Эхо Демерджи

В Крым я приехал отдыхать от людей.

Это было первой ошибкой.

Второй ошибкой стало решение подняться ночью на Демерджи. Третьей — бутылка домашнего коньяка, купленная у старика на алуштинском рынке. На бутылке фиолетовыми чернилами было написано: «Выдержка — восемь лет».

— А почему пробка новая? — спросил я.

— Пробка моложе, — невозмутимо ответил старик.

Уже тогда следовало понять, что полуостров предупреждает меня всеми доступными ему средствами.

Однако человек, приехавший в Крым с рюкзаком, фотоаппаратом и убеждением, что умеет читать карту, почти неуязвим для здравого смысла.

Днём Демерджи казалась величественной, но вполне приличной горой. Склоны её серебрились известняком, над буковым лесом плыли облака, а каменные фигуры Долины привидений стояли молча, как очередь к врачу. Среди них угадывались то женщина в короне, то согбенный старик, то огромная голова, то нечто, похожее на налогового инспектора.

К вечеру туристы спустились. Последняя экскурсионная группа растворилась внизу, у развалин крепости Фуна. Вместе с ней исчезли детские голоса, шорох пакетиков и бодрый рассказ гида о том, что здесь снимали известную кинокомедию.

Остались ветер, гора и я.

Луна взошла поздно. Тонкая, кривоватая, она висела над вершиной, словно погнутая шпора, которую небо потеряло в драке. Туман наползал из ущелья, цеплялся за камни и рвался на длинные серые клочья.

Я поднялся выше Долины привидений и вскоре понял, что тропа кончилась.

Согласно карте, она продолжалась.

Согласно горе — нет.

Я долго вертел телефон, но синяя точка местоположения металась по экрану, словно тоже заблудилась и теперь пыталась свалить вину на меня. Связи не было. Компас показывал то север, то на ближайший куст.

Тогда я услышал крик.

Он пришёл сверху — короткий, хриплый, пронзительный.

Я замер.

Крик повторился.

Так мог бы вопить человек, которому внезапно объяснили устройство Вселенной и выставили счёт.

Я поднял голову и увидел на уступе козла.

Это был старый серый козёл с длинной бородой и тяжёлыми, загнутыми назад рогами. Он стоял возле чёрного камня, освещённый луной, и смотрел в чащу, где ветер путался в хвое.

Козёл не топнул копытом. Не дрогнул. Даже ухом не повёл.

Просто смотрел.

— Добрый вечер, — сказал я.

Не знаю, почему. В горах вежливость иногда заменяет мужество.

Козёл медленно повернул ко мне голову. В его прямоугольных глазах читалось знакомое выражение — так обычно смотрят местные жители на человека, который спрашивает, далеко ли идти пешком до Ялты.

Затем он отвернулся, задрал бороду трубой, набрал воздуха и закричал.

Звук улетел через ущелье.

Я приготовился услышать эхо.

Эхо пришло не сразу.

Секунду гора молчала. Потом под ногами что-то тяжело шевельнулось.

Не снаружи.

Внутри.

Оттуда, из каменной глубины, поднялся низкий гул. Он прошёл сквозь подошвы ботинок, через колени и позвоночник. Камни вокруг задребезжали. С сосен посыпалась хвоя.

И гора закричала в ответ.

Не повторила голос козла.

Ответила.

Этот вопль катился под землёй, бился о скалы и вырывался из расщелин. В нём было что-то металлическое, но живое — словно огромным ломом провели по внутренней стороне чугунного колокола, а колокол почувствовал боль.

Козёл посмотрел на меня.

Я посмотрел на козла.

Несколько секунд мы стояли молча, не споря о причинах случившегося. Меня несколько утешало, что козёл тоже был удивлён. Значит, подобное не входило в обычную программу его вечерних развлечений.

— Ты это слышал? — спросил я.

Козёл моргнул.

— Глупый вопрос, согласен.

Внизу, среди каменных столбов, зашевелился туман. Он не п

лыл, как раньше, а втягивался в трещины. Будто гора медленно вдыхала.

Козёл снова задрал голову.

— Не надо, — предупредил я.

Он крикнул.

Гора ответила сразу.

Удар был такой силы, что я сел на землю. Где-то рядом лопнул камень. По склону прокатился грохот, а из леса взвилась стая птиц. Они метнулись к луне — и вдруг разом повернули назад, словно впереди наткнулись на невидимую стену.

В ответном крике я теперь различил несколько голосов. Один был глубоким и медленным. Другой — тонким, почти детским. Третий смеялся.

Но страшнее всего оказалось дыхание, пришедшее после.

Демерджи вдохнула.

Кусты пригнулись к земле. Воздух потянуло к чёрной расщелине под уступом. Туда полетели сухие листья, пыль и моя кепка с надписью «Крым. Время приключений».

Надпись показалась мне издевательской.

Козёл попятился.

— Теперь понял? — спросил я. — Не всякое эхо нуждается в проверке.

Он посмотрел на меня с оскорблённым достоинством, словно это я дважды кричал в гору.

А затем крикнул в третий раз.

Под вершиной что-то треснуло.

Не камень — слишком протяжным был звук. Так ломается лёд на реке или скорлупа огромного яйца.

На склоне открылась щель.

Из неё показался тёплый красноватый свет. Он медленно расползался по камням, и Долина привидений ожила. Каменные фигуры вытянули тени, повернули головы и стали похожи уже не на результат выветривания, а на толпу, которая тысячелетиями ждала начала представления.

