Понимаешь. Как бы там ни было — это наша.
Тимоха долго смотрел на него. Потом улыбнулся.
— Ну вот. Теперь ты казак.
— Почему?
— Потому что казак — это тот, кто за своих стоит. А ты сейчас — за своих стоял.
Максимка посмотрел на крепость, на костры турок, на своих. И у него защипало в глазах. Он отвернулся.
— Ладно, — сказал он хрипло. — Идём дальше, что ли.
— Идём. Держись.
Дудочка свистнула.