Горько-сладкое блюдо 4 Длинноволосый

Горько-сладкое блюдо

4
Длинноволосый

Длинные волосы у парней были в моде то больше, то меньше. На длинноволосых в соответствии с модой косились то меньше, то больше. Вслед за Овидием в другую сторону, правда, я отправился в изгнание, когда длинные волосы в большой были моде, следовательно на них косились не очень, а возвратился, в отличие от Овидия-невозвращенца, когда из моды они стремительно вышли, и на длинные волосы у парней косились ужасно.
Большинство длинноволосых, как выяснилось случайно, особенно, когда они были не в моде, брило лобки, чуть темнеющей девственностью на белоснежности щеголяя.
Мне с модой совпасть никогда толком не удавалось. Выделяться, притягивать досужие взгляды ужасно я не любил. Иное дело незабываемый тот плотоядный. Его никогда не забывал, сколько бы, как и кто на меня не смотрел.
Приехал, точней прилетел, поздно вечером. Никто не встречал: о приезде даже родакам не сообщил. Застал их врасплох. От меня они маненько отвыкли. Сразу стало понятно, что всего более мы любим друг друга на расстоянии. Но надо приспосабливаться, модус общежития, сосуществования осторожно, словно по минному полю идя, находить.
Словом, несмотря на протесты и уговоры, забегая чуть-чуть по жизни вперед, обнаруживаю себя тогдашнего в крошечной обшарпанной однушечке в центре в доме очень старом, но отнюдь не старинном. И не одного.
Но обо всем по порядку. Лишь уточнение небольшое. Старый дом — это ужасно. Если мучаешься в старинном, душу греет сознание, все же не зря. Многие поколения здесь обитали. Наверняка где-то призраки, несмотря на современную скудость мышления, сохранились. Очень даже вероятно, что тот, которого красавцем на мемориальной доске миру явили, писал в тот же унитаз, в который ссышь теперь ты. Так и тянет с ним, корифеем и мудрецом, познакомиться, особенно в том его возрасте, когда выпускником гимназии во всей красе голой юности на речном берегу загорал, длинные волосы (длины не совсем в гимназии разрешенной) пряча под фетровой тогдашней широкополостью.
Лежишь себе на старинной деревянной невозможно скрипучей кровати (не Людовик, но все же) и представляешь. Родители с бывшей няней сослали на дачу. На соседних еще никого. Учись, милый, к универу готовься. От скуки смерть принять что ли, словно от некогда ретивого коня своего. К тому же, кормилица-няня, она же шпионка, именем родителей церберничать к недорослю, который бороду бреет и задумывает побрить лобок, приставленная.
Гуляю, значит, себе, от няни скрываясь, выхожу на узенький бережок серовато-песчаный из-за кустов. Раздвигаю ветки, и — мать честная, батюшки светы: шляпа в полпляжа, под ней угадывается голова, а дальше, дальше — ни в сказке сказать, ни пером описать.
На этом фантазия, до оргазма не доползая, уступает место реальности, и грубой, и зримой, вместе с эрекцией требующей принять срочные меры.
Так что я по-быстрому пацана моего приблизительно возраста во весь голый рост с торчащим готовым к любовным подвигам с песка поднимаю, на сближение-прелюдию времени нет, а если бы рядом собачки случились, очень бы удивились: не обнюхавшись, о нравы, о времена!
Тот шляпу не снял, так в ней и дрочит мой красно-залупленный, а я наяриваю ему, розоватой головкой любуясь. Так мы и движемся с пляжа по направлению к унитазу, в который писал великий, а сейчас мы, еще миг, еще малая чуточка, и дружно брызнем, стараясь мимо него не попасть, и без наших игр туалет чистотою не блещет. 
Уф. Я еще хотел сравнить проживание в старинном доме с нынешним современным. Да ладно. После сцены на берегу (ее бы хорошо более тщательно с возбуждающими подробностями дописать) к отвлеченным рассуждениям как-то не тянет.
Итак, от членоподъемных фантазий — к реальности. Увы, частенько она удручает, эрекции никак не способствуя.
Кстати, заметили, как заговорил? Член, эрекция, осталось только «половой акт» написать, и все — воду сливай, да не в тот унитаз, в который писал великий.
Прощай молодость! Дальше с такими словами оставаться юным длинноволосым никак невозможно. Так что осторожно, чтобы наших баранов не задавить, сдадим немного назад.
А сдав, вернемся в утро после приезда-прилета и снова чуток вперед забежим — в родной букинистический: сохранился ли?
Жив курилка!
Однако!
