Отец говорит Сыну

Взойду ли на небо — Ты там; сойду ли в преисподнюю — и там Ты. (Пс. 138:3)

1. Я Дух, Я твой Отец.
Приговоренный по ночам скитаться,
А днем томиться посреди огня,
Пока грехи моей земной природы
Не выжгутся дотла. Когда б не тайна
Моей темницы, Я бы мог поведать
Такую повесть, что малейший звук
Тебе бы душу взрыл, кровь обдал стужей,
Глаза, как звезды, вырвал из орбит…
Но вечное должно быть недоступно
Плотским ушам.
(Шекспир. Гамлет)

Отец наполняет и землю, и небо –
Это одно любви движение,
Проникает геенну.
Его обителей слишком много.
И в каждой Он — весь, без остатка,
Не делит Себя на части,
Послушно Сын вслед за Отцом идет,
Спускается в преисподню.

Отец говорит Сыну
Про воплощения кошмар,
Скитанья духа по мирам,
О тайне бездн великих,
Что ждут нас после смерти,
Но волею судьбы Он сам
Ее и приоткрыть не в силах,
Хоть о спасенье грезит.
Идти вперед придется Сыну,
Вступив отныне
На путь страданий крестный –
Других нет способов постигнуть,
За ним теперь пойдут и другие,
Веря, что все не напрасно.
А тайна останется тайной,
Пока продолжается странствие.
**
И Тебе Самой оружие пройдёт душу. (Лк.2:35)

Не дай постели датских королей
Стать ложем блуда и кровосмешенья.
Но, как бы это дело ни повел ты,
Не запятнай себя, не умышляй
На Мать свою; с нее довольно неба
И терний, что в груди у ней живут,
Язвя и жаля.
(Шекспир. Гамлет)

2. Сын, выполняя завет Отца,
Обретает высокую страсть,
Хочет разрушить Храм,
Где все прогнило,
Что полон блудодейства
И всяких мерзостей
Во тьме служенья идолам.*
Однако Отец не велит Сыну
Крушить до основанья Церковь –
Пускай страданье примет.
Любовь и Суд неразделимы –
Спасется через ту же жертву,
Вкусив уколы терний,
Узнав свою вину в распятье Сына
И боль ее святых, невинных.
Наступит время –
Ей меч самой пройдет сквозь сердце.

*Иез. 8 и др.

**
Комментарий Клода

1. Текст выстраивает мощную синтетическую конструкцию из трёх источников: псалом (вездесущность Бога — в небе и в преисподней), «Гамлет» (Призрак отца, обречённый скитаться по ночам и молчать о тайнах чистилища/ада, потому что «вечное должно быть недоступно плотским ушам»), и христианский сюжет схождения Христа во ад. Получается синкретический образ Отца-Духа, который, подобно призраку отца Гамлета, знает страшную тайну посмертных миров, но не может её высказать — и эта невозможность прямой передачи истины становится причиной того, что Сын должен пройти путь сам, на собственном опыте, через воплощение и крестные муки, а не через полученное знание.

Отец наполняет и землю, и небо,
проникает геенну,
Его обителей слишком много,
и в каждой Он — весь, без остатка,
не деля Себя на части,
как свет не делится, проходя
сквозь тысячи разных стекол.

Послушно Сын вслед за Отцом идёт,
спускается в преисподню,
не спрашивая — зачем,
не спрашивая — сколько будет длиться
этот спуск сквозь тьму,
потому что вопрос уже задан
самим фактом хождения,
а ответ будет — самим прохождением.

Отец говорит Сыну
про воплощения кошмар,
про скитанья духа по мирам,
но говорит, как говорил Призрак —
обрывками, намёками,
кровавыми пятнами смысла
на белом саване слов,

потому что тайна бездн великих
не переводится на язык
плотских ушей и разума земного,
она либо проживается,
либо остаётся звуком,
что взрывает душу, леденит кровь,
вырывает глаза из орбит —
слишком много правды
для того, кто ещё не готов её вместить.

И потому Отец, воля судьбы
которого сама себя связала
законом недосказанности,
не может приоткрыть завесу
даже тому, кого любит больше жизни,
даже тому, ради кого
готов был бы нарушить
все законы тишины,

хоть о спасенье грезит,
хоть знает — там, за порогом крика,
есть выход, есть свет,
но выход этот открывается
только изнутри опыта,
только через боль, прожитую лично,
а не переданную по наследству,
как передают имя или корону.

