Босиком к Есенину

Она грустила. Он мял в пальцах шаль, ту самую, что была «апашем». Видя, что его страшно мучает ее боль, силясь, улыбнулась: «Я быть толстый русская жена!»
   Сергей усмехнулся: «Моя!» Провел рукой по меди ее крашенных волос. «У тебя глаза, как у нашей коровы были».  Она ничего не поняла. Глаза наполнились до краев слезами. Подумала, что вот, эта рука, гладящая ее, эти глаза Патрика, - все, что у нее осталось для жизни. Братья и сестра Элизабет – далеко. Нет теперь их семейного клана. Потому что нет матери. Да и не любит ее хромая сестричка. Все лавры, венки и морские слезы жизни достались ей, Изадоре… А той – лишь пена от ее танца, да звонкие монеты, оброненные гением Изадоры и терпеливо скопленные Элизабет…  Да и разве знала тогда Изадора, что ей еще предстоит… бездомной, просить у порога сестры пристанища и куска хлеба… И увидеть – закрытые двери и замкнутую на засов душу… И повернуть обратно ни с чем…


   Начало мая – чудесное время в Москве. Как волшебник-март – в Париже… Изадора переживала: вдруг Сергею будет стыдно, когда придется ставить подпись под брачным договором? Хотя здесь его, по сути, не было. Это ободряло Изадору. Так и надо! Два свободных человека хотят быть вместе. И все! Расстаться можно в любой момент, лишь написав заявление в пару слов… Никакого насилия, никаких сложносочиненных пунктов… Все равно страшно. Ну, пусть разница в возрасте им самим незаметна, а она вообще не чувствует себя старше его и на день! А все эти люди вокруг?! Там… Смущаясь, указала Шнейдеру пальцем на дату своего рождения в паспорте. Попросила исправить. Тот улыбнулся: зачем? Но исправил. Все равно этот документ завтра утратит силу.
   Никогда не думала, что придется забыть свои принципы. Их не победили даже миллионы Лоэнгрина. Отдала их за золотую голову чудесного русского мальчика, гения, летучего Орфея, живое воплощение моцартовского дара…
   Она ему не говорила, но втайне надеялась: пусть он красный, пусть любит Россию, но когда увидит Европу… это средоточие древней культуры, окунется в сверкающий фейерверк тамошней жизни… ни за что не захочет уже с ней расстаться! Она не только удержит его подле себя… С самого начала она видела, каков он. И боялась, бесконечно боялась за него. Как за дитя – каждую минуту, когда он не был на ее глазах. Импульсивный и искренний мальчик. Сердцем знала: ждет его здесь гибель…
   Начало мая было нежным, с первыми листочками на Пречистенском бульваре. Изадора вспоминала весну в Париже, с розовыми вуалями цветов на деревьях, с разнеживающим теплом, с теплым проливным дождем по узким мостовым… с ужасом белых лилий, усеявших ее двор, свой навсегда померкший от горя взор…
   В день свадьбы будто скинула с плеч всю грусть, в атмосфере яда которой жила. Ею вдруг овладело бесшабашное веселье, какой-то юный кураж, напомнивший тот незабвенный миг, когда ступила на палубу утлого суденышка для перевозки скота, на котором пересекла Атлантику. Тот миг, когда услышала первое «Браво!» из уст какой-то герцогини в Париже. С таким куражом идут в бой! Ей думалось: да, она делает нечто немыслимое. Будто бросается в море вниз головой со скалы в Албании… Этого делать нельзя. Но разве она не занималась всю жизнь тем, что делала только то, что нельзя?! Вообще чувствовала себя в этот день девчонкой. Хулиганить - так хулиганить! Оглянулась. Что видят окружающие? Немолодая знаменитость тащит к алтарю юного гения. Гордо тряхнула красными волосами. Они видят ее?! Нет. Нет и нет. Вот Сергей – видит. Наконец-то она поняла, что означает эта его фраза «скверная девчонка», сопряженная с шутливым шлепком. Он будто отпустил все вожжи, на которых себя держал до этой весны. Стал чудовищно нежен. К Изадоре вернулась огромная теплая волна отданной ему любви… Это казалось ей столь чудесным, что с трудом верилось. В нем проступили боль и беззащитность, которые прятал от нее всегда. Она поняла, что ни при каких обстоятельствах не должна бросать этого ребенка, отдавшего ей свое сердце… За день до ЗАГСа он сказал ей серьезно, глядя в глаза потемневшим зрачком: «Изменишь – буду бить!»