Гуляю себе по торговому залу, словно по камере непомерно роскошной, десять шагов нешироких в длину, пять с четвертью в ширину, выжидаю, когда из подсобки появится. Хожу, смотрю, начал в обложки вглядываться, взял, полистал, в обратную сторону снова пошел, косые взгляды длинноволосого на себе ощущая. Стал поглядывать на него, косой взгляд чуть выпрямился и смягчился, на другой регистр переключившись, стал теплеть, затем явственно накаляться.
Короче. Взглядом и кротким движением головы в подсобку, храм книги, позвал. В магазине, кроме меня, никого. Убедившись, что двинул вослед, по дороге дверь магазина запирает на ключ, переворачивает табличку: было открыто, стало закрыто; не давая опомниться-оглянуться, оказываемся в храме книги, становящимся храмом любви, штаны стаскивает с трусами — успеваю заметить: бирюзовыми, цвет, страшно меня возбуждающий; поднимает навстречу моему набухшему чудную без единого прыщика, без единого волоска белоснежную попочку, которую предупредительно распахивает передо мной; и через несколько минут я стремительно выдергиваю, священный пол орошая, и он в ту же лужицу, действуя рукой, добавляет свое; после чего я  поселяюсь в его однушке, и процедуру орошения мы повторяем каждую ночь, после чего наши яйца становятся совершенно пустыми, помыслы чистыми, как у ребенков, мы любим друг друга, и нам хорошо.
Теперь снова назад немного сдадим. Первое, как вы догадываетесь, после того как мы в подсобке отмалофьянились, что пожелал я узнать, было, что с букинистом, которого чем дальше, тем больше за своего духовного отца почитал.
Печально. Потому очень коротко.
Длинноволосый тогда только-только начал карьеру свою в магазине. Решающим аргументом в приеме его на работу были не длинные волосы. Таких пруд пруди, а вот белоснежную попочку без единого прыщика и волосика, так радушно вход в пещеру тайную открываемую ласковыми руками, которые умеют и яйца катать, и залупу ласкать, и дрочить, и…
Хватит. Достаточно. И карандаши точить — теперь вы довольны?
Оказывается, половой акт (тьфу, опять, старость не радость), как в юные годы свои я догадывался, был непременной обязанностью длинноволосых.
Но не только они, преданные ученики и любовники, были гостями сакральной подсобки. Зуб на букиниста у властей предержащих вырос давно. То ли за книги, то ли за учеников, длинноволосых и коротко стриженных, то ли вместе и за то, и за другое, то ли просто-напросто, по их мнению, букинист очень смешанного происхождения не был русскому народу мил и приятен, так ли, сяк ли, но отыскали они паренька, простоватого, но необыкновенной наружности, на юного Блока, боготворимого букинистом, похожего.
Понятно, не зря, не просто так искали его, а потом попочку разрабатывали методами несколько варварскими, но ускоренными. Подставили паренька не в магазине, а в парке, куда в поисках свежего материала, новых изданий — ненасытен был — букинист нередко захаживал.
Великодушно дав ему не только лицом, но и гроздью пацана насладиться, дав пощупать-полапать юную плоть, в интимнейших местах поласкать, а затем и, смазав — всегда с собою носил, гуманист — самым тщательным образом исследовать пещеру парнишки своим чутким желанием, власть предержащие, свои желанья придерживая, чтобы сладостно штаны не порвали, все великолепие любви пацанско-мужской засняли, тщательно мерзкими словами с доминирующим словосочетанием «половой акт» запротоколировали.
Конечно, нужды в этом не было. Срок букинисту был выписан до начала карательной операции. До лагеря он не дожил. Забили в тюрьме.
Услышав рассказ, не очень я удивился. Чего-то подобного, хотя и не со столь ужасным концом, ожидал.
Жаль букиниста. Светлая память ему. А сукам забившим, и мерзавцам, его посадившим, если живы, чтобы мучительно поздыхали, если померли, пусть их дети о подвигах отцов все узнают и плюнут на их могилы, если, конечно, они не такие, как отцы их, мерзавцы и суки. Ну, а самых адовых мук — тем, кто приказывал.
Его, длинноволосого моего, на допросы таскали, но из магазина не выгнали.
— Подписал?
— А что было делать?
— Не знаю.
— Вслед за дедом идти?
— Не знаю.
— Но я никого не продал, никого не подставил.
После этого разговора впервые на длинноволосого мой самый честный орган, что с ним крайне редко случалось, не встал.
Хорошо, что не сразу этот разговор состоялся. Несколько месяцев прожили очень даже неплохо и на очень долго расстались, однако, не навсегда. 
Тогда вокруг крутилось много всяких грустных, а то и гнусных рассказов, так сказать, из жизни инаких. В противовес мне захотелось сочинить нечто повеселей, но не сладкое фэнтези, а нечто вполне реально живое.
Вот что получилось.