Бубен на ветру

               

Мне эту историю рассказал дед Матвей — не дед, а прадед, если совсем точно. Ему было девяносто два, и он уже плохо видел, но руки у него оставались крепкие, тёплые, как печные кирпичи. Он держал их на моих плечах и говорил так, будто рассказывал не мне, а кому-то, кто стоял за моей спиной. Может, так и было. Может, они все стояли там — те, кто ушёл раньше.

Дед Матвей родился в Коми, в посёлке, которого больше нет. Посёлок назывался Кедвом, и туда вели не дороги, а тропы — звериные и человечьи, и разница между ними была небольшая. Дом его отца стоял у самой кромки тайги, и кедры подступали к окнам так близко, что в ветреные ночи ветви скребли по ставням, будто просились в тепло.
— Мы их не боялись, — говорил дед Матвей. — Кедр — он не злой. Кедр он как старик: стоит, молчит, а всё видит. Всё помнит.
Отец деда Матвея, Степан, был охотником. Не тем, что мы сейчас представляем — с ружьём, с оптикой, с лицензией. Степан ходил с луком и ножом, потому что патронов не было, а пороху — ещё меньше. Но главное было не в оружии. Главное, говорил Степан, — слушать. Тайга говорит. Не словами, конечно, а так — ветром, тишиной, тем, как снегирь крикнет, или как ветка треснет там, где ветки трескаться не с чего. Если ты умеешь слушать, тайга тебя не тронет. Если не умеешь — она тебя не тронет тоже, но только потому, что не заметит. А для неё ты тогда не человек, а просто ещё один пень.

Когда деду Матвею было семь, в посёлке случилось странное.
Началось с того, что перестали петь дрозды. Просто перестали — как отрезало. Утром выходишь, и тишина. Не та тишина, что бывает в январе, когда всё застыло, а другая — пустая. Будто кто-то выключил звук, но картинку оставил.
Потом из реки ушла щука. Щука — рыба упрямая, она последняя уходит. А тут ушла. И хариус ушёл, и даже гольцы, те, что в любой луже выживают. Река обмелела за две недели, хотя дождей не было — но и засухи не было тоже. Просто вода уходила, будто уходила из дома, в котором ей стало тяжело.
Степан сказал: «Тайга болеет».
А потом стало хуже. Люди стали забывать.
Не имена — имена помнились. Забывалось другое: вот идёшь ты по знакомой тропе к заимке, и вдруг понимаешь, что не помнишь, зачем идёшь. Стоишь, моргаешь, и всё как в тумане. Или вот: мать садится шить ровдугу, берёт иглу и смотрит на неё так, будто видит первый раз в жизни. Не то чтобы это мешало жить — но это было как сон наяву. Будто из тебя по чуть-чуть вытекает что-то, и на место этого «чего-то» набивается вата.

Степан пошёл к Ургуну.
Ургун жил не в посёлке. Он жил — или обитал, или существовал, дед Матвей не знал, как правильно сказать — в трёх днях пути, на восток, туда, где тайга делалась гуще и темнее. Степан шёл к нему дважды в жизни: один раз, когда родился Матвей, и второй — вот тогда, когда тайга стала умирать.
Дед Матвей не пошёл с отцом. Ему было семь, и Степан сказал: «Сиди. Смотри за матерью». Но Матвей всё равно помнил, как отец уходил: высокий, в заячьей шапке, с бубном за спиной. Бубен был обёрнут в ровдугу, и ровдуга была белая, как снег, только не чисто белая, а с желтизной — от старости, от жира, от рук, которые его касались.
— Этот бубен, — сказал мне дед Матвей, и тут его голос стал тише, будто он говорил не для комнаты, а для того, кто стоял за моей спиной, — этот бубен был не простой. Его сделал мой прадед. Или прапрадед. Кожа на нём была с оленя, который сам пришёл к стойбищу и лёг у входа. Просто пришёл и лёг. Олень знал, зачем он пришёл. И все знали, кроме самого оленя, может быть. Так бывает.