Внизу белели рога.

Сначала одна пара.

Потом вторая.

Потом ещё несколько.

Они выступали из тумана один за другим — бледные дуги, медленно поднимающиеся по склону.

Козёл прижал уши.

— Вот теперь, — сказал я, — у нас появился общий план.

Он вопросительно склонил голову.

— Бежать.

Я побежал первым.

Не потому, что испугался сильнее. Просто у меня было преимущество в виде хороших туристических ботинок и недостаток в виде отсутствия четырёх ног.

Тропа, которую я не мог найти десять минут назад, внезапно обнаружилась сама. Она неслась вниз между камнями, ныряла в кусты и выворачивала к лесу. Я прыгал через корни, цеплялся рюкзаком за ветки и периодически ощущал рядом присутствие козла.

Он обгонял меня, останавливался, оглядывался и ждал.

В этом было что-то унизительное.

Позади гремела гора.

Порой мне казалось, что по склону движется нечто огромное. Каменные столбы заслоняли его, туман скрывал очертания, но я видел, как сосны одна за другой наклоняются под тяжёлым дыханием.

А ещё слышал рога.

Конечно, рога сами по себе звуков не издают. Я это знаю. Но те рога скребли по камням, и их было слишком много.

У развалин Фуны козёл остановился.

За разбитой стеной стояла маленькая часовня. Колокольчик под крышей дрожал, хотя ветра здесь не было.

Козёл посмотрел туда.

— Только не говори, что тебе любопытно.

Ему было любопытно.

Животные вообще редко доживают до старости, если не умеют избегать опасности. Этот, судя по всему, дожил исключительно из упрямства.

Я схватил его за рог.

— Нет.

Он потянул вперёд.

— Я сказал: нет.

Из часовни донёсся стук.

Три медленных удара.

Козёл перестал вырываться.

Колокольчик качнулся и заплакал тонким, жалобным звоном. В дверном проёме сгустилась темнота. Она была гуще ночи, и в глубине её что-то открыло глаза.

Точнее, один глаз.

Большой, тускло-красный, с узким поперечным зрачком.

Как у козла.

Мой спутник тихо мекнул.

Из часовни ему ответили.

Мы снова побежали.

На этот раз козёл не ждал меня.

*

В село я ворвался около трёх часов ночи. Свет горел только в трактире возле дороги, где за столиком сидели хозяин, двое пастухов и сухой старик Ермолай, у которого за всю жизнь не произошло ничего сверхъестественного — по его собственному уверению.

Я рассказал всё.

Хозяин молча налил мне воды.

Пастухи переглянулись.

Ермолай усмехнулся и плеснул в мой стакан коньяка.

— Гора, — сказал он, — это камень. А камень по ночам скрипит.

— Камни не воют фальцетом, Ермолай.

— Бывает ветер.

— И не отращивают глаза в часовнях.

— Бывает коньяк.

— Я почти н

е пил!

Ермолай поднял бутылку к свету.

— Этот?

— Этот.

— Тогда понятно. Он у Мишки не восемь лет выдержан. Он восемь лет людей выдерживает.

Все засмеялись.

И тут за окном закричал козёл.

Смех оборвался.

Следом ответила гора.

Стаканы подпрыгнули на столе. С потолка посыпалась известка. В печной трубе кто-то глубоко вздохнул.

Ермолай медленно поставил бутылку.

— Ветер, — сказал он уже не так уверенно.

На улице залаяли собаки. Они лаяли не в сторону Демерджи, а на двери домов, на сараи, на пустые чуланы — будто что-то уже спустилось с горы и теперь ходило между стен.

Никто в селе не ложился три ночи.

На первую ночь кашлял туман. На вторую в часовне сама собой звонила колокольня. На третью река возле Фуны несколько минут текла вверх по склону.

А на рассвете пастухи увидели моего знакомого козла.

Он стоял на хребте, чёрный против белого неба. За ним, в лунном мелу, медленно поднимались рога.

Сначала одна пара.

Потом вторая.

Потом столько, что пастухи перестали считать.

Ермолай перекрестился и больше ни разу не сказал, что гора — это просто камень.

Через неделю я уехал из Крыма. В Симферополе купил билет на первый поезд и всю дорогу убеждал себя, что пережитое можно объяснить оползнем, акустической аномалией, массовой галлюцинацией и неудачным коньяком.

Почти убедил.

Но перед самым отъездом мне позвонил хозяин трактира.

— Козёл вернулся, — сказал он.

— Какой козёл?

Надежда — удивительно живучая вещь.

— Твой знакомый. Стоит под горой и кричит.

В трубке раздался далёкий хриплый вопль.

А затем — ответ.

Не из телефона.

Он пришёл снизу, из-под железнодорожной платформы. Земля под ногами дрогнула. Из тёмного тоннеля потянуло тёплым воздухом, пахнущим мокрым камнем и козлиной шерстью.

Я не стал ждать поезда.

С тех пор в горы не хожу. Живу в Москве, где ближайшие вершины сделаны из бетона, а всякая бездна оборудована эскалатором и открывается строго по расписанию.

Правда, иногда поздно вечером, когда состав останавливается между станциями и свет в вагоне начинает мигать, из тоннеля доносится знакомый крик.

Пассажиры думают, что это скрипят тормоза.

Я их не разубеждаю.

Потому что не всякое эхо невинно.

Не всякая бездна пуста.

И если однажды под городом закричит гора — я перееду ещё дальше.

Хотя, признаться, дальше метро мне уже ничего надёжного не приходит в голову.