ИМЯ

ИМЯ
Автор Валерий Воронков

Не пойму, то ли это снова тот же сон, то ли я каким-то об¬разом перенесся в прошлое. Протягиваю руку, худую и грязную, до крови потрескавшуюся от цыпок. Рядом впритирку стоят такие же, как и я, грязные и равнодушные пацаны. Огромные лысые в язвах головы чудом держатся на тонких шеях. Я поднимаю руку выше и пытаюсь щелчком сбить жирную зеленую муху с дырявой по¬лосатой куртки впереди стоящего. Но муха улетает, палец срыва¬ется и смачно шлепает по оттопыренному уху. Реакции никакой.
Рядом кто-то странно вздохнул и упал. Но в голове колонны уже послышалось шарканье ног. Дернулась вперед полосатая курт¬ка, а следом и я.
Солнце сошло с ума, пыль висела, как дымовая завеса. А-ап¬чхи! Значит, это не сон. Но сколько можно переживать одно и то же?! Я ведь давно знаю, возле вон той вонючей ямы нас остано¬вят, поставят кругом, к яме выведут вот этого лопоухого, кото-рому я дал щелчка, и станут травить собакой.
Ну вот, о чем я говорил? Так и есть. Когда же это все кончится? Но если это не сон, то у Эльзы совсем нет фантазии – каждый день одно и то же: построение, порция ругани, яма и травля собакой.
Как я устал. Хочется спать, спать – вот бы навсегда. Воспаленные веки закрываются, но от противного крика Эльзы они опять вскидываются вверх. Собака лопоухому уже изгрызла одну руку. Он лениво отбивается от здоровенной псины, и даже не кричит. Только глаза его странно увеличиваются. Неужели у человека могут быть такие огромные глаза?
Ну чего же он не кричит? Дурак! Ведь сейчас Эльза взбесится и будет его бить своими лакированными сапогами по глазам. Ну, кричи же!
Эх, ты. Что же ты не кричал? Если очередь дойдет до меня, то я попробую заплакать. Эльза любит, когда видит слезы, и тогда не бьет каблуками в лицо.
И тут пес увидел меня. Подскочил, но не залаял, как обыч¬ная дворняга, а только оскалил клыки. Впрочем, ему этого хва¬тило, чтобы отбить меня от основной толпы, словно овцу от ста¬да. И пошел медленно, расталкивая мощной грудью воздух, кото¬рый смрадно запах его пастью.
Я упал на четвереньки и пополз к яме. На вышке по лошади¬ному ржали два мордастых бугая, положив руки на шмайссеры. Скорее добраться до ямы и свалиться в это вонючее месиво: ина¬че кобель загрызет. Лопоухий не хотел сидеть в дерьме и пла-кать, теперь вон лежит без движения.
А может, махнуть на все рукой, когда-нибудь это должно кончиться? Я и так уже два раза плавал в этой яме. Сколько можно? Но оглянувшись назад, вновь увидел страшные клыки. Сквозь апа¬тию и равнодушие пробился мерзкий страх и смех Эльзы.  Ух, как я ненавижу эту гадину. ИМЯ ее ненавижу!
Я ползу, ползу к яме, но она почему-то отдаляется от ме¬ня, а клыки увеличиваются в размерах, принимая фантастическую форму. Значит, это сон...
Открываю глаза, лоб холодят капельки пота. В темноте на¬щупал ночник. При свете глянул на ухоженную, но уже поблекшую руку.
Рядом подняла голову жена.
– Что, опять тот же сон? – с сочувствием спросила она.
Я кивнул и пошел на кухню заваривать кофе: теперь уж не заснуть до утра. Кофеварка зашумела, унося из головы остатки страшных видений. Прошло столько лет, но былые воспоминания снами ужаса напоминают о себе. И тогда в бессонные ночи я листаю старый послевоенный альбом.
На первой странице снимок, который мне подарил один сол¬датик, сфотографировавший меня, когда нас, оставшихся в живых, везли из детского концлагеря из Германии в Россию. Вот он...
Неужели это я? Вглядываюсь в незнакомое мальчишеское ху¬дое лицо. Острые скулы, кажется, еще немного и вырвутся нару¬жу, нижняя челюсть где-то вверху. Ах, да – зубные протезы мне сделали потом. Но какие усталые, пустые глаза у этого мальчу¬гана. Сколько же мне тогда было лет?
