Пока я жив. Глава 37. Павел

Роды начались ночью.

Наташа разбудила меня в три. Я почувствовал её руку на своём плече, услышал, как она тихо говорит:

— Паш, кажется, началось.

Я вскочил мгновенно. Не было ни паники, ни суеты. Я ждал этого момента девять месяцев. Знал, что делать. Схватил сумку, которую мы собрали заранее, помог ей одеться, вывел к машине. Она держалась за живот, дышала глубоко. Я вёл осторожно, но быстро. По ночной Москве, по пустым улицам. До роддома доехали за двадцать минут.

Врачи приняли её сразу. Меня попросили подождать в коридоре. Я сел на стул, уставился в стену и стал ждать. Время тянулось медленно. Я слышал шаги медсестёр, чьи-то голоса, чей-то плач за дверью. Но моей жены не было слышно. Я знал: она сильная. Она справится.

В обед мне позвонили.

— Павел Анатольевич? — голос женский, спокойный. — Поздравляем. У вас сын.

— Как она? — спросил я, и голос мой сорвался.

— Всё хорошо. И мама, и ребёнок. Три килограмма восемьсот граммов. Богатырь.

Я закрыл глаза. Прислонился к стене. И почувствовал, как из груди выходит воздух, который я держал всю ночь. Сын. Мой сын. Три восемьсот. Богатырь.

— Спасибо, — сказал я. — Спасибо вам.

Я положил трубку. Сидел, смотрел в пол. И улыбался. Той самой улыбкой, которую не мог сдержать. Сын.

Я не поехал домой. Поехал в роддом, но меня не пустили — сказали, что посещения только с завтрашнего дня. Я кивнул, вернулся в машину. И поехал не домой, а на Преображенскую.

Квартира была готова.

Я купил её два месяца назад.  После получения гонорара — сразу, не откладывая. Дом — старая сталинская постройка, высокие потолки, толстые стены. Самое главное — он стоял в стороне от шоссе. Тишина. Настоящая тишина, которой я так хотел для своей семьи.

Ремонт я контролировал сам. Каждый день приезжал, смотрел, спорил. С прорабом ругался до хрипоты. С рабочими — тоже. Как-то даже чуть до драки не дошло, каюсь. Я не умел строить, но я знал, чего я хочу. И требовал. Они ворчали, орали, пытались меня посылать но делали как я говорю. Потому что видели: я плачу и я требую. А когда человек платит и требует, к нему отношение уже другое.

К моменту выписки Наташи всё было готово. Мебель стояла. Шторы висели. На кухне — посуда. В детской — кроватка, пеленальный столик, игрушки. Я сам всё расставил. Сам всё проверил. Каждый шкаф, каждую лампочку.

Квартиру я оформил на нас двоих. Совместная собственность. Без всяких «моё-твоё». Потому что это было наше. Наше будущее. Наш дом. Наша жизнь.

Перед выпиской я перевёз вещи со съёмной квартиры. Всё — от посуды до одежды. Полностью рассчитался с хозяйкой. Передал ей ключи.

Она стояла в дверях, смотрела на меня. Женщина лет шестидесяти, спокойная, добрая.

— Ну что, Павел Анатольевич, — сказала она. — Спасибо вам. Хороший вы жилец были. Тихий. Ничего не сломали. Деньги всегда вовремя.

— И вам спасибо, — ответил я. — За то, что приняли. За то, что не мешали.

Она улыбнулась.

— Счастья вам. С женой. С ребёнком. Пусть всё будет хорошо.

— Спасибо, — сказал я. — И вам счастья.

Мы простились. На хорошей ноте. Без обид, без упрёков. Просто два человека, которые были друг другу полезны и расстались по-доброму.

Я сел в машину. Поехал в роддом. Мне сказали, что выписка завтра. Я вернулся домой, в нашу квартиру. Включил свет в прихожей. Снял куртку. Прошёл по комнатам. Остановился в детской. Посмотрел на кроватку. На игрушки. На окно, за которым горели фонари.

Завтра сюда приедет Наташа. С нашим сыном. И я не знал, как она отреагирует. Я не говорил ей про квартиру. Не хотел говорить, пока всё не будет готово. Она знала, что мы снимаем. Догадывалась, что я ищу. Но не знала, что я уже купил. И что я сделал это для неё.

Сына назвали в честь отца. Анатолием. Я предложил. Наташа согласилась сразу. Она знала, что для меня это важно. Знала, что мой отец погиб. Знала, что я хочу, чтобы его имя жило.

Я стоял в детской и думал: вот и всё. Всё, что я делал — бои, боль, больница, ринг, — всё это было ради этого момента. Ради того, чтобы у моего сына было своё. Своя квартира. Своя комната. Своя жизнь. Чтобы он не скитался по съёмным углам. Чтобы не жил в страхе. Чтобы не знал того, что знал я.

Я выключил свет в детской. Прошёл в спальню. Лёг. Посмотрел в потолок.

Завтра Наташа узнает. И я надеялся, что она обрадуется. Что она поймёт. Что она оценит. Я не умел говорить красиво. Я умел делать. И я сделал. Ради неё. Ради сына.

Утром я поехал в роддом. Мне вынесли сына в одеяле. Маленький, сжатый кулачок, сморщенное лицо. Я взял его на руки и почувствовал, как что-то внутри переворачивается. Вот он. Мой сын. Анатолий Павлович. Толик. Маленький Чупахин.

Я смотрел на него и не мог надышаться. Он был крошечный. Но в нём была жизнь. Настоящая. Моя. Наша.

Я передал его Наташе. Она улыбалась. Усталая, но счастливая. Я обнял их обоих. И в этот момент понял: вот оно. Вот то, ради чего стоило жить. Ради чего стоило драться. Ради чего стоило выживать.

Я помог Наташе сесть в машину. Устроил сына в кресле. Сел за руль. И поехал домой.

По дороге она с тревогой в голосе спросила:

— Мы куда?

— Домой, — ответил я.

— Мы же не в ту сторону повернули.

Я посмотрел на неё. Улыбнулся.

— Теперь уже в ту. У нас своя квартира.

Она замолчала. Смотрела на меня.

— Как своя?

— Я купил. Два месяца назад. На Преображенке. Сталинка. Тихий двор. Три комнаты. Твоя — с окнами на юг. Детская — с видом на сквер. Ну, хотел тебе сюрприз сделать.

Она молчала. Я видел, как по её лицу текут слёзы.

— Паш... — прошептала она.

— Не надо, — сказал я. — Это тебе. И ему. И нам.

Она закрыла лицо ладонями. Плакала. Я вёл машину и молчал. Потому что слова были не нужны. Она поняла. Всё поняла.

Мы приехали. Я открыл дверь. Она вошла. Остановилась в прихожей. Осмотрелась. Потом прошла по комнатам. Задержалась в детской. Долго стояла у кроватки. Потом вернулась ко мне.

— Это наша квартира, — сказала она, будто проверяя.

— Наша, — ответил я. — Наша. Твоя и моя.

Она обняла меня. Крепко. И я почувствовал, как она дрожит.

— Спасибо, — прошептала она.

— Тебе спасибо, — ответил я. — За сына.

Мы стояли в прихожей. Держали друг друга. И в этот момент я понял: всё, что было раньше — боль, потери, ринг, больница, Света, Лена, отец — всё это было не зря. Потому что всё это привело меня сюда. К этой квартире. К этой женщине. К этому сыну.

Я не знал, что будет дальше. Но я знал одно: я не один. И пока я жив, я буду рядом с ними. Что бы ни случилось.