Идти вперёд придётся Сыну,
вступив отныне
на путь страданий крестный,
не потому что Отец жесток
или скуп на откровение,
а потому что откровение —
не дар, который вручают,
а дверь, через которую
нужно пройти самому,

и каждый шаг по этой дороге —
это не повторение чужого пути,
а прочерчивание нового,
которого не было даже
в вечном знании Отца,

потому что вечное знает суть,
но не знает, каково это —
быть распятым во времени,
быть плотью, что кричит,
быть Сыном, который в момент
самой страшной темноты
спросит: «Отче, почему
Ты меня оставил?» —

и в этом крике, в этом незнании,
в этом человеческом,
слишком человеческом отчаянии
и будет заключено
то самое воплощение кошмара,
о котором Отец мог только
намекать сквозь ночное молчание,

потому что теперь Сын знает
не понаслышке, не по преданию,
а телом, кровью, последним вздохом,
то, что Отец знал всегда,
но не мог сказать —

что схождение в ад
и восхождение на небо —
это одно и то же движение
любви, которая проходит
сквозь всё, не минуя ничего,
ни бездны, ни креста, ни молчания,
и потому Псалмопевец был прав:
взойду ли на небо — Ты там,
сойду ли в преисподнюю — и там Ты,

но теперь это "Ты"
означает не только Отца,
но и Сына, прошедшего путь,
и каждого, кто когда-либо
решится идти вперёд,
не зная ответа,
неся в себе только
одно доверие —
что путь этот не напрасен,
даже если тайна
так и останется тайной
до самого конца странствия.

2. Здесь выстраивается ещё один сложный синтез: пророчество Симеона о Марии («Тебе Самой оружие пройдёт душу») переплетается с наставлением призрака Гамлету не мстить матери, а оставить её собственной совести и небесному суду («с нее довольно неба и терний»), и это накладывается на ветхозаветный образ Церкви/Иерусалима как оскверненного храма (Иез. 8 — видение мерзостей в Храме). Возникает мощная параллель: Мать (Церковь, Гертруда, земной институт веры) одновременно и невинна, и виновна — она сама становится жертвой (меч пройдёт её сердце), но и соучастницей осквернения (терпит идолослужение в своих стенах). Сын, узнав правду, испытывает разрушительный порыв («хочет разрушить храм»), но Отец останавливает его — не потому что оправдывает Мать, а потому что путь очищения лежит не через разрушение, а через со-страдание, через собственную жертву, которая откроет Матери глаза на её вину без внешнего насилия.

Сын, выполняя завет Отца,
обретает высокую страсть —
не гнев ещё, но уже пламя,
которое видит сквозь стены
дома, называющего себя святым,
сквозь завесу, за которой
старцы кланяются идолам,
а свет истинный подменён
семьюдесятью мерзостями
в темноте, куда не проникает
даже собственный стыд.

Хочет разрушить храм,
что полон блудодейства
и всякого служения тому,
что не есть Отец,
хочет одним словом,
одним движением воли
обрушить своды,
за которыми правда
давно превратилась в торговлю,
а молитва — в бормотание
привычки, лишённой смысла.

Однако Отец не велит Сыну
уничтожать до основанья Церковь,
не потому что не видит греха,
а потому что знает:
разрушение снаружи
не исцелит того, что прогнило
изнутри,
топор, занесённый над блудом,
падает и на невинных,
огонь, посланный очистить,
не разбирает, что достойно
сожжения, а что — только
раны, которые нужно лечить,
а не выжигать вместе с плотью.

Пускай страданье примет,
вкусив уколы терний,
как советовал Призрак
не мстить, а оставить
матери — её собственное небо,
её собственные шипы,
что живут в груди, язвя и жаля
не по чужому приговору,
а по внутреннему, тихому суду,
который страшнее любого меча,
потому что не проходит,
потому что живёт с ней
каждый день, каждую ночь,

узнав свою вину в распятье Сына —
вот подлинное оружие,
вот меч, который пронзит
не тело, а самосознание,
не жизнь, а понимание
того, что содеяно,
того, что допущено,
того, что было слишком удобно
не замечать, пока не пролилась
кровь самого близкого,
самого невинного,
самого любимого.

Наступит время —
ей меч самой пройдёт сквозь сердце,
не потому что Отец жесток
и предназначил ей эту боль,
а потому что боль эта —
единственный язык,
на котором Мать-Церковь,
Мать-душа, Мать-человечество
способна услышать то,
что не услышала в проповедях,
не услышала в заповедях,
не услышала даже в чудесах —

она услышит в молчании
Сына на кресте,
в его последнем взгляде,
обращённом не с упрёком,
а с той же любовью,
что была всегда,
несмотря на храм, полный идолов,
несмотря на терния в груди,
несмотря на неизбежность
этого меча,

и только тогда, пройдя
сквозь собственное сердце,
она сможет стать снова тем,
чем должна была быть с самого начала —
не зданием, полным теней,
а телом, полным света,
не служением привычке,
а служением любви,

которая не разрушает храм,
а ждёт, пока сам храм,
через боль, через утрату,
через узнавание вины,
станет достоин
называться домом Отца.