Михаил

Наваждения Города Лис. Next. 10.10.2024 – 12.09.2026, Подольск


Горько-серый, безнадёжно-холодный.

Вечереет в конце октября быстро. Столбы от пожаров по всему Сталинграду размешиваются в сумраке и только сильный запах гари, от которого никуда не спрятаться и от которого у каждого из нас дерёт горло уже много дней, не даёт успокоиться хотя бы в темноте. Уговариваешь себя, уговариваю детей, что юнкерсы ночью не летают, фашистам тоже нужен отдых, они, сволочи проклятые, напившись крови советских людей, почивают сами… Но все мои девочки лишь мычат в ответ пересохшими ртами, в глазах безумие и скорбь…
Наверное, и я такая…
– Мама… мамочка, пить… – младшей, Олюше, всего два с половиной года.
Мы сидим, плотно прижавшись друг к другу в этом уцелевшем полуподвале с маленькими слуховыми оконцами, в которых видна лишь чернота. С нами набилось, наверное, человек двести русского люда. Принесли ещё днём после налёта нескольких раненых солдат, их перевязали какими-то тряпками, они стонут на разные голоса, внося в души отчаявшихся на помощь людей ещё большую беспросветную горечь…
Где-то в стороне под ногами на ледяном бетонном полу тихо коптит тряпка, её запах смешивается с гарью города, но хоть какой-то свет. На грани. Но силуэты видно.
– Папа, – я едва шевелю холодными жёсткими губами, – он обещал… он скоро приедет…
Где мой Савелий?.. Немцы так бомбили железную дорогу, что надежды у меня нет. Они разрушили в числе первых именно вокзал и прилегающие к нему постройки. Наше управление, где сама работала все эти годы, где мы встретились с мужем… Лишь бы был сам живой, Савелий Ильич, лишь бы смог провести под бомбами юнкерсов свой паровоз ФЭД, я знаю – он лучший машинист на всей бескрайней степи…
– Мать, – сказал он мне на прощание, осторожно приобнимая, он теперь почему-то меня не называет по имени – Людмила, а именно – мать. – Ты давай рожай сына, а я вернусь и заберу вас! Раненых вот доставлю, санитарный поезд, никого больше не берут – и вернусь!..
Это было полтора месяца назад.
И потом наступил кромешный ад…
Я видела, как сгорают живьём люди в пожарах, как умирают от ран, как задыхаются от недостатка воздуха…
Нет теперь садика, куда водила младших, нет школы для двух старших, нет друзей и подруг – сама копала им ямки для могил, хоть живот мешал с каждым днём всё сильнее и сильнее. И в эти ямки затаскивала слабыми пальцами всех, кто нашёл смерть у меня на глазах. Знакомых и не знакомых, лёгких и тяжёлых… Иногда с рук оттирала кровь об уцелевшие стены…
Мои дети, все четыре девочки, уже не кричат и не плачут. Если они не спят – они тихо мычат. И это самое страшное для меня.
С каждым днём надежда таяла. С каждым днём выживать становилось всё труднее и труднее. От самолёта с бомбами не убежишь, если ревёт – бросаешься на землю, а лучше в воронку, если повезло поблизости увидеть, и жмёшься к разорванной сухой и горькой, твёрдой, как железо земле, изо всех сил, обхватывая руками своих дочерей, их бешеный стук сердечек я чувствую всем телом…
Я очень быстро вспомнила все молитвы, что учила меня когда-то бабушка в детстве. И шепчу их на ушки детям. Мне кажется, это помогает хоть на минутку…

Пыльно-холодный, серый, дерущий горло.

Этот подвал… сумерки. Мы, держась друг за друга, заползли в него.
Идёт снег. Становится холодно. Дрожь уже не удаётся унять… Ребёнок толкает меня изнутри, иногда ощутимо и больно. Голова сильно кружится и нестерпимо хочется пить…
Гул самолётов… Опять разрывы, опять бомбят проклятые фашисты мой город…
Все девочки… да, все со мной, дотрагиваюсь до их голов руками, может отчаянно цепляю пальцами, но, самое главное – ощущаю их тепло, – они живы!
Они мне что-то говорят, я отвечаю односложно… Да, мои хорошие… папа скоро… Приедет и заберёт нас… Вот увидите… Нас никто не бросил… Наши победят… Прилетят наши сталинские соколы… Всех стервятников собьют… Да, я тоже хочу пить… Да… Да…
А в подвале полно людей. Весь пол занят – кто лежит, кто сидит, прижавшись друг к другу. Надо найти место, присесть, сил совсем нет…
Кто-то тянет за полу юбки вниз, оборачиваюсь – соседка. Тётя Клава. Едва удерживаюсь, чтобы не повалиться прямо на неё. Она подхватывает меня руками, дочки жмутся рядом…
Как-то уместились.
Ледяной жёсткий бетонный пол. Но боком чувствую тепло людей.
Время тянется липкой тянучкой, дрожь стала привычной, за счастье – сглотнуть.
Чего мы здесь ожидаем уже много часов? Я просто дышу. Я просто пытаюсь согреть своих детей своими слабыми руками. Где ты, мой Савелий? Жив ли? Мы скоро сгинем, мне уже всё ясно. Лишь бы ты был жив и встретил нашу Победу!
Марфуся, моя самая старшая, помощница моя во всём, жмётся к животу моему, где живёт в своём маленьком уютном и тёплом домике её братик или сестрёнка, обнимает его с необыкновенной нежностью, греет…
Где-то ухает. Никто даже не вздрагивает…
И тут я начинаю рожать…
Только что было холодно. А стало так жарко, что я выдыхаю откуда-то с самого низа живота, откуда рвётся в этот страшный холодный и неприютный мир мой ребёнок!..

Кроваво-жаркий, отчаянно-безнадёжный.

– Баба рожает!
– Твою мать, нашла время!
– Побойся Бога, то время и всё!
– Есть доктор?! Доктор есть?!!
– Дайте огня! Воды нагрейте, найдите воды, люди!!
– Нет ничего!!
– Тряпку жги!
– Нож! Дайте мне нож!
– Есть штык, пойдёт?
– Давай…
Дочери меня держат со всех сторон, они мне помогают, я чувствую их руки, как хорошо, что у меня такие заботливые и добрые девочки!..
В темноте вижу на фоне отблеска неясной коптилки солдата. Он что-то держит в руках. Какой-то свёрток. Он шевелится. Слабый писк…
– Сиську дай… Вот, сын у тебя, баба. Пуповину срезал. Но надыть прижечь. И тебе убрать послед. Скоро. Воды найди. Сиську дай. Сын.
И уходит куда-то в темноту. Просто солдат. Человек. Мужик. Помог мне родить сына… У меня сын?
– Как… как зовут тебя?
Тишина и холод. Как, оказывается, мне холодно. Ребёнок ищет сиську, шевелится на мне, елозит по животу, куда его примостил неясный помощник.
– Иван…
– Спасибо… Иван…
– Да не за что, баба… Ты сиську давай. Мужик у тебя, есть ему надо…
– Мама, этот дядя тебе юбку порвал!
– Да?.. Ничего, надо же твоего братика Ваню завернуть…
Дышу сипло, холодный воздух наждаком рвёт горло, больно… Но больнее стойкое понимание, что, похоже, у меня нет молока…
– Клава, – зову соседку. Темнота рядом шевелится.
– Да, Люда, я здесь.
– Молока… У меня нет молока…
– Сейчас…
Её неожиданно горячая рука лезет ко мне к груди, тискает её, сжимает, тянет в сторону…
– Да, похоже… Надо просто согреться и поесть. У тебя есть, что покушать? Ты, когда кушала последний раз?
Я молчу. Я не помню, когда ела. Когда садилась за стол всей семьёй, Марфа за старшую – разливает суп по тарелкам, раздаёт их по кругу… Не помню в этом кошмаре. Мне хочется зареветь, но я стискиваю зубы…
– Кажется вчера… Сухарь…
– Сухарь… на вот.
Клавдия роется где-то у себя на поясе, в темноте ловит мою руку, чувствую что-то шершавое.
– У меня тоже только сухарь. Размочи во рту, дай губами малышу прямо в ротик…
Где-то поблизости ухает, с потолка сыплется песок. Его не видно, но слышно. Никто даже не вздрагивает…

Оглушительно-холодно-кровавый.

– Ну-чё, очухался, товарищ младший сержант?
Кто-то тащит меня за шиворот полушубка на спине по неровной земле Сталинграда. Голова, как медный колокол, гул и шум, в глазах цветные круги. Боль во всём теле. С каждым толчком и выдохом сквозь зубы стон…
– Кто это…
– Да я ж! Рядовой Котлин, вы не узнаёте?.. Эк вас шибануло. Ну ничего, вот дотащу вас вон до того забора… Точно, не забор, а стена. Ну, главное, укрыться. Потом сползаю за пакетом, вас перевяжу. Главное, укрыться вам.
– А где?.. А кто?..
– Никто не уцелел, товарищ младший сержант! И пушечку нашу, тридцатисемимиллимитровочку разбили прямым попаданием! Зениточку нашу! Эх!.. Как вы в живых сами, ума не приложу! Ребят-то в клочки…
Некоторое время он молчит, лишь слышу его пыхтение при каждом толчке. Сознание проясняется, что-то уже вижу довольно чётко – развалины города вокруг, обломки стен и груды битого кирпича. Но и боль во всём теле разрастается…
Котлин затащил меня за стену обрушившегося дома, вижу на фоне сереющего вечернего неба его серое от пыли лицо. Со лба и по вискам тёмные дорожки пота, шапки нет, волосы всклокочены.
– А вы тут полежите, товарищ младший сержант – я скоренько, одна нога здесь, другая там!..
– Погоди…
– Да?
– Как нас?..
– Так второй юнкерс, ети его в дышло, с реки зашёл, падло! Вы ж первого подожгли, из той группы, что с запада заходила нам в лоб, остальные в рассыпную!.. Так эта сволочь с тылу! И по нам бомбой!.. Я ж как раз побёг за снарядами и всё видел. Со стороны! Всех наших как птичек, в разные стороны, весь наш расчёт, а вас, как пёрышко – на метров десять, откинуло… Эх!
– Что… у меня?..
– Дык, не видно. Контузия точно, да и шмякнуло вас, товарищ младший сержант, ух – как! А так крови нет. Даже уши целы, гляди-ка, ж!
– Так чего перевязать…
– Так ноги у вас нет. Левой. По колено. А крови нет. Сухо… Перевяжу, вдруг потечёт.
Добрый человек Ёся Котлин скрывается из вида, оставляя меня один на один с осознанием того, что я не только отвоевался буквально за фронтовые сутки, так и теперь, если выживу – инвалид…
Приподнимаюсь на локтях, каждое движение вызывает смертельную карусель в голове, болезненный спазм по телу, пытаюсь посмотреть, что с ногой. Горький вкус пыли… Мутит…
Не вижу, как-то совсем становится темно. И эти красные круги перед глазами… Тлеет отчаянная надежда, что Котлин всё-таки ошибся... Падаю на спину, сил вообще нет даже моргнуть, смотрю в темнеющее небо, просто дышу. Просто дышу в свои двадцать один год. Так хочется жить. Сознание меркнет.
Краем уха слышу команды на немецком языке, треск автоматов, которых не спутаешь ни с чем, откуда-то совсем издалека доносится знакомый голос:
– Получай, фаши!..
Он даже не успел до кричать, хлопок разрыва гранаты Ф-1, что висела у Котлина на ремне, моё сознание уплывает, становится тепло и уютно…
А смерть, оказывается, совсем не страшна…


Сон и явь в кошмарной черноте.

Часы тянутся, ребёнок уже не плачет, не орёт, взывая к жизни, он уже тихонько сипит мне куда-то подмышку, куда я его прижала. Сухарь куда-то провалился внутрь меня. Без всякой, как показалось, слюны… А ребёнок даже не смог проглотить хоть какие-то кусочки разжёванного хлебушка… Мне вначале было стыдно и горько, обида такая накатила, что хотела избить себя своими ослабевшими кулаками, стон из сердца, качаю младенца, руки заняты… а потом пришла апатия… Кто-то гладит меня по плечу, какие-то голоса… Или это опять воет над головой фашистский стервятник, сон и явь в одном страшном кошмаре, руки совсем слабые… Через какое-то неосязаемое время – часов или минут, дней или недель… В этом бездушном и жутком тёмном вонючем подвале, где человек теряет и смысл и себя, в этом подвале я больше не чувствую себя матерью, защитницей, кормилицей… Я знаю, что твой сын, Савелий Ильич, твой такой желаемый наследник, не увидит тебя, своего отца. Ты не возьмёшь его на руки, не подбросишь к небу, как подбрасывал, смеясь, своих дочерей, а они в ответ верещали счастливо, зная, что папка, такой сильный и могучий, никогда не уронит их на землю…
– Мама… – это Олюшка, жмётся ко мне, я её слышу через шум в ушах, а у меня нет сил её обнять – так горько и погано на душе от абсолютного бессилия и от едва слышимого писка сына откуда-то из-под подмышки, куда он забился носиком. – Ты не плачь, мама… Мы обязательно выберемся, я знаю. Я сейчас помолилась, – она жарко шепчет мне на ухо, обняв и меня и своего маленького братика, – мне явился Ангел Божий. Он сказал, что нам поможет…
– Это сон, Олюшка, – у меня нет сил даже спорить, я просто шепчу слова, почти не слыша их и не осознавая смысл, – это просто сон…
Я не могу сказать дочке, что её новорожденный братик, названный мною Ваней, уже скоро умрёт от голода и отчаяния…

Звёздно-холодно-печальный.

Надо мной абсолютно чёрное бездонное звёздное небо. Тело как колода, я знаю, что замерзаю, но холод осознаётся как-то опосредованно, как на кончиках пальцев вытянутой руки… И не страшно совсем. Просто надо мною звёздное небо. Вот мелькнул метеор – наверно полетел кому-нибудь на петлицы или душа солдата отлетела с бренного тела. Как и моя скоро. Но тоски нет, да и жалости тоже. Я честно сражался, пришло моё время покинуть этот мир. Даже о победе нет мыслей. Только о матери. И эта мысль отозвалась в холодеющем сердце далёкой печалью…
Звёзды ведут свой хоровод… так наверно они встречают очередную душу перед воротами рая. Мне почему-то хочется, чтобы рай где-то был, хоть я и убеждённый комсомолец. Что-то прозрачное склоняется надо мной, я это вижу сквозь звёзды. А может это просто слеза застыла. Тепло и добро исходят от этого силуэта… Ветер едва уловимо касается моей щеки, как будто рядом кто-то дышит. Но никого же нет, я знаю точно, вокруг лишь разбитый в пыль город и множество замёрзших останков совсем ещё недавно живущих полной жизнью людей. Звёзды мерцают, ведут хоровод. Красиво. А вот опять… Они выстраиваются таким образом, что я вижу над собой контур человека, как сотканный из полупрозрачных линий и жгутов. Это последнее осознанное видение материалиста, я спокойно вижу и принимаю. Совсем и не страшно. Совсем и не больно умирать…
– Ещё не время…
Кто это сказал? Я ясно слышал голос.

Яркоснежно-с-надеждой.

За низким слуховым оконцем нашего подвала вдруг становится светло, яркий луч проникает в подземелье, освещая всё вокруг – скрюченных в надежде согреться людей, обшарпанные стены, кто-то сидит, кто-то лежит… Но почти все разом, видимо те, кто может ещё двигаться и осознаёт этот свет, поворачивают к нему головы.
– Что это? – вопрос повисает в ледяном воздухе, а тем временем луч гаснет и явно смещается в сторону, как будто неизвестный фонарщик идёт куда-то. А может это просто осветительная ракета и значит – немцы уже близко? Страх сжимает и без того сжатое горло, сердце едва стучит…
Входная ржавая дверь с неожиданно громким скрипом распахивается и нам снизу с пола виден силуэт мужчины в военном полушубке и с высоко поднятом над головой фонарём, от которого и сияет яркий свет. И на мгновение мне кажется, что этот человек сам соткан из света, да что уж там – за спиной его крылья! Какое знакомое с детства изображение на иконе у бабушки!
Архангел Михаил! Неужто?..
– Кто здесь Хворостовская!? – громко, нисколько не боясь быть услышанным фашистами, этот мужчина вопрошает в подвал. Гул в ответ то ли эха, то ли людей…
А я не верю своим ушам – этот человек назвал нашу фамилию!
– Хворостовская здесь!??
– Здесь!! – разом в голос вопят мои девочки – Марфуся, Галина, Катенька и Олюша! – Мы здесь!!! И мама здесь!
– И Ванечка здесь, – добавляет важно Олюша.
– Ну, это самое главное.
Он идёт к нам по ступеням в подвал, я уже вижу, что в другой руке у него какой-то саквояж, как у врача, люди расступаются перед ним, кто-то отползает, а кто-то просто подвигает бок. И вот он уже наклоняется надо мной, ставит рядом фонарь, чего-то крутит у него и свет тускнеет, перестаёт слепить.
– Вы Людмила Хворостовская. (Я могу лишь кивнуть.). Меня зовут Михаил, прислал за вами ваш муж Савелий Ильич, – его голос низкий и какой-то мягкий одновременно. – Он знает, что должен был родиться ребёнок, но сам не смог собраться – слишком много работы и он к тому же сейчас очень далеко. Но как мы с вами доберёмся до наших, он обязательно вас встретит.
За эту короткую речь мужчина открывает саквояж, достаёт из него какие-то умопомрачительные в своей белоснежности пелёнки, склянку с жидкостью, какие-то странные маленькие щипцы, забирает у меня младенца, очень ловко у себя на коленях обрабатывает пуповину и пеленает его. Затем убирает инструменты, достаёт маленькую бутылочку, насыпает в неё маленькой ложкой белый порошок, добавляет парящей тёплой воды из термоса, взбалтывает, надевает на горлышко резиновую соску и даёт мальчику – тот с урчанием всасывается в неё.
– Вот вам сухое молоко. (Одной рукой ловко из саквояжа достаёт холщовый мешочек, потом тяжёлый термос). Разводите с тёплой водой на бутылочку две ложки, давайте каждые три часа. Здесь около двух кило, вам хватит добраться до мужа, а там, глядишь, с нормальным питанием и молоко у вас появится.
– А дочкам?..
– Скоро. Немного потерпите. Вот есть сухари.
Этот странный и в чём-то необычный человек достаёт из саквояжа пакетик, оттуда по одному сухарю девочкам, ближайшим нашим соседям, тёте Клаве, до кого может дотянуться, затем встаёт и оглядывает людей, которые, что в сознании, смотрят на него с великой надеждой.
Мне кажется, что в подвале стало как-то даже теплее…
– Товарищи, – голос его вовсе не громкий, но каждый советский человек слышит и видит его. – Я врач санитарного поезда, сейчас нам нужно отнести раненых к специальному вагону, где им окажут первую помощь. Вы же, жители Сталинграда, поедете в прицепном вагоне. Метров пятьсот отсюда теплушки и маневровый паровоз.
– А, это кукушка! – радостно уточняет моя младшая.
Врач кивает в ответ, вижу, что Ванечка уговорил уже полбутылочки. Силы возвращаются вместе с надеждой!
– У нас есть тяжёлые здесь, – говорит кто-то из глубины подвала, – а носилок ни одной.
– Сейчас я всем раненым сделаю уколы, им станет полегче. Будем нести на руках товарищей, никого не оставим. К тому же это последний поезд.
– Последний?..
– Как же вы сами добрались, самолёты так бомбили, говорили, что путей целых не осталось.
– Есть один путь. На север. – Врач передаёт мне ребёнка, тот уже спит, бутылочка пуста, её засовываю куда-то за пазуху, но там уже нет места. Тогда мужчина достаёт из саквояжа холщовую сумку с перевязью и укладывает все свои подарки в неё, затем перекидывает перевязь мне через плечо. Оказывается, на ней очень удобно держать младенца, руки почти не напрягаются.
– В полусотне километров есть временная переправа с путями, она будет до рассвета, есть шанс проскочить.
Он поднимает фонарь с пола, передаёт его Марфе, как самой старшей.
– Вот, свети мне, я буду ставить уколы бойцам.
Марфуся с необыкновенно важным видом держит перед собой фонарь, челюсти её с воодушевлением переламывают сухарь…

Прозрачно-звёздный, с тихой надеждой.

Один раз я точно видел, что ко мне подошёл немецкий солдат, склонился надо мной, не уводя в сторону автомат. Я молча смотрел на него через полуприкрытые веки и видел, как струйка пара изо рта на фоне звёздного неба точно показывает, что я ещё жив. Но он не стал стрелять в меня, просто постоял рядом и потом как-то незаметно исчез в сторону, зашуршав битым кирпичом…
Второй раз, когда моё сознание вынырнуло из забытья, я увидел над собой пса, лохматого и дурашливого. Он шумно дышал, из пасти текла слюна. Я подумал, что вот животное не выдержало и сошло с ума в этом аду, сейчас укусит, а я помру от бешенства. И мне стало как-то весело от этой мысли, что, вот бомба меня не убила, немец меня не добил, а русский пёс заразит вирусом, от которого нет спасения. И я тихо, едва на выдохе захмыкал, потому что смеяться не было ни сил, ни воздуха. А пёс, повернув ко мне свою голову, наклонился порывисто и просто лизнул меня шершавым и мокрым языком в лицо… И так же, как давеча немецкий солдат, исчез из поля зрения… Холод от его слюны был первым реальным ощущением кожи после взрыва бомбы.
Было очень тихо. Ни ветерка и какого-то звука. А может я просто оглох? Нет, я точно слышал, как уходил немец и как дышал надо мной пёс.
Высоко в чёрном бездонном небе я увидел летящую на невообразимой высоте звёздочку. Сначала я решил, что это просто какой-то медлительный метеор, но он почему-то не исчезал, как растворяются в атмосфере обычные падающие звёзды, а всё так же мерно скользил среди неподвижных сестёр, пока не пропал где-то на периферии зрения. Как и двое предыдущих моих визави.

Холодно-серый, шелестящий, надо идти.

Я очень устала. У меня совсем нет сил. Ноги, как не свои, каким-то непостижимым образом переставляют себя сами где-то внизу и поэтому я медленно бреду, с трудом удерживая равновесие и сына попеременно то на руках, то на перевязи, что подарил мне врач. Бредём среди руин совершенно разбитого города. Он не живой. Ни огонька. Хоть бы какого-то оттенка узреть, кроме тёмно-серого. Рядом шелестят мои дочери. Впереди я вижу спины горожан и солдат, кто-то поддерживает раненого, кого-то держат с двух сторон. Но никто не останавливается, так и нет, кто хочет присесть и передохнуть. Только руины и шелест сотен ног, пар изо ртов, сиплое усталое дыхание. Я знаю, что впереди нашей колонны идёт этот мужчина по имени Михаил, товарищ моего мужа Савелия, врач санитарного поезда. Он сам мне так сказал, и я ему верю. А где вера, там и надежда. Значит – наш путь обязательно имеет своё окончание, свой естественный финиш, где нас ждёт теплушка. За кукушкой… Маленьким паровозиком, который таскает всякую утварь и материалы по территории завода. Нет нужнее профессии. Особенно сейчас, раз больше нет целых паровозов… А там, совсем далеко, но я знаю точно, ждёт нас наш дорогой Савелий Ильич. Ждёт, пока ведёт под бомбами немецких стервятников свой эшелон, свой литерный, особой важности. Проскакивает под обстрелом, уводя грузы и солдат, и наших раненых бойцов, от лютой смерти, что приготовили нам фашисты. Ждёт и надеется, что посланный им человек нас найдёт и привезёт к нему. А там и до Победы, значит, недалеко…
Рядом вдруг тявкает собака. Неожиданно громко в этой звенящей ледяной тишине. Пёс стоит на полуразрушенной стене и зовёт нас – я это точно понимаю.
– Катюша, Марфа, вам ближе, сбегайте до собачки, посмотрите, что она нам хочет сказать.
– Да, мама!..
Дочки цокают по битому кирпичу, птичкой взлетают по стене прямо к собаке и смотрят за стену вниз.
– Здесь дядя-солдат!
Несколько мужчин сразу же бегут к ним.

Серо-счастливый с надеждой слабой.

Это не сон про морскую прогулку. Это действительно меня кто-то несёт на плечах. Скосив глаза, вижу проплывающие мимо развалины. Кто-то шаркает и сопит подо мною. Как сухо во рту!..
И теперь я точно ощущаю, что у меня гудит нога, ее стянули чем-то, отчего тянет и тянет к земле…
Шорох десятков ног по мерзлой земле сливается в сплошной негромкий гул, но в остальном разбитый город поражает своей глубокой тишиной, какой-то мёртвой, неестественной тишиной. Наверное, после контузии у меня снизился слух… Нет, точно нет – я слышу, как люди иногда тихо переговариваются между собой. С их коротких фраз я понял, что мы идём к какому-то чудом уцелевшему заводскому паровозу с двумя-тремя вагонами и что надо успеть выскочить из города до рассвета.
Меня передают другому человеку, я наконец вижу своих спасителей и рядом женщину с младенцем на руках и четырёх девочек разных возрастов. И собаку. Та, которая меня облизала. Видимо именно животное обратило внимание наших людей на меня, иначе бы я так и остался лежать у стены разрушенного дома.
– С… Спа-с… сибо.
– Да пожалуйста! – неожиданно звонко отвечает одна из девочек. – Вот вашу собачку благодарите. Как её зовут, кстати?
У меня нет сил отвечать, просто мигаю в такт ходьбы и улыбаюсь одним уголком рта.
– Шарик его зовут, – говорит мой носильщик, чуть скосив ко мне голову. – Он из нашей заводской столовки, давно прибился. Думал, убил его немец, такая тут кутерьма была. Ан нет, жив лохматый!..
Шарик негромко тявкает, как будто понимая, что сказал человек, я подскакиваю на спине, это меня встряхнули, поправив, голова тут же отвечает бешеным вращением, я почти теряю сознание, но тут вижу, что в колонне людей за детьми идёт тот самый немец, что подходил ко мне. Он без оружия, вместо так узнаваемой каски с рожками на голове куцая шапка. И он смотрит на меня, я чётко вижу его сфокусированный взгляд. Пленный?..
– Немец?
Мой возница поворачивается вместе со мной, кидает взгляд на немца, потом почти равнодушно поворачивается обратно.
– Вышел к нам как раз у того места, где тебя Марфа нашла. Сначала думали, палить начнёт, а у нас толком ничего нет, так… пара винтовок, да наган с тремя патронами. А он руки поднял, автомат и каску на землю положил… сдаётся, стало быть. Ну, мы молчим, чего делать? А он подошёл к тебе, достал бинт из подсумка и так ловко перевязку сделал! Чуешь?.. Вот, а то ты бы кровью истёк. Ну, чё мы… Человек он то ж; эх… автомат взяли, каску под котелок приспособим… Пусть идёт. А, вот и вроде дошли.
– Раненых в первый вагон! – чей-то громкий голос командует уверенно. – Жители города во второй и третий. В каждом вагоне печка и запас угля, разжигайте. Мешок перловки. Мешок сухарей. Машинисты ставьте на пар паровоз. Выезжаем, как будете готовы. До рассвета два с половиной часа, до первого налёта успеем.
– А как поедем, везде ж пути разбиты?
– Одна ветка сохранилась. – высокий мужчина, который и вёл колонну, подходит к нам, подсаживая меня с моим носильщиком в вагон с распахнутыми дверями. – Её успели замаскировать, потому авиаразведка немецкая её не обнаружила.
Тут он видимо увидел немца.
– Ага, вот кто перевязку сделал, сразу видно, кто учил. Du hast den Verband gemacht? (Это ты сделал перевязку?).
– Das stimmt, Herr Offizier. (Так точно, господин офицер).
– Du wirst mit den Verletzten in diesem Wagen mitfahren. Wenn n;tig, kannst du helfen. Hier ist mein Satz von Werkzeugen und Medikamenten, benutze alles. (Поедешь вместе с ранеными в этом вагоне. Если потребуется, окажешь помощь. Вот мой набор инструментов и лекарств, всем пользуйся.).
– Jawoll. (Слушаюсь.).
– Всё, товарищи, грузимся. Я сейчас с машинистами. Потом добегу по вагонам. Поехали…

Сиренево-лунный, медицинский.

Мы едем в вагоне с ранеными. Поезд идёт медленно, тихо скрипят бутсы, паровоза почти неслышно. Нередко наш маленький состав останавливается и замирает на несколько мгновений.
И тогда наступает абсолютная ночная тишина…
Но внутри вагона постоянная суета… Марфа, как самая старшая, держит у груди фонарь. Девочки активно помогают немцу, а тот перевязывает раны советских солдат, говорит по-немецки, указывая, что делает, а дочки кивают с таким видом, что всё понимают…
Впрочем, немец так ясно и точно показывает, что делает, что и глухому понятно. Он подошёл ко мне, осторожно забрал Ваню. И я отдала как-то спокойно, сразу, как доктору, которого знаешь долгие годы. Бойцы, что могли ходить, как по команде сделали быстро из трёх ящиков столик, немец положил на него сына Савелия Ильича, развернул белые пелёнки, осмотрел мальчика. И позади него я увидела нашего спасителя. Оказывается, он на краткой остановке перескочил к нам в вагон.
– Was sagen Sie dazu, Doktor? (Что скажешь, доктор?)
– Ein normal entwickeltes Kind, Herr Officer. Rechtzeitige Impfungen und Hygiene, m;tterliche F;rsorge und Milch gew;hrleisten eine normale Entwicklung. (Нормально выношенный ребенок, господин офицер. Вовремя поставленные прививки и чистота, материнское внимание и молоко обеспечат нормально развитие.)
– Die Mutter hat ein Problem mit der Milch. Was raten Sie ihr? (Вот как раз с молоком у матери проблема. Что посоветуете?)
– Die Mutter wirkt gesund, ist aber stark ersch;pft. Ausreichende Ern;hrung und Ruhe werden ihre Kr;fte wiederherstellen, und die Milch wird wieder flie;en. Dies sollte h;chstens zwei Wochen dauern. (Мать с виду здорова, но сильно истощена. Нормальное питание и покой восстановят её силы и молоко появится. Максимум через две недели).
– Das dachte ich mir. Danke. (Я так и думал. Спасибо).
– Sagen Sie mir, Herr Offizier... Was wird nun mit mir geschehen? (Скажите, господин офицер… Что теперь будет со мною?)
– Du hast den Krieg ;berlebt, der Rest spielt keine Rolle ... Im Gegensatz zu vielen anderen wirst du immer noch die Wahl haben. Eure Kameraden. (Вы пережили войну, остальное не важно… У вас ещё будет выбор, в отличие от многих других. Ваших товарищей.).
Этот мужчина подходит ко мне, подаёт сына, хорошо запеленатого в чистые пелёнки.
– Берегите сына, Людмила Петровна. Ваш внук, Дима, будет великим человеком…
Я молчу, я не знаю, чего ответить. А русский врач переходит к нашему найденному раненому солдату без ноги. Фонарь у груди Марфы едва освещает помещение вагона, люди кажутся тенями. Вагон медленно качается, паровоз едва слышно пыхтит и колёса мерно гудят по рельсам… Странно, я не слышала не единого стыка, как поехали…
Спина нашего спасителя огромной тенью закрывает от меня то, что происходит совсем рядом, но я ясно слышу, как со скрипом что-то наезжает друг на друга…

Ангельско-тихий, кружащий…

Поезд трогается… Но как-то совсем непривычно, как-то очень мягко, без ожидаемого рывка и стука… Наверно, это сказывается потеря крови… Мне всё равно. Я уже не чувствую своего тела, не только отсутствующую ногу. Не чувствую дикого холода, не чувствую печали, не чувствую потребности в чём-то или в ком-то; даже мои отец и мать так далеко, что связь с ними растаяла где-то в глубинах памяти…
Девочка с мерцающим фонарём у груди плавно приближается ко мне, она его держит маленькими руками, наклоняется надо мной, смотрит прямо в глаза… Пламя коптилки за мутным стеклом становится огромным и заполняет моё сознание… Рядом с девочкой стоит сияющий Ангел…
Ну вот теперь точно наверное – пора?..

Новосибирский свет. Пар. Встреча.

Пар паровозный, гул вокзала, толкотня сотен людей, мешки и сумки, дети и взрослые. Свисток. И я вижу его:
– Саве-е-ели-и-ий!!!
Ванька на руках, а за короткий подол и перевязь сумки, что подарок врача Михаила, держатся дочки – Марфуся, Галина, Катенька и Олюша.
Он оборачивается в этом шуме, лицо в недоумении, когда, как только смотрел вперёд по движению паровоза. Локоть по привычке наружу, опора в движении, фуражка его, которую в мгновение могу отличить из тысячи, что так знакомо сдвинута на правое ухо набекрень…
Вокруг меня люди шарахаются в разные стороны, прижимаются к платформе и стенам, так я кричу на пределе сил…
За сто шагов его глаза…
Жуткий скрип тормозов, поезд, только что двинувшийся вперёд, резко, как вкопанный, стоит…
Савелий птичкой слетает с подножки, и мы все вместе бежим к нему, расталкивая зазевавшуюся безликую толпу, бежим, что есть сил, как будто умрём здесь же, если не добежим, не сожмёмся в этих судорожных плачущих объятьях…

Свет и покой, огонь и надежда.

– …Так как же вы выбрались?
Поздняя ночь, сибирская зима лютует за стенами крепкого дома, от печи идёт мягкое тепло, наши с Савелием Ильичом дети тихо спят по своим кроваткам, Марфа на печи, на своём любимом месте. Иван же Савелич посапывает сыто в отдельной люльке, что выточил его папа за один день. В день нашей встречи.
– Так я же рассказывала, Савелий.
– Да, я помню, мать… Но ты ещё раз, подробно, можешь?
Муж встаёт с нашей кровати, подходит к коптилке на столе, там у него кисет с табаком, набивает самокрутку, прикуривает от пламени, садится на табуретку, поворачивается ко мне. Смотрит внимательно.
– Нам помог твой товарищ, назвался Михаилом, ты же сам его к нам прислал. Я понимаю, у тебя такая работа – паровозы водить, составы с оружием и танками. Некогда… А у нас там такое… Город весь немцы разбомбили. За день, в пыль… Столько наших друзей и знакомых теперь в этой мёрзлой земле… Ты не представляешь, как её было тяжело долбить, с пузом-то моим… Мы были в подвале, сидели там, ждали… Ни воды, ни еды, Клава мне последний сухарь отдала… Ваньке… А я его съела… Твой товарищ вывел нас с оставшимися в живых жителями и ранеными к его поезду, санитарному, он же врач; очень помог мне с Ваней. Даже спасибо ему не успела сказать… Вот на этом поезде мы ночью благополучно доехали до моста, что в километрах пятидесяти от нашего завода. На север. Вдоль Волги. В вагоне была печка и запас перловки. Солдаты сварили кашу, я такой вкусной перловки в жизни не ела. А как уплетали её наши девочки. – (Я улыбаюсь этим воспоминаниям). – Как обратно в мир вернулась вместе с ними. Поняла в тот момент, что всё позади и увидимся вновь… А потом видимо от всех переживаний, от каши, потянуло меня в сон, сморило, как не крепилась. Так что дальше не помню. Разве что переправу… Мост качался, как убаюкивал, эти ощущения помню…Ну, видимо пока спала переправились через реку. Вот и всё. Потом нас передали в комендатуре в состав беженцев, уже утром, это я плохо помню. И мы доехали к тебе в Новосибирск. За неделю.
– Да… Да-да… – Савелий затягивается крепкой махоркой, кивает своим мыслям, не глядя на меня. Потом решительно тушит окурок в деревянной пепельнице и ложится ко мне, крепко обнимая.
И ничего больше не нужно русской бабе на этом свете… Детки желанные и любимые, муж, самый близкий человек… Давно уж ближе, чем были родные мать и отец, его запах махорки и пота в смеси с креозотом, углём и машинным маслом, что не вытравить никаким дустом… И его крепкие руки… Самые нежные на всём белом свете.
– Так нет там железной дороги, Люда… И моста нет.
Я не верю своим ушам!
– Как… нет?
– Вот так… В городском плане на тысяча девятьсот сорок первый и сорок второй годы были заложено строительство северной дороги вдоль Волги до так же проектируемого моста. Причём место для моста было плохое, болотистое… Но за два года должны были сделать. Два года! Сваи, бетон… Необходимо было сократить московскую дорогу более чем на триста километров. И план я видел, в нашем правлении, собственными глазами. И бюджет был выделен…
– Так что же, я тебя обманываю?!
– Подожди, не кипятись…
Савелий обнял мою голову и прижал её к себе. Помолчал немного.
– Сколько раз я пытался вырваться к вам… Не счесть. Сколько раз я писал рапорты, просил и требовал о помощи вам… Но бывало до пяти суток кряду в дороге, спали с ребятами по бригаде стоя… Бывало не знаешь – сон смотришь или состав ведёшь… А, сколько раз нас бомбили фашисты, сколько вагонов пожгли… Бывало не успевали хоронить погибших, надо было скорее уезжать из-под налёта. Горько как вспоминать…
– Так как же этот человек…
– Не знаю… Не могу ничего такого припомнить, чтобы я кого-то просил за вами приехать… Ни товарища какого с оказией, ни тем более врача… Разве что?..
– Что, Савелий, что??
– Ну, стыдно признаться, Людмила, я ж коммунист…
– И что?
– Ну… Бога-то нет, все знают, религия ж опиум для народа.
– Опиум, да... Кстати, я вот как начались бомбёжки вспомнила все бабушкины молитвы и шептала с дочками… особенно в том подвале, где Ваня родился. Может потому и выжили.
– Да?..
– Да. Так что, рассказывай. А то всё я, да я.
Савелий опять встал с кровати и уселся напротив на табуретку. Было видно, что он волнуется. Я вспомнила с улыбкой, что он похоже вёл себя, когда пришёл свататься к нам в правление завода.
Муж поднялся с табуретки и достал из своего железнодорожного кителя, что висел у дверей на вешалке, из переднего левого кармана сначала партбилет, потом что-то ещё очень маленькое. Партбилет отправился обратно в карман, а муж опять уселся на табуретку. На его раскрытой ладони, что положил к себе на колено, я увидела маленький медный крестик.
– В общем… На одном полустанке стояли мы, месяца два назад, ждали открытие пути, литерный особый шёл перед нами… Где это было, сейчас и не припомню… Столько дорог, тысячи, тысячи вёрст… И тревога такая в душе у меня тогда была, что не описать. С каждым днём, с каждым часом всё сильнее и сильнее… Чуял, что что-то с вами плохое может случится. Немец-то уже прямо у Сталинграда, а от вас вестей никаких уже сколько времени… Погода в тот день была хмурая, облака так и ползли прямо над нами. Погода-то самая распрекрасная – юнкерсы сидят по своим норам и нос к нам не кажут… Наши, вот наши – летают, сколько раз видел. Особенно кукурузники. И вот как бы развиделось, даже низкое солнышко на минуту глянуло… А, там рядом церковь оказывается на пригорке, внизу в низине озеро, туман над ним, и деревенька по берегу. И на крыльце храма Божьего, смотрю, поп стоит и так на меня смотрит… – Савелий замолчал, он отвернулся в сторону, желваки заиграли на скулах. Потом поднёс к глазам крестик, внимательно на него посмотрел и осторожно положил на стол. – У меня как дыхание спёрло… В затылок жар ударил, и я вдруг понял, что очень хочу туда… В храм тянет, сил нет!.. А ведь никогда не хотел, плевался на кресты всю свою советскую жизнь, анекдоты рассказывал про попов, да ещё непотребные… А, тут… Так стыдно стало, так боязно – что жуть! Никогда так стыдно не было, за всю жизнь. Семёнычу, кочегару своему говорю – ты постой пока здесь, погляди. Если литерный пройдёт, ты мне три коротких и один длинный свисток дай, я тут же прибегу. А он мне, чего случилось-то, Ильич. А я только рукой махнул на церквушку, да и спрыгнул с лесенки. Никогда так мне не было тяжело к храму идти, как гири пятипудовые на ногах прилипли. А идти-то вот, рукой подать, метров двести, а то и меньше. Ну, дошёл…
Муж опять замолчал, я не перебивала, понимая, что что-то очень важное происходит в душе Савелия Ильича, связанное с этими воспоминаниями.
– Подхожу, а никого нет. Туман на крылечке обнял меня, тихо так было. Дверь тяжёлая, да скрипучая, как будто её сто лет не смазывали… Я зашёл в здание осторожно, огляделся. Никого нет, пыль столетняя… А прямо передо мной на белесой стене висит икона большая. Церковь вся пустая, давно небось наша большевистская власть её вычистила в борьбе с религиозным одурманиванием масс. А почему-то оставила одну икону... Подхожу ближе, читаю старый шрифт, но понял – Архангел Михаил. Лицо молодое, в руках тонкое копьё, за спиной крылья. И сурово так на меня смотрит, прямо в глаза, как монах тот давеча у входа. Ну, думаю, куда ж делся-то поп? И тут сзади покашливание тихое, я чуть не подпрыгнул! Оборачиваюсь – стоит дед, с виду сто лет. «Чего ищешь, сынок?» – спрашивает меня. А у меня как язык к нёбу прилип, не знаю, как с ним говорить-то вообще, никогда ж с попами не беседовал. А тот мягко так: «Чего ж душа просит, раз в храм Божий пришёл?» Тут уж я взял себя в руки: «Жена в Сталинграде, беремешная. Да дочек четыре души. Как помочь, не знаю, немец там уже бьёт вовсю, а я в дороге и в дороге всё». А он тогда мне свечку подаёт и говорит: «Поставь свечу Архангелу Михаилу, предводителю небесного воинства, что всегда во веки веков билась за Русь святую с врагом рода человеческого и его прихвостнями. Авось – поможет и тебе». Достал я тогда из кармана спички, свечку запалил да поставил прямо у иконы, на пол укрепил. Ничего ж в храме не было. Пусто было в том храме, мать. А маленький огонёк от свечки тоненькой, как светом раздвинул стены и вот уже храм уже и не пустой… Светлым стал, каким-то тёплым. И каким-то чистым, как умыл его кто. И что-то внутри у меня потеплело… Стыдно признаться, в порыве души своей от света этого я перекрестился впервые в жизни перед иконой!.. Вспомнил же, что и меня в младенчестве мама с папой крестили, ещё ж до революции. Как бы и я имею право так сделать в трудную минуту. И вот вижу – на окладе внизу в уголке иконы крестик этот лежит, как для меня… «Возьми, мил человек» – поп тот мне тихо. «Так я ж коммунист, отец» – отвечаю. «Ну и что, все под Богом ходим, ты ж не бессмертный». Не нашёлся я, что ответить. Крестик взял. «А теперь попроси, о чём душа болит». То монах позади меня шепчет… Тогда я набрал воздуха в грудь, да сказал, обращаясь к иконе: «Помоги мне, Архангел Михаил, помоги моей жене Людмиле, матери моих детей и коей опять рожать уж пора. Помоги дочкам любимым, кровиночкам моим Марфусе, Галине, Катеньке и Олюше! Убереги их от супостата проклятого, приведи их ко мне! А я… а я век не забуду!» И тут!..
Савелий Ильич замолчал, слеза покатилась по его щеке, заблестела в свете коптилки, а кулак сжал стол так, что костяшки побелели. Он перевёл взгляд на меня, и таким я своего мужа никогда не видела!
– Он кивнул мне!.. Прямо с иконы. Я… я это ясно видел, Люда… Вот тебе крест! – Савелий с широко раскрытыми в изумлении глазами медленно перекрестился. – И в тот момент засвистел наш паровоз – три коротких и один длинный!.. Я бросился не оборачиваясь прочь, едва успел добежать и запрыгнуть на подножку и состав наш пошёл в сторону фронта… Один лишь раз я обернулся, посмотрел назад – а позади всё в тумане и облаках низких, солнышка нет, дождик серой мглой закрыл всё – как будто и не было ничего… А я даже не успел попрощаться с ними, спасибо сказать… Стыдно как!.. Есть Бог, мать, есть. Никогда я больше не скажу этих слов, никому, кроме тебя… И, если будет у нас ещё ребёнок… Мальчик. То пусть будет Михаилом, ладно?
– Обязательно будет, Савелий Ильич, обязательно будет.
Я встала с постели, поправила ночнушку, подошла и обняла голову своего самого родного и любимого человека, прижав её к своей маленькой груди.

Изумлённо с надеждой…

…Так что же это всё – приснилось мне?..
Открываю глаза и опять эта знакомая теплушка, что везёт нас на фронт, ребята мои артиллеристы-зенитчики и Ёся Котлин живой и улыбающийся во весь рот?.. Все чистенькие, в новой с иголочки форме, после училища, едем бить супостата. Рядом в вагоне ящики со снарядами и пушечка наша зенитная, тридцатисемимиллиметровая… Свежепокрашенная. Приснилось мне? Разбитый город, падающий мой первый юнкерс, азарт победителя и взрыв бомбы, который в мгновение закрыл мир вокруг? А потом медленное с видениями умирание? С такими чёткими и ясными гранями ощущений? С тем глубоким ночным небом, немцем, собакой, девочкой с фонарём и ангелом?..
– Что-то приснилось, товарищ младший сержант?
Я смотрю на них во все глаза, я знаю про них всё… И про себя знаю.
Как же так получилось, что за чудо такое? Хлопаю себя по целым живым коленям…
А может мне это дано для того, чтобы мой расчёт выжил, раз я знаю, где и когда наша смерть поджидает?.. А кто ж мне помог-то? Девочка та с фонарём? Или?..
– Приснилось?.. – сказать Изе или нет? – Твоя смерть приснилась. И остальных ребят.
– Ну, хоть в бою за Родину (я киваю)? Тогда не страшно. Никогда не хотел умереть как мой дядя Мойша, старый и вонючий поц, мучил меня с мамой всю жизнь. Собаки в конуре живут лучше… Если бы я верил в Бога, товарищ младший сержант, то решил бы, что Он дядю Мойшу наказал за те издевательства и насилие над нами – болезнями и немочью в тридцать восемь лет. Лежал колодкой, вонял и умирал в муках… Да ещё матерился на нас, шлемазл. А пасть в бою молодым и сильным за нашу Советскую Родину, что дала мне всё – от образования до чувства собственного достоинства, это великая честь, товарищ младший сержант. Это великая честь…
Он улыбается, отходит от моей лавки, кивает. Вагон мерно качается, качается на ремне Ёси граната Ф-1, звонко стучат колёса на стыках рельс, один из артиллеристов наяривает на немецкой губной гармошке что-то весёлое. А мне грустно. Я хочу опять увидеть их – девочку с фонарём, что светом своим вывела меня из тьмы. Глубокое ночное небо с летящей далеко-далеко чьей-то мечтой. Ангела с копьём воина и крыльями, с лицом светлым и чистым. Собаку, что языком своим выразила мне свою искреннюю любовь, любовь преданного человеку животного. Даже того немца я хочу увидеть.
И может даже… Пожать ему руку.