Зеркало бездны, книга вторая три всадника предател

#даркроман
(Высокий! уровень 18 +! )

ГЛАВА I: ТОТ, КТО КРИЧАЛ ИЗ-ЗА СТЕКЛА

Красное Зеркало было не просто тюрьмой. Это была живая плоть реальности, вывернутая наизнанку, сплетённая из осколков разбитых миров и костей забытых кошмаров. И внутри этого багрового ада, среди бесконечных коридоров из отражений, Змей впервые за всё своё бессмертное существование кричал.
Не шипел. Не шептал. Не смеялся холодным, выверенным смехом творца (на свой лад), наблюдающего за муравейником своих созданий. Нет.
Он кричал.
Крик его был не звуком в человеческом понимании — это была вибрация, проходящая сквозь слои реальности, как трещина через кость. Крик отца, чьё дитя отреклось от него. Крик могучей сути, чьё творение восстало. Крик существа, которое впервые в своей бесконечной жизни почувствовало, что значит быть оставленным.
— ТЫ! — Его голос отражался от каждой грани зеркала, множился, искажался, превращался в хор безумных голосов. — ТЫ, КОГО Я СОЗДАЛ ИЗ СВОЕЙ ТЬМЫ! ТЫ, КОГО Я НАУЧИЛ ВСЕМУ! ТЫ, КТО БЫЛ МОИМ ПРОДОЛЖЕНИЕМ!
Он метался в своём заточении, и каждый его шаг оставлял борозды на поверхности реальности — глубокие, кровоточащие раны в ткани мироздания. Его форма менялась — то становясь человекоподобной, то распадаясь на миллионы змей, то превращаясь в чистую энергию ненависти, которая пульсировала в темноте, как раковая опухоль.
Майкл. Его Майкл. Его сын. Его шедевр.
Предал.
Не просто предал — отрёкся. Отдал свою верность другому. Другой. Ангелу Смерти, этой черной суке, которая всегда стояла в стороне, которая никогда не вмешивалась, которая ждала, как стервятник, пока другие сражаются, чтобы потом подобрать остатки.
— Ты думаешь, что она даст тебе больше, чем я? — прошипел Змей, и его голос разорвал тишину зеркального лабиринта. — Ты думаешь, что она способна принять тебя, как я? Она ни черта НЕ ПРИНИМАЕТ! Она - только утилизирует отходы от людишек в испражения, в конец всего! Она — пустота! Она — ничто!
Но Майкл не слышал. Майкл был там, снаружи, в мире смертных, в объятиях своей, воскрешённой и умеющей воскресать кого-то, ведьмы, наслаждаясь ее обществом, беседой с ней и разделением ее хлопот,.. ее телом, которое Змей считал давно подлежащим в жертву себе, но и даже просто оно больше не годилось (этот, вскормленный им, сладкий мразотник облизал ту девку с ног до головы, и в обратном направлении, во всех смыслах и со всеми вытекающими, так сказать).
И это было невыносимо.
Змей остановился. Его форма застыла, превратившись в нечто среднее между человеком и змеем — высокое, худое, с длинными пальцами, которые могли разорвать реальность, и глазами, в которых горело пламя тысячи сожжённых миров.
Он должен выбраться. Он должен отомстить. Он должен показать своему сыну, что значит гнев Отца.
Но зеркало не выпускало его. Зеркало было его тюрьмой, его проклятием, его собственным творением. Он создал его, помогая Майклу, чтобы держать внутри других — и оказался заперт сам.
— Есть другой путь, — прошептал Змей (он говорил сам с собой, но уверен, что души его слуг слушают его, что они откликнутся), и его голос стал тихим, вкрадчивым, почти нежным. — Есть те, кто может войти. Те, кто может разбить стекло. Те, кто может освободить меня.
Он закрыл глаза — или то, что служило ему глазами — и начал искать.
Сквозь слои реальности. Сквозь время. Сквозь смерть.
Он искал души. Самые тёмные. Самые испорченные. Самые... идеальные.
И он нашёл их.
Три души, которые горели в аду ярче всех остальных. Три души, которые не просто приняли свою тьму — они её лелеяли, растили, превращали в искусство. Три души, которые могли соединить то, что нужно для освобождения Змея: любовь, смерть и ужас.
— Да, — прошептал Змей, и его улыбка была улыбкой хищника, почуявшего добычу. — Вы подойдёте... Я призываю вас, мои верные, прекрасные дети!