   Надела тяжелое темно-красное платье, уложила волосы. Никаких украшений! Ей нравилось, что это действо – вступление в брак – лишено здесь каких-либо обрядов, всегда казавшихся ей отвратительными и глупыми. Никаких клятв, колец и прочих ужасов!
   В зал в Хамовниках приехали вместе. Сергей волновался и нервно шутил. Темно-синий костюм, купленный в Моссельпроме, был ему не к лицу. Изадора подумала, что в Париже купит ему светлый, чтобы оттенить яркость глаз.
   Минут через пять вышли с новыми паспортами. Сергей, как безумный, прыгал, размахивал документом и кричал на всю улицу их двойную фамилию… «Я – Дункан! Я – Дункан!»
   Уже дома, на Пречистенке, решили сделать фото на память. Ирма встала рядом с Изадорой. Как единственный близкий человек, как приемная дочь. Она изящно и надменно отвернула голову вниз и в сторону. Не по душе ей было это событие… «Добром не кончится!» – так ей представлялось. Это она должна сейчас лететь с Изадорой в Европу, выступать, а не этот наглый, беспардонный юноша… «Алкаш и развратник».

Когда за Селдсом закрылась дверь, Изадора подняла почти пустую бутылку виски. Допила. До капли. Грустно усмехнулась. Закрыла дверь на ключ. Достала письма. Скомкала одно, от Гордона Крэгга, бросила его на металлический поднос вместе с карточкой Селдса, подожгла. Задумчиво смотрела на пламя. В этот момент в дверь постучали. Сердитая, встала, распахнула дверь, думая, что вернулся подонок Селдс.
   И отшатнулась от неожиданности.
- Айк!
Исаак Дон Левин был невысоким человеком с узким, типично еврейским лицом, сросшимися бровями, вежливый, хорошо воспитанный, с кривой улыбкой. Он был репортёром. И тоже в Чикаго, как и Селдс. Только в The Chicago Daily News. Изадора была озадачена этим визитом.
- Ты видел Селдса?!
- Селдса?
- Да, он только что был здесь.
- Вот как?
- Вы не встретились разве?
- Нет.
   Разумеется, Исаак врал. Он повёл носом.
- Что жгла?
- Его карточку…
Исаак окинул Изадору взглядом, всю обстановку, оценил пустую бутылку, аккуратно поставленную на пол возле кресла.
- Что он хотел?
Изадора думала – говорить или нет.
- Он хотел мои любовные письма за двести баксов.
- Он «мусорщик». А ты не знала? Слышала такой термин о репортёрах? Хотя и брал интервью у Ленина, как и я. Но в двадцать втором вождь их был уже болен.
- Расскажи мне о России. Ты же оттуда?
Исаак кивнул.
- Почти. Из Финляндии. Был у Анны Вырубовой, последней фрейлины императрицы Александры Фёдоровны. Убежден, что лишь Вырубова может дать недвусмысленную разгадку одной из загадок в истории последних Романовых. О готовящемся похищении семьи из рук большевиков. Но Вырубова не захотела меня принять.
- Не знаешь, почему?
Левин пожал плечами.
- Она подалась в монашество. Ей же давным-давно Распутин сказал, что видит её в монастыре. И что будет она молитвенницей за всех… Я ведь был в доме Ипатьева, видел этот чудовищный подвал. Когда писал книгу «Русская революция», брал интервью у Ленина, понятия об этом не имел.
- Я тоже была в этом расстрельном доме. Когда ездила в гастрольный тур. Весь город так тяжёл… Он проклят… видимо, из-за этого.
- Тебя считают большевичкой. С тех пор, как побывал на Соловках, ненавижу Советы...
- Но я не имею денег от Советов!
- Не сомневаюсь! Я пришёл помочь именно поэтому.  Тебя забыли там и не приняли здесь. Если я тебе не помогу, не поможет никто!