Нас с матерью схватили... дай бог памяти, вроде бы в со¬рок третьем году. Я тогда должен был учиться в третьем классе. Освободили зимой сорок пятого. Значит, на снимке мне тринад¬цать лет.
Переворачиваю страницу альбома.  Это наш санаторий на бе¬регу Волги. Сюда привезли отовсюду оголодавших, рахитных дети¬шек вроде меня.
А это тетя Паша – наша любимая нянечка. Как она всегда украдкой плакала, трогая мою обгрызенную овчаркой голову.
А это Иван Петрович. Золотой человек. Скольких таких, как я, дистрофиков поставил на ноги. Надо съездить в те места, поклониться его могилке.
Вот снова я. Здесь уже есть что-то похожее на человека. В белом халате. Чуть было не стал врачом, оставшись после выздо¬ровления в санатории медбратом.
Возможно, и выучился бы после на врача, если бы не вот она. Со снимка в упор смотрит белокурая девушка. Не будь ее, может быть, меня никогда б не тревожил этот сон.
Она приехала в санаторий, когда мне стукнуло семнадцать лет. В нее сразу влюбился весь мужской персонал, и я в том числе. Да и кто мог устоять перед ее шикарными волосами и го¬лубыми, как утреннее небо, глазами?
Почему она выбрала для прогулок меня? Наверное, из-за моей застенчивости, что не причиню ей ничего дурного.
Через год все считали, что дело идет к нашей свадьбе. Впрочем, так оно и было. Но я все никак не решался ей объясниться в любви. Но однажды...
Она шла впереди, у самой кромки воды. На влажном песке оставались следы босых ног.
– А давай заберемся на Лысую гору, – озорно блеснув глазами, предложила она. – Ну, чего ты такой? Ну-ка, расшевелись, не будь букой!
И она, смеясь, принялась меня тормошить.
Через час мы стояли на самом верху горы.  Перед нами отк¬рылась величественная панорама.  Внизу катила свои волны могу¬чая Волга, а за ней хмурились Жигулевские горы.
От прекрасного вида захватило дух. И мы, притихшие, стоя¬ли рядом и боялись нарушить гармонию наших чувств и окружающей природы. Губы наши соединились, и мы слились в единое целое...
Потом мы долго лежали и смотрели в небо. Прямо над нами пролетела белая чайка.
– Чего ты опять молчишь? – обиженно спросила она. – Ты самый хмурый из всех людей, которых я видела.
– Если бы ты побывала в лапах у немцев, поменьше бы весели¬лась. Это такие гады! Такие...
– Слушай, мне уже надоело слышать, что ты всех немцев сво¬лочами и гадами называешь. Не смей больше! Теперь ты мой муж...
– И что, поэтому я должен молчать? Ну, если они гады! Все! Ты просто не знаешь!
– Неправда! Неправда! Я знаю, мне рассказывали о том, что ты пережил, но не все немцы такие. Вот мой папа – он погиб в концлагере, как антифашист...
– Что? – смысл последней фразы долго доходил до моего созна¬ния. – Так ты что – немка?!
– Да, немка. И настоящее мое имя не то, к которому ты при¬вык. На самом деле меня зовут  Эльза.
– Эльза?! – я словно снова услышал садистский смех и увидел оскал овчарки.
Куда я бежал, не видел. Только сучья били меня по лицу, царапали руки...
И я бежал, бежал. Потом на вокзале прибился к веселым бородатым парням, бренчавшим на гитаре песни о геоло¬гах, кем они и оказались на самом деле. Узнав мою историю, они пообещали сделать «из этого дистрофика настоящего мужчину» и увезли с собой на Сахалин...
Кофеварка во всю бурлила, и я очнулся от воспоминаний. Поставил на стол чашку и налил кофе.
На кухню тихо вошла жена.
– Может, все-таки попробуешь уснуть? – сочувственно спросила она.
Меня дернуло, будто током, и я в сердцах стукнул кулаком по столу:
– Ты же прекрасно знаешь, что в такие минуты мне лучше по¬быть одному! Поэтому прошу тебя, ЭЛЬЗА, оставь меня!
Из опрокинутой чашки на пол струйкой стекал кофе, а из глаз жены капали крупные слезы.