Два самолета

На посадочной полосе – тысячеглазые ленты
Рвущихся скоростью – в шелест и блеск – огней;
В хмурые рейсы души – когда лобовое залито чем-то –
Жидким асфальтом дождя? – я вспоминал о ней, –
Той, что настолько высОко или далёко,
Что ни один реактивный и даже военный борт
Не долетит, да и она, с востока
Редко посмотрит туда, куда не свистел сам чёрт.

В хляби мои и зыби морских туманов,
Серых как сивого мерина крепкий простой хребет,
Сильная девушка эта, и – без обмана –
Храбрая девушка, – сладкая словом, как тот щербет, –
Изредка тоже носилась мечтой и мыслью,
Тихо и просто желая припасть на грудь,
Как драгоценной сестры упадают на шею кисти,
Крепко сжимая загривок. И что-нибудь
Вечно мешало спокойно услышать шепот,
Просто взглянуть в глаза и сорвать со рта
Теплое слово, горячую нежность, опыт
Бешеных сердца ныряний, ревущих, как та арта.

Верно она и, должно быть, надёжно знала,
Что для меня она – первая из сохранённых спин,
И оставалась далеким моим, несгораемым капиталом,
Рафтом спасательным, пищей, как плавно питающий керосин.
Я запалял все огни, чтобы встретить родную душу,
Столь же ободранно-сирую, как моя.
Ждал ее jet на посадку, пространство слушал –
В радиосвязи она становилась моя семья.

"Ты принимаешь?" – летели ее сигналы.
Я отвечал: "Заходи, но держи штурвал.
Здесь турбулентность". – "Мой друг! Я всю жизнь держала, –
Так отвечала она. Да и я, держал.


А потом она снимала свою фуражку пилота с кокардой, прямо спускалась по трапу, вытирала усталые уголки глаз. Борт поболтало в глубоких воздушных ямах, и не единожды, несколько страшных раз. Но она не боялась холодного студня ветра, ливня в стекло и опасных в тумане птиц; мы заходили в кафе и принимались разглядывать миллиметры, чернь прочертившие в графике наших лиц. Впалые щеки, сухая от стресса кожа, острые взгляды, привыкшие видеть суть, мысли, которые сердце штормят и гложат – те, что едва ли заметил