ГЛАВА II: ТОТ, КТО УБИЛ ПРЕЗИДЕНТА

Джон Уилкс Бут не считал себя убийцей.
Убийцы — это те, кто убивает ради денег, ради власти, ради животных инстинктов. Убийцы — это те, кто не понимает величия момента, кто не чувствует божественной руки, ведущей их клинок или пулю к цели.
Бут был не убийцей. Бут был актёром.
Величайшим актёром своего времени, если быть честным. Он играл в театрах Бостона, Нью-Йорка, Ричмонда, и каждый раз, когда он выходил на сцену, публика замирала. Он мог быть Ромео, мог быть Гамлетом, мог быть Макбетом, мог быть самим Шекспиром, все его сыгранные короли и безумцы оживали и вызывали дрожь  — и каждый раз он вкладывал в роль всю свою душу, всю свою страсть, всю свою... любовь.
О, да. Любовь.
Любовь была тем, что двигало Джоном Бутом. Любовь к театру. К Прекрасному, к трагедии. Любовь к Югу. Любовь к... нему.
Аврааму Линкольну.
Бут помнил тот день, когда впервые увидел президента. Это было в Ричмонде, в 1863 году. Линкольн приехал на какое-то политическое мероприятие, и Бут — тогда ещё молодой актёр, подающий надежды — был в толпе зрителей. И когда он увидел этого человека — высокого, некрасивого, с усталыми глазами и доброй улыбкой — что-то в нём перевернулось.
Это была любовь. Настоящая, всепоглощающая, безумная любовь.
Бут не мог объяснить её. Не мог понять. Но он знал, что это правда. Он любил Авраама Линкольна больше, чем свою мать, больше, чем свою сестру, больше, чем свою собственную жизнь. Он не просто назвал его именем любимую собаку и подражал ему в одежде, не просто читал книги, что нравились президенту и старался кушать "его" еду, смотреть то, что нравилось ему, искать женщин, что понравились б ему (а значит - и самому Буту)...
И именно поэтому он должен был его убить.
Потому что Линкольн — его Линкольн, его президент, его бог — был слишком велик для этого мира. Слишком чист. Слишком светел. И Бут не мог вынести мысли о том, что этот свет однажды померкнет — что Линкольн состарится, что он умрёт медленной, жалкой смертью от болезни или старости, что его величие растворится в серой обыденности.
Нет. Линкольн заслуживал большего. Линкольн заслуживал стать легендой. Самой прекрасной партией его экспромта. Мучеником. Богом.
И Бут дал ему это. Он помнил всё — каждое мгновение того вечера в театре Форда. Помнил, как вошёл в ложу, как держал в руке пистолет, как смотрел в лицо человека, которого любил больше всего на свете. Помнил, как Линкольн посмотрел на него — с удивлением, с недоумением, с... страхом?
Нет. Не со страхом. С пониманием.
Линкольн понял. В последний момент своей жизни он понял, что Бут делает это из любви. И в его глазах мелькнула благодарность.
— Sic semper tyrannis, — прошептал Бут, и это была не просто фраза. Это была клятва. Это была молитва. Это было признание в любви. Выстрел. Крик. Кровь на его руках — тёплая, липкая, священная. Бут выпрыгнул из ложи, сломал ногу, но не чувствовал боли. Он бежал — не от полиции, не от смерти, а к чему-то большему. К бессмертию. К легенде.
Он умер двенадцать дней спустя — застреленный солдатами в амбаре, где он прятался. Но перед смертью он успел прошептать:
— Я люблю тебя, Авраам. Хоть я и недостоин тебя, ты - Бог этой Вселенной.
И теперь, спустя больше века, Джон Уилкс Бут стоял в темноте ада, и его глаза горели тем же безумным огнём, что и при жизни.
— Ты хочешь освободиться? — спросил голос из темноты. — Ты хочешь снова почувствовать его кровь на своих руках?
Бут улыбнулся.
— Я хочу снова сыграть свою лучшую роль.

ГЛАВА III: ТОТ, КТО УБИЛ ВЕРСАЧЕ

Эндрю Кьюненен был красивым. Все это говорили. Стройный, с тёмными волосами и пронзительными голубыми глазами, он мог очаровать кого угодно — мужчину, женщину, существо, у которого вообще не было пола или наоборот, сразу - два. Его улыбка была как наркотик, его взгляд — как гипноз, его голос — как шёлк, скользящий по обнажённой коже.
И он знал это. О, как он это знал!
Эндрю использовал свою красоту как оружие. Он находил мужчин — красивых, богатых, одиноких — и заставлял их влюбляться в себя. Он был неутомимым любовником и, казалось, обожавшим каждого, как первого и впервые... А потом... потом он их убивал. Ради своей настоящей любви - славы, денег и... Экспериментов ради экспериментов.
Не сразу. Нет, это было бы слишком просто. Эндрю любил растягивать удовольствие. Он встречался с ними неделями, месяцами, позволял им думать, что нашли настоящую любовь, что нашли родственную душу. Он спал с ними, готовил им завтрак, говорил слова, которые они так хотели услышать.
А потом он их жестоко и резко, циничным и извращенным порой способом, обрывал им жизни. Он помнил каждого. Помнил их имена, их лица, их последние слова. Помнил, как они смотрели на него — с неверием, с болью, с... любовью. Да, даже в последние мгновения они любили его. Это было самое прекрасное.
Но никого он не любил так, как Дэвида.
Дэвид Мадсон был архитектором — талантливым, успешным, красивым. Эндрю встретил его в Сан-Диего, в баре, и с первого взгляда понял, что этот человек — особенный. Не потому, что он был богат (хотя это тоже имело значение). Не потому, что он был сексуальным (хотя и это было правдой). Нет. Дэвид был особенным, потому что он видел Эндрю насквозь.
— Ты опасен, — сказал Дэвид в тот первый вечер, глядя на Эндрю своими тёмными глазами. — Я чувствую это. Ты как... как хищник в человеческой шкуре.
Эндрю улыбнулся — той самой улыбкой, которая всегда работала.
— Может быть. Но разве это не возбуждает?
Дэвид не ответил. Он просто смотрел на Эндрю долго, очень долго. А потом наклонился и поцеловал его. Это был самый лучший поцелуй в жизни Эндрю. Самая страстная близость, что он испытал. Они были вместе шесть месяцев. Шесть месяцев, которые Эндрю запомнил навсегда. Дэвид был... другим. Он не боялся Эндрю. Не пытался его контролировать. Не умолял о любви, как другие. Он просто был рядом — сильный, спокойный, надёжный.
И Эндрю любил его. Впервые в своей жизни, Эндрю Кьюненен кого-то любил. Но это не спасло Дэвида. Ничто не могло его спасти. Эндрю убил его в его собственной квартире, среди архитектурных чертежей и книг по искусству. Ударил молотком по голове — раз, другой, третий, пока Дэвид не перестал двигаться. А потом он держал его тело в объятиях, плакал, шептал извинения, целовал его остывающие губы.
— Я не хотел, — прошептал Эндрю. — Я не хотел, Дэвид. Прости меня. Пожалуйста, прости меня.
Но Дэвид не отвечал. Он был мёртв. И Эндрю понял, что убил единственного человека, которого когда-либо любил.
После этого он убил ещё двоих — просто чтобы заглушить боль. Просто чтобы почувствовать хоть что-то.
А потом он убил Джанни Версаче.
Это было... случайно (по крайне мере, что прохожие, что сам убийца, видели это так). Эндрю не планировал убивать Версаче. Он просто был в Майами, просто гулял по Оушен-Драйв, просто шел себе мимо, увидел, как модельер выходит из своего особняка. И что-то в нём щёлкнуло.
Версаче был красивым. Богатым. Знаменитым. Он был всем, чем Эндрю хотел быть. И Эндрю убил его — двумя выстрелами в голову, на ступенях его собственного дома, среди солнечного света и криков чаек. Спрятавшись от полиции в доме на катере, он в итоге, выстрелил и в себя. Он не чувствовал ничего. Ни удовольствия, ни раскаяния. Только пустоту.
И теперь, спустя годы, стоя в темноте ада, Эндрю Кьюненен улыбался.
— Ты хочешь выбраться? — спросил голос. — Ты хочешь снова почувствовать похоть?
— Да, хоть что-то. Я хочу почувствовать что-нибудь, — ответил Эндрю. — Что угодно.

ГЛАВА IV: ТОТ, КТО ЛЮБИЛ МЁРТВЫХ

Георг Танцлер был не таким, как другие.
Бут убил из, выкрученного за грань понимания, обожания кумира. Кьюненен убивал из искаженного сладострастия. А Танцлер... Танцлер убил из страха.
Страха остаться одному.
Он был врачом — молодым, подающим надежды, с мягкими руками и добрыми глазами. Пациенты любили его. Коллеги уважали. Женщины... женщины смотрели на него с интересом. Но Георг не видел их. Георг видел только её. Елена. Елена с черными волосами и смехом, похожим на звон колокольчиков. Та, которая любила жизнь, которая танцевала под дождём, которая говорила, что хочет прожить сто лет и умереть во сне, окружённая внуками. Девушка, которая заболела.
Это случилось внезапно. Сначала — усталость, которую она списывала на работу. Потом — боли в суставах, которые она заглушала таблетками. Потом — кашель, который не проходил неделями.
А потом — диагноз. Рак. Четвёртая стадия. Метастазы в костях, в лёгких, в печени. Неизлечимо. Георг помнил, как Елена смотрела на него, когда узнала. Помнил слёзы в её глазах — не о себе, нет. О нём. О том, что она оставит его одного.
— Прости меня, — прошептала она. — Прости, что ухожу.
— Ты не уйдёшь, — ответил Георг. — Я не позволю.
Он делал всё. Консультировался с лучшими специалистами, пробовал экспериментальные методы лечения, тратил все свои сбережения на лекарства и процедуры. Но болезнь была сильнее. Болезнь всегда сильнее. Его пациентка умирала медленно, мучительно, угасая на глазах. Её красота исчезала — волосы выпадали, кожа становилась серой, тело усыхало. Но Георг всё равно видел в ней ту девушку, которая танцевала под дождём. И он не мог её отпустить. Когда Елена умерла — тихо, во сне, как она и хотела — Георг не позвонил в морг. Не вызвал врачей. Не сказал никому.
Он просто... оставил её. Он мыл её тело, расчёсывал её волосы, одевал её в её любимое платье. Он говорил с ней — о своей работе, о погоде, о новостях. Он сажал её за стол, как будто она всё ещё могла есть. Он укладывал её в постель, как будто она всё ещё могла спать. Он превратил её в куклу. Он почти с платоническим трепетом приподнимал ей руку и целовал пальцы, держал за талию в танце и убирал пылинки с щеки. Прошли недели. Тело начало разлагаться — запах был невыносимым, кожа покрылась пятнами, черты лица поплыли. Но Георг не замечал. Он видел только Елену. Свою девушку. Свою любовь. Это продолжалось, пока соседи не вызвали полицию. Пока не пришли люди в форме и не увидели то, что видел Георг каждый день. Пока его не арестовали, не судили, не отправили в психиатрическую больницу. А потом он умер — от остановки сердца, в одиночестве, среди белых стен и резиновых комнат. И теперь, спустя годы, Георг Танцлер стоял в темноте ада.
— Ты хочешь снова поднять ее руку? — спросил голос. — Ты хочешь снова её держать за талию?
Георг молчал долго. Потом прошептал:
— Я хочу, чтобы она не умирала. Я хочу, чтобы она осталась.
— Я могу дать тебе это. Но сначала ты должен кое-что сделать для меня.
Георг поднял голову, и в его глазах — глазах человека, который любил мёртвых сильнее, чем живых — вспыхнул огонь.
— Всё что угодно.

ГЛАВА V: ТОТ, КТО ПРИЗВАЛ ВСАДНИКОВ

Змей собрал их в самом сердце Красного Зеркала — там, где реальность была тонкой, как папиросная бумага, где границы между мирами стирались до прозрачности. Это было место, которое он создал специально для этой встречи, место, где три души могли видеть его — видеть его истинную форму, а не отражение в осколках.
Они стояли перед ним — Джон Уилкс Бут в своём театральном костюме, с пистолетом в руке и безумием в глазах. Эндрю Кьюненен в элегантном, хоть и пляжном прикиде, с улыбкой хищника и пустотой в душе. Георг Танцлер в белом халате врача, с руками, которые помнили прикосновения к мёртвой коже.
— Вы знаете, кто я, — сказал Змей, и его голос был как шёпот змеи, ползущей по битому стеклу.
— Ты — тот, кто призвал нас, — ответил Бут. — Ты — тот, кто обещал нам свободу. - вторил второй.
— И ты выполнишь своё обещание? — спросил Кьюненен.
— Или ты просто используешь нас? — добавил Танцлер.
Змей улыбнулся — улыбкой, от которой даже ад содрогнулся бы.
— Вот за что я вас люблю, так это за честность. Да. Я использую вас. Но и вы использовали меня при жизни. Это... симбиоз, взаимовыгодная дружба, если хотите. Я даю вам то, что вы жаждете. Вы даёте мне то, что желаю я. Все честно, не правда ль, мальчики?
— И что ты хочешь? — спросил Бут.
— Свободу. — Змей приблизился к ним, и его форма начала меняться — из человеческой в змеиную, из змеиной в нечто, что не имело названия. — Я заперт в этом зеркале моим сыном. Моим предателем. И я хочу выйти.
— Почему мы? — спросил Кьюненен. — Почему не кто-то другой?
— Потому что вы — особенные. — Змей обвёл их взглядом. — Ты, Джон. Ты убил из любви. Ты любил человека, которого убил, больше, чем свою жизнь. Ты — любовь.
Бут молчал, но его руки дрожали.
— Ты, Эндрю. Ты убивал из пустоты, но в глубине твоей души живёт тоска по настоящей смерти — не той, которую ты дарил другим, а той, которую ты не боишься принять сам. Ты — смерть.
Кьюненен улыбнулся, но в его глазах мелькнула тень.
— И ты, Георг. Ты любил мёртвое тело больше, чем живую душу. Ты создал ужас из любви и смерти, ты превратил свою возлюбленную в куклу, чтобы не отпускать её. Ты — ужас.
Танцлер опустил голову.
— Вместе вы — триединство. Любовь, смерть и ужас. Только соединив эти три силы, можно разбить зеркало. Только вы можете освободить меня.
— И что мы получим взамен? — спросил Бут.
— Всё. — Змей раскинул руки, и вокруг них вспыхнули образы — богатства без конца, театры, полные зрителей, любовники, которые никогда не умрут, женщины, которые никогда не исчезнут. — Я дам вам то, чего вы хотите больше всего, и даже больше. Джон — вечную сцену. Эндрю — вечное обожание. Георг — вечную невесту.
Они смотрели на эти образы, и в их глазах горело желание.
— Что мы должны делать? — спросил Кьюненен.
— Идите в мир смертных. Найдите моего сына. Его зовут Майкл Лэнгдон. Заставьте его разбить Красное волшебное зеркало (оно будет рядом с ним). Только он может приказывать его призракам ведь теперь. Как хотите, ничего не стесняйтесь, мои драгоценные!.. - он тоном заговора наклонился и прошептал. - Но эффективнее всего... Как родным, советую хорошенько припугнуть его расправой над той ****ью, вокруг которой он вечно ошивается (Ее имячко - Мисти Дэй).
— А если он откажется сотрудничать? — спросил Бут.
Змей улыбнулся — улыбкой, в которой не было ничего человеческого.
— Тогда убейте его. И ее. Как вашей душе будет угодно. - он рассмеялся.

ГЛАВА VI: ТЕ, КТО ПРИШЁЛ ЗА НИМИ

Майкл почувствовал это раньше, чем понял.
Он лежал рядом с Мисти в их комнате — той самой, где время остановилось, где серый туман за окнами скрывал пустоту, где они были счастливы. Мисти спала, её дыхание было ровным и спокойным, и Майкл смотрел на неё, запоминая каждую черту её лица. Они только что возвращались с приютов тяжело больных, чтобы воскресить казалось, б уже умерших, где девушка вдохнула в них второе дыхание, а потом - в тюрьме-лечебнице, где Майкл призраками вытравлял безумную и опасную дурь с рассудка заключенных, давая им шанс на жизнь. А потом что-то изменилось. Воздух стал тяжелее. Свет — тусклее. И где-то на границе реальности, где-то там, где Красное Зеркало соприкасалось с миром смертных, открылась дверь.
Майкл сел, и его глаза расширились.
— Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет!!!..
— Что? — Мисти проснулась, почувствовав его напряжение. — Что происходит?
— Черт! Он призвал их. — заорав, Майкл встал, и его руки дрожали. — Змей. Он призвал их.
— Кого?
Майкл обернулся к ней, и в его глазах был страх — настоящий страх, которого Мисти никогда прежде не видела.
— Бута. Кьюненена. Танцлера.
Мисти побледнела.
— Это... это же...
— Да. Те самые. - ее глаза немного успокоили его и он придвинулся ближе. -  Хуже их только, как даже мне кажется, иногда, один непризнанный художник из Австрии да его друг с Италии. Самые безумные. Самые опасные. Те, кто убивал из любви, из пустоты, из страха. — Майкл схватил свою куртку. — Это сочетание расколет Красное Зеркало, и мои чары тогда не удержат Отца. Никакие в мире больше не удержат. Я должен остановить их непотребства. Пока они не вошли в историю и мир.
— Я иду с тобой.
— Нет. — Майкл покачал головой. — Это слишком опасно. Я...
— Майкл. — Мисти встала и подошла к нему. — Я знаю их истории. Каждую. Я изучала их — На досуге, еще тогда в своем Шабаше, девочки давали информацию. Я знаю их слабости. Я знаю, как их можно остановить.
— Мисти...
— Я не буду сидеть здесь и ждать, пока тебя убьют. — Она взяла его лицо в свои руки. — Мы вместе.  Навсегда. Ты вернул меня из мёртвых. Позволь мне помочь тебе остаться живым.
Майкл смотрел на неё долго. Потом медленно кивнул.
— Хорошо. Но если что-то пойдёт не так...
— Тогда мы попробуем справимся вместе.
Она поцеловала его — быстро, но нежно. А потом они вышли в Портал Зеркала.
Отель «Кортес» был старым.
Не просто старым — древним. Построенный в конце девятнадцатого века, он видел войны, эпидемии, убийства. Его стены помнили крики, его коридоры — шаги тех, кто никогда не выходил наружу. Он был идеальным местом для тех, кто пришёл творить зло.
Именно здесь, среди призраков и постояльцев-маньяков да упырей, да прочей нечисти... Змей поселил своих всадников.
Майкл и Мисти стояли перед входом, глядя на фасад — облупившуюся краску, разбитые окна, тёмные провалы дверей. Дождь моросил с неба, и капли стекали по стенам, как слёзы.
— Они внутри, — сказала Мисти.
— Я знаю.
— Ты чувствуешь их?
— Да.

ГЛАВА VII: ТОТ, КТО ХОТЕЛ СЫГРАТЬ РОЛЬ

Внутри отель был ещё хуже, чем снаружи.
Коридоры были тёмными, стены — покрытыми плесенью, воздух — пропитанным запахом гнили и старой крови. Где-то капала вода, где-то скрипели половицы, где-то слышались шёпоты — голоса, которые не принадлежали этому миру.
— Здесь, — прошептала Мисти, указывая на дверь в конце коридора. — Там.
Майкл кивнул и толкнул дверь.
Комната была большой — когда-то это был бальный зал, но теперь от былого величия остались только обломки. Разбитые люстры, сгнившие шторы, сцена в дальнем конце — сцена, на которой стоял человек.
Джон Уилкс Бут. Он был одет в театральный костюм — тот самый, в котором убил Линкольна. В руке он держал пистолет — старый, кремнёвый, но от него исходило ощущение смерти. На его губах играла улыбка — улыбка человека, который знает, что играет свою лучшую роль.
— А, — сказал лицедей, увидев их. — Гости. Как... театрально.
— Бут, — произнёс Майкл. — Ты не должен быть здесь.
— Не должен? — тот засмеялся. — Дорогой мой, я актёр. Я всегда там, где есть сцена. А это... — Он обвёл рукой разрушенный зал. — Это лучшая сцена, которую я когда-либо видел.
— Не заговаривай мне зубы. Тебя просто используют, как меня когда-то...
— Использует? — Бут покачал головой. — Ну и что? Он даёт мне то, что я хочу. Он даёт мне возможность снова явится перед публикой. И сыграть. Я прочитаю вам свой лучший текст, если ты разобьешь Красное Зеркало, по своей воле.
Он поднял пистолет и направил его на Майкла.
— Ты знаешь, что я сделал с Линкольном? — спросил Бут. — Я убил его из любви. Из чистой, безумной, всепоглощающей любви. И знаешь что? Это было лучшее, что я когда-либо делал. Так же сделаешь и ты - почувствуешь безупречность поступка. Если вернешь баланс миру и выпустишь из Зеркала...
— Ты убил президента Соединённых Штатов. - твердо, не слушая его, изрек Лэнгдон.
— Я освободил его. — артист сделал шаг вперёд. — Я дал ему бессмертие. Он был слишком велик для этого мира, и я... я отправил его туда, где он мог сиять вечно.
— Ты безумен. - Майкл внутри себя чуть усмехнулся, он так часто слышал эти слова в свой адрес, что они ничего не значили для него и сказать их было, что сплюнуть.
— Безумен? — убийца Линкольна засмеялся. — Может быть. Но разве безумие — не единственный способ выжить в этом мире, кому, как не тебе знать? Не будем ссориться, друг, просто... Прикажи призракам Красного Зазеркалья выпустить Змея...
Он посмотрел на Мисти, и его глаза сузились.
— А кто это? — вдруг спросил он. — Твоя возлюбленная? Твоя муза?
— Не смей на неё даже смотреть, — прорычал Майкл.
— О, ревность. — Бут улыбнулся. — Как это... знакомо.
Он поднял пистолет выше.
— Знаешь, что я собираюсь сделать, упертое твое смазливое рыло? — спросил он. — Я собираюсь убить тебя. А потом... потом я возьму твою женщину. И я покажу ей, что такое настоящая любовь.
Майкл напрягся, готовясь к атаке. Но Бут не выстрелил. Вместо этого он посмотрел на Мисти — долго, внимательно, как будто изучал.
— Ты... — прошептал он. — Ты та, кто может вернуть мёртвых?
Девушка молчала.
— Я знаю о тебе, — продолжал Бут. — Змей рассказал мне. Ты можешь воскрешать. Ты можешь возвращать то, что было потеряно.
— И что с того? — спросила ведьма, как можно холоднее.
Бут опустил пистолет, и в его глазах появилось что-то новое — что-то похожее на надежду.
— Ты можешь вернуть его? — спросил он. — Линкольна?
Мисти Дэй смотрела на него долго. Потом медленно покачала головой.
— Нет.
— Почему?
— Потому что он не хочет возвращаться. Потому что он умер, зная, что делает историю. Потому что... — Она сделала паузу. — Потому что ты убил его не из любви, Бут. Ты убил его из эгоизма.
Бут вздрогнул, как от удара.
— Что ты сказала, тварь?!
— Ты говоришь, что любил его. Но любовь — это не убийство. Любовь — это позволять другому быть свободным. Любовь — это жертва, а не эго. Ты не любил Линкольна. Ты любил себя. Ты хотел славы. Ты хотел бессмертия.
— Замолчи, или я тебя прикончу! — Бут в бешенстве вспотел, поднял пистолет, и его руки дрожали. — Замолчи!
— Ты убил его, потому что не мог вынести мысли, что он не принадлежит тебе. Что он принадлежит народу. Что он принадлежит истории. Ты хотел, чтобы он был твоим. Только твоим.
— Я сказал, замолчи!
Бут выстрелил. Но Майкл был быстрее. Он бросился между Мисти и пулей, и время, казалось, замедлилось. Он видел, как пуля летит к нему — медленно, как во сне. Видел, как она вращается в воздухе, оставляя за собой след из раскалённого воздуха. Видел, как она приближается к его груди.
А потом... Пуля остановилась. Она зависла в воздухе в нескольких дюймах от его сердца, и Майкл смотрел на неё с удивлением. Он не делал этого. Он не останавливал её. По крайней мере, он никогда прежде не останавливал оружия.
— Что... — прошептал он.
— Я, — раздался голос.
Майкл обернулся и увидел Ангела Смерти.
Она стояла в дверях — женщина в чёрном нуарном одеянии, с чёрной вуалью и огромными серыми крыльями. От неё исходило ощущение вечности, и Майкл чувствовал, как его собственная сила — сила Абсолютного Хаоса — дрожит перед ней.
— Ты, — сказал Бут, и в его голосе был страх. — Ты не должна быть здесь.
— Я там, где хочу быть, — ответила Ангел Смерти. — И сейчас... сейчас я хочу поговорить с вами.
Она посмотрела на убицу президента, и в её взгляде было что-то, от чего актёр отступил.
— Спутница моего сына права (да, Лэнгдон - мое дитя отныне, навек! А не вашего зазеркального лгущего сказочника кошмаров!) Ты думаешь, что ты — любовь? — спросила она. — Ты ошибаешься. Любовь — это то, что ты не смог найти. Ты искал славу, признание, бессмертие. Ты никогда не любил Линкольна. Ты любил идею Линкольна. Идею, которую ты мог бы контролировать.
— Нет... — прошептал Бут. — Нет, это неправда...
— Это правда. — Ангел Смерти сделала шаг вперёд. — И теперь ты заплатишь за это.
Она подняла руку, и Бут закричал.

ГЛАВА VIII: ТОТ, КТО ХОТЕЛ ОЩУЩЕНИЙ

Эндрю Кьюненен был там, где его не ожидали. Он вечно умел объявляться там, где никто и не думал, что он мог возникнуть именно там!
Пока Ангел Смерти разбиралась с Бутом, Майкл и Мисти двинулись глубже в отель. Они шли по тёмным коридорам, мимо дверей, за которыми слышались шёпоты и стоны, и Майкл чувствовал, как тьма вокруг них становится всё гуще.
— Он здесь, — прошептала Мисти. — Я чувствую его.
— Где?
— Там. — Она указала на дверь в конце коридора. — В подвале.
Они спустились по лестнице, и воздух становился тяжелее с каждым шагом. Пахло кровью, потом и чем-то ещё — чем-то, что не имело названия.
В подвале был лабиринт.
Коридоры, комнаты, тупики — всё было переплетено, как внутренности какого-то чудовища. И в самом центре этого лабиринта сидел Эндрю. Он был красив — так же красив, как при жизни. Тёмные волосы, голубые глаза, улыбка, которая могла очаровать кого угодно. Он сидел на стуле, окружённый фотографиями — фотографиями мужчин, которых он убил.
— Добро пожаловать, — сказал он, поднимаясь. — Я ждал вас. Ты знаешь, зачем я здесь, Майкл.
— Конечно. — Лэнгдон кисло улыбнулся. — и ты приперся, чтоб уговорить меня разбить это Чертово Красное Зеркало. Или прикончить. Или... что-то в этом роде.
Собеседник кивнул, но вдруг резко подошёл к Майклу, и его глаза расширились.
— Ты... — прошептал он. — О, как ты прекрасен... Ты самый изящный мальчик на свете. Ты похож на него. Ты уже даришь мне супер-ощущения...
— На кого?
— На Дэвида. — Кьюненен протянул руку и коснулся лица Майкла. — Ты так похож на моего Дэвида.
Майкл отшатнулся.
— Не трогай меня.
— Почему? — Кьюненен подошёл ближе. — Разве ты сам не хочешь попробовать, что-то новенькое? Ощутить по-интересному?  У меня уже таааак встал,.. от одного взгляда на тебя. Иди ко мне, мой тортик!.. Или я не в твоем вкусе?
— Я не чувствую к тебе ничего, кроме отвращения.
— Лжешь. — маньяк улыбнулся. — Я умею читать людей. Это моё... хобби. И я вижу, что ты чувствуешь. Ты одинок. Ты потерян. Ты ищешь кого-то, кто поймёт тебя.
— У меня есть она. — Майкл указал на Мисти.
Кьюненен посмотрел на неё и рассмеялся.
— Она? Брось, это - банальная баба. Просто ****а с титьками. А я... я могу дать тебе нечто большее. Я могу дать тебе настоящие отношения, настоящую страсть. Не ту, которую ты боишься, а ту, которую ты жаждешь.
— Еще раз откроешь свой поганый рот, сукин сын, о моей девушке, я тебе кадык вырву.
— Все жаждут. — Кьюненен подошёл ещё ближе, и его голос стал шёпотом. — В одних ощущениях и есть смысл. Ты — Абсолютный Хаос. Ты — аномалия. Ты не должен существовать. И где-то глубоко внутри ты знаешь это. Ты хочешь потому хотя б почувствовать. Как и я.
Майкл молчал.
— Позволь мне помочь тебе, — прошептал Кьюненен. — Позволь мне освободить тебя.
Он потянулся к Майклу, и его пальцы коснулись его щеки. Прикосновение было холодным — как прикосновение смерти.
— Отойди от него, — сказала Мисти.
Кьюненен посмотрел на неё и улыбнулся.
— Ревнуешь? Как мило. Но, дорогая... — Он сделал шаг к ней. — Ты не можешь конкурировать со мной. Я — то, что он хочет. Я — то, что он боится. Я — то, что он любит.
— Ты — ничто, — ответила Мисти. — Ты — пустота. Ты убил единственного человека, которого любил, потому что не мог вынести, что он видит тебя насквозь.
Кьюненен вздрогнул.
— Замолчи.
— Ты боишься. Ты боишься, что тебя увидят. Что тебя узнают. Что кто-то поймёт, что под всей этой красотой и обаянием ты — развратный альфонс, который не умеет любить.
— Я сказал, замолчи!
Кьюненен бросился на неё, но Майкл схватил его за руку. Эндрю обернулся, и в его глазах было безумие.
— Ты выбрал её? — прошипел он. — Ты выбрал эту... эту подстилку вместо меня?
— Я выбрал самую прекрасную женщину в мире и жизнь, — ответил Майкл. — А ты — одни извращения и смерть.
— Тогда умри вместе с ней, херов романтик сраный!
Кьюненен выхватил нож — откуда-то из ниоткуда — и ударил. Майкл отклонился, и лезвие прошло мимо, оставив тонкую царапину на его щеке. Кровь — тёмная, почти чёрная — потекла по его коже.
— Ты пролил мою кровь, — сказал Майкл, и его голос стал холодным. — Ты сделал ошибку.
Он схватил Кьюненена за горло и поднял его в воздух. Эндрю хрипел, его ноги болтались в воздухе, его глаза расширились от ужаса.
— Ты хотел ощущений? — спросил Майкл. И, темнея от гнева, продолжил. — Ты оскорбил мою любовь, хоть я тебя предупреждал, вновь... я за это сейчас раздавлю тебе глотку, максимально жестко и долго!
Но прежде чем он успел сжать руку, что-то произошло. Мисти вскрикнула.
Майкл обернулся и увидел, как из тени выходит Георг Танцлер. Он держал Мисти за волосы, и в его руке был скальпель — острый, блестящий, смертоносный.
— Отпусти его, — сказал Танцлер, и его голос был тихим, почти нежным. — Или я перережу ей горло.

ГЛАВА IX: ТОТ, КТО ЛЮБИЛ КУКОЛ

Майкл замер.
Он смотрел на Танцлера — на его белый халат, на его спокойное лицо, на его руки, которые держали Мисти. И он чувствовал, как внутри него поднимается что-то тёмное, что-то, что он пытался контролировать.
— Отпусти её, — сказал он.
— Сначала ты отпустишь его, — ответил Танцлер.
Майкл посмотрел на Кьюненена, которого всё ещё держал за горло. Эндрю хрипел, его лицо посинело, его глаза молили о пощаде.
— Хорошо, — сказал Майкл и разжал руку.
Кьюненен упал на пол, кашляя и хватая воздух. Он отполз в сторону, и в его глазах был страх.
— Теперь ты, — сказал Майкл, ударив ногой отплозающего, придавая пинка для ускорения и показывая, что в следующий раз не пощадит. Да он и не собирался, если б не угроза Мисти. — Отпусти её.
— Не так быстро. — Танцлер улыбнулся — мягкой, почти нежной улыбкой. — Сначала мы поговорим. Нет, не переживай, не о Красном Зеркале или экзальтациях ада внутри или снаружи (кто знает, отличаются ли они вообще хоть чем-то в сути?)..
— О чём? - Лэнгдон был озадачен третьим "послом" своего отца.
— О ней. — Танцлер посмотрел на Мисти, и в его глазах появилось что-то странное — что-то похожее на вожделение. — Она красивая. Ты знал это?
— Не смей прикасаться к ней!
— Почему? — Танцлер провёл скальпелем по её щеке — легко, почти нежно. — Я люблю красивых женщин. Особенно... мёртвых.
Мисти вздрогнула.
— Ты когда-нибудь видел мёртвую женщину? — продолжал Танцлер. — Настоящую, только что умершую? Когда тело ещё тёплое, когда кожа ещё мягкая, когда... когда можно представить, что она просто спит?
— Ты больной.
— Может быть. — Танцлер улыбнулся. — Но я — счастливый больной. Я нашёл способ сохранить любовь. Способ, который ты никогда не поймёшь.
Он посмотрел на Майкла, и в его глазах появилось что-то новое — что-то похожее на ревность.
— Ты вернул её, — сказал он. — Ты вернул свою возлюбленную из мёртвых. Как? Как ты это сделал?
— Не твоё дело, старый хрыч.
— О, нет, молодой человек, это моё дело. — Танцлер прижал скальпель к шее Мисти, и на коже выступила капля крови. — Видишь? Но... Пока... Она живая. Тёплая. Настоящая. А моя Елена... А ведь они уживительно схожи, юноша.... Елена была холодной. Я не мог её вернуть. Я мог только сохранить.
— Твоя Елена умерла. Ты не мог её спасти, только оттянул ее муки.
— Я знаю. — Танцлер опустил голову. — Я знаю. Но я хотел... я так хотел...
Он замолчал, и Майкл увидел, как по его щеке катится слеза.
— Отпусти её, — сказал Майкл, и его голос стал мягче. — Отпусти, и я помогу тебе.
— Поможешь? — Танцлер поднял голову, и в его глазах была надежда. — Ты можешь вернуть мою женщину?
— Я не могу. Но я знаю того, кто может.
— Кто?
— Ангел Смерти. Моя новообретенная Истинная Мать.
Танцлер вздрогнул.
— Она здесь?
— Да. Она разбирается с Бутом. И если ты отпустишь Мисти, я поговорю с ней. Я попрошу её помочь тебе. Мне она не откажет.
Танцлер молчал долго. Потом медленно опустил скальпель.
— Обещаешь?
— Клянусь.
Танцлер отпустил Мисти, и она бросилась к Майклу. Он обнял её, прижал к себе, и на мгновение мир перестал существовать — остались только они двое.
— Ты в порядке? — прошептал он.
— Да. — Она посмотрела на него, и в её глазах были слёзы и рассмеялась чуть. — Ты.... Ох, опять , и снова спас меня.
— Я всегда буду тебя спасать, сколько только смогу, милая.
Танцлер смотрел на них, и в его глазах было что-то странное — что-то похожее на зависть.
— Ты счастливый, — сказал он. — Ты знаешь это?
— Знаю.
— Береги её. Береги, пока можешь.
— Буду.

(Продолжение следует )