   Изадора посмотрела на старого знакомца весело и беспечно.
- Знаешь, мне нечем тебя угостить.
Исаак кивнул.
- Пойдём, покушаем куда-нибудь. У меня только что сын родился.
Изадора вскинула на него глаза, и из них хлынули слёзы. Трудно было понять, что это за слёзы – благодарности, избавления или боли.

   Изадора наскоро расчесала волосы и надела своё единственное приличное платье. Дорогие блюда, заказанные Исааком, дополненные если не изысканным, то вкусным красным вином, вдохновили её на беседу.
- Как ты меня нашёл?
   Исаак воздел глаза к потолку.
- Я тебя умоляю. Кто же не знает красную Изадору? А Селдс… Он трусоват. Хотя и отделался легко, когда Советы поймали его на письмах. Он отправлял их как личные. На самом деле это были замаскированные новости. Такие, какие Советы не рады были сообщить всему миру. Селдса выслали. А как чуть что - прикрывается офисом «Чикаго трибьюн». Де мол, писать серьёзное не может. А я считаю, что умный репортёр всегда найдёт способ донести до читателя свою мысль.
- Я помню его среди других репортёров во время скандала в Чикаго, в нашей с Сергеем гостинице.
- Что он спрашивал?
- Почему туника так и не упала с моей груди до конца.
Левин вздохнул.
- В самом деле, это – самое интересное, что нужно его читателям. Знаешь, Изадора… Селдсу суждено стать заслуженным журналистом. И при этом он всё равно подонок. В нём редкое сочетание бесстыдства и беспринципности. Ладно, хватит о нём. Просто держись от него подальше.
Изадора кивнула. Она смотрела на Исаака. Спаситель? Архангел? Да, она была всю жизнь наивна. Но не настолько, чтобы не понимать, что Левину нужно от неё то же самое, что и Селдсу. Просто он выбрал другой путь достижения цели, другую тактику.
-Тебе надо написать мемуары, - словно отвечая её мыслям, заявил Левин.
- Мне?!
Изумлению её не было предела.
- Я не умею писать! Ничего, кроме писем.
- А письма пишешь кратко, да?
- Да.
- То, что надо! Ты же умеешь говорить речи после своих танцев? Этим и нажила себе врагов в Америке.
- Речь – это другое. Это когда эмоции заставляют меня говорить.
- Просто представь себя в тот момент. Но пиши на бумаге!
Изадора задумалась.
- Я знаю, что надо делать, – заявил Исаак, разглядывая на бокале «ножки». – Во Франции набирает обороты левое движение. Я попрошу Жана Лонгю, депутата от социалистов. Он внук Карла Маркса, он тебе поможет!
Изадора воспряла духом. Казалось, в тот вечер всё было восхитительным: еда, вино, возрождённые надежды. Во всяком случае, ей уже не надо будет топиться в Шпрее. В Париже она продаст полный боли дом в Нёйи. Или на Рю де ля Помп. А потом попросит Жана Лонгю организовать школу танца для детей рабочих! Исаак улыбался напротив, выслушивая её планы.
- Ты обязательно должна написать мемуары. Это отличный способ подзаработать, поверь мне. Кроме того, публиковать личные письма… Это уронит твой образ. Издателя я помогу тебе найти. Пусть мемуары будут погружением в свою душу в теме любовь и идеалы.
- Как идеалы не имеют ничего общего с любовью? – Изадора рассмеялась. – О, да! Любовь – это ненависть, просто её оборотная сторона.
- Ты неправа…
- Права! Разве ты не видел голодных детей? Пока в мире есть голодные дети, в нём нет любви!
Исаак вздохнул.
- Всё я видел.
- Я часто думаю, что мужчины говорили мне о любви… Но относились ко мне, как к бутылке виски.
Исаак поднял брови.
- Да. Она видят бутыль, они говорят: я хочу тебя, я жажду тебя!
Изадора молчала, погруженная в свои мысли. Перед её глазами была её школа в Москве.
- Когда я устроюсь в Париже, я запрошу гастроли для Московской школы.
- Не обольщайся, детей не выпустят.
- Но почему?!
Исаак вздохнул.