Степан ушёл. Прошло семь дней. Восемь. Девять.
На десятый день мать Матвея перестала узнавать собственную дочь. Просто смотрела на неё, и глаза были как у рек;, когда она уходит — ещё полны, но уже пустые.
А на одиннадцатый день Степан вернулся.
Он шёл по тропе — и Матвей услышал его раньше, чем увидел. Не шаги. Звук. Низкий, ровный, как гул, который издаёт земля, если приложить к ней ухо. Матвей выскочил из дома и увидел отца. Степан шёл, и руки у него были пустые. Бубна за спиной не было.
— Где бубен? — спросила мать.
— Я его отдал, — ответил Степан.
И больше не сказал ничего. Не потому, что не хотел. А потому, что не надо было. Он сел у входа в дом, закрыл глаза и запел.

Матвей рассказывал мне этот момент трижды. И каждый раз по-разному — но не потому, что путался, а потому, что слово каждый раз было другое, а смысл один. В первый раз он сказал: «Он запел, и дрозды вернулись». Во второй: «Он запел, и мать вспомнила, как зовут дочь». В третий — и это был последний раз, за неделю до его смерти — он сказал: «Он запел, и я понял, что тайга — не деревья. Тайга — это песня, которую кто-то должен петь, пока остальные спят».
Я много лет думал об этом. Думал, когда вырос и уехал в город, где нет тайги, где есть только асфальт и фонари. Думал, когда женился, когда разводился, когда сын родился. Думал, когда дед Матвей позвал меня к себе — ему было уже восемьдесят с лишним, он лежал на кровати, и руки у него были уже не такие крепкие, но всё ещё тёплые.
— Ты помнишь про бубен? — спросил он.
— Помню.
— Я тебе соврал тогда. Я сказал, что отец ушёл к Ургуну за советом. Это так, но не совсем. Он ушёл не за советом. Он ушёл, чтобы отдать бубен. Ургун не просил его. Ургуну этот бубен был не нужен — у Ургуна был свой. Но отец отдать хотел. Он сказал мне потом, когда я вырос: «Я отдал его не Ургуну. Я отдал его тайге. А Ургун просто показал, как».
— А что Ургун?
— Ургун повесил его на Кедр. На Кедр-Прародитель. Я не знаю, что это за кедр. Я никогда его не видел. Но отец видел. Он сказал, что кедр стоял посреди чёрного озера, и вода в нём была как смола, а под корнями стучало сердце. И когда бубен повесили, он заиграл сам.
— Сам?
— Сам. Отец сказал: как будто кто-то внутри него дышит. И это дыхание было очень старое, очень усталое. Но живое.

Дед Матвей умер в марте, в тот год, когда снега было мало, а морозы стояли сильные. Я приехал на похороны, и его дочь — моя мать — сказала мне:
— Он просил тебе передать. Он сказал: «Пусть идёт под кедр и послушает».
У нас в Воронежской области кедров нет. Но я понял, что он имел в виду не конкретный кедр. Он имел в виду — остановиться. Прислушаться. Вспомнить что-то доброе.

Иногда я так делаю. Не часто. Когда бывает совсем тяжело — не беда, не горе, а вот это ощущение, что из тебя вытекает что-то и набивается вата. Я останавливаюсь. Закрываю глаза. И вспоминаю, как дед Матвей держал меня за плечи своими тёплыми руками и говорил про тайгу. И тогда — не всегда, но бывает — я слышу. Далёкий, едва различимый звук. Низкий, как гул земли, и высокий, как крик стрижа.
Может, это бубен. Может, это кровь в ушах. Может, это просто память — последняя, что осталась.
Но я выбираю верить, что это бубен. Потому что если я перестану верить — он замолчит. А он не должен молчать. Ни он, ни я, ни кто-то ещё.

Потому что мост держится, пока мы помним, поём и горим.

               Тень у корней

После похорон деда Матвея я вернулся в город, но ощущение пустоты не отпускало. Казалось, будто из мира вынули какой-то важный звук — тот самый гул, похожий на биение сердца кедра. Я ходил по улицам, слушал шум машин, голоса прохожих, но всё это было чужим, ненастоящим. И тогда я понял: дед не просто просил «послушать под кедром». Он просил не дать этой тишине победить.
Однажды вечером, когда город уже погружался в сумерки, мне позвонил дядя Коля — брат матери, тот самый, что вырос в Кедвоме и знал тайгу не по рассказам.
— Слышь, — сказал он хрипло, будто только что вышел из леса, — ты ведь про бубен помнишь? Про Кедр-Прародитель?
— Помню, — ответил я, и в груди что-то дрогнуло.
— Так вот, я тут кое-что нашёл. В старом сундуке, в доме, который ещё стоит на краю опустевшего посёлка. Там, где тропа уходит в чащу. Я не хотел трогать, думал — пусть лежит. Но теперь думаю, что тебе надо это видеть.

Через три дня я стоял на той самой тропе. Дом дяди Коли был маленьким, потемневшим от времени, но крепким, будто сам цеплялся за землю. В сенях пахло смолой и пылью, а в углу стоял сундук, обитый железными полосами. Дядя Коля молча поднял крышку и протянул мне свёрток из потемневшей ровдуги.
Я развернул ткань, и на ладони оказался маленький, почти игрушечный бубен. Не тот, огромный, что носил Степан, а детский — для первых уроков, для того, чтобы ребёнок учился слышать ритм тайги. Кожа была тонкой, местами потрескавшейся, но натяжка держалась. На ободе виднелись выцветшие узоры — змеевидные линии, круги, похожие на солнце, и крошечные точки, словно следы птичьих лапок.
— Его делали не для силы, — тихо сказал дядя Коля. — Его делали для памяти. Чтобы тот, кто держит его в руках, никогда не забывал: тайга — это не только деревья и звери. Это голоса тех, кто жил здесь раньше.
Я провёл пальцем по узору, и вдруг мне показалось, что кожа чуть-чуть дрогнула, будто под ней пробежал тёплый ток.

На следующее утро мы с дядей Колей отправились к Кедровой поляне — месту, о котором в посёлке шептались, но куда редко ходили. Говорили, что там, среди старых кедров, земля поёт. Не громко, не для всех, а только для тех, кто умеет слушать.
Тропа вела всё глубже в лес, и с каждым шагом город и его шум оставались позади. Воздух становился гуще, напоенный запахом хвои и прелой листвы. Птицы здесь пели иначе — не звонко, а протяжно, будто тянули одну долгую ноту.
Когда мы вышли на поляну, я замер. Среди высоких кедров стоял один — огромный, древний, с узловатыми корнями, похожими на сплетённые руки. Его кора была тёмной, почти чёрной, а ветви тянулись к небу, словно хотели удержать облака.
Дядя Коля кивнул на дерево:
— Это он. Не тот самый Кедр-Прародитель с мёртвого озера, но его младший брат. Говорят, они из одного семени.
Я подошёл ближе и приложил ладонь к коре. Дерево было тёплым, будто внутри него тлел тихий огонь. И тогда я достал маленький бубен.
Сначала я не бил в него, а просто держал, чувствуя, как под пальцами пульсирует кожа. Потом легонько провёл по ней пальцем — и раздался звук. Не громкий, не резкий, а мягкий, словно вздох.
И тут случилось странное.
Ветер, который до этого едва шевелил верхушки деревьев, вдруг усилился. Он не был холодным — он был живым, тёплым, как дыхание. Кедры закачались, и их ветви зашуршали, будто переговаривались между собой. А потом из глубины леса донёсся ответный звук — низкий, глубокий гул, похожий на тот, что я слышал в рассказах деда Матвея.
Это был не просто ветер. Это была песня.
Мы с дядей Колей стояли и слушали. И в этом гуле я вдруг услышал голоса. Не слова, а интонации — шёпот Степана, смех маленького Матвея, тихие разговоры женщин у костра. Они не звали меня, не требовали ничего. Они просто напоминали: «Мы были здесь. Мы любили эту землю. Помни».
Я ударил в бубен ещё раз — тихо, осторожно, чтобы не спугнуть этот звук. И ветер подхватил его, разнёс по лесу, и казалось, что даже птицы подстроились под этот ритм.


Когда мы возвращались, дядя Коля сказал:
— Знаешь, тайга не умирает. Она просто засыпает, когда её перестают слышать. А когда кто-то снова начинает слушать — она просыпается. Не сразу, не громко, но верно.
Я кивнул, сжимая в кармане маленький бубен. Теперь я знал: он не для силы. Он для того, чтобы помнить. Чтобы в самый тихий, самый пустой момент достать его, коснуться кожи и услышать: ты не один. Где-то далеко, под корнями древнего кедра, бьётся сердце тайги. И оно ждёт, когда его снова начнут слышать.
С тех пор я ношу этот бубен с собой. Не для чудес, не для магии. Просто чтобы иногда останавливаться, закрывать глаза и слушать. И если вдруг мир станет слишком громким или слишком тихим, я знаю, что делать.

Потому что мост держится, пока мы помним, поём и горим. А я — я буду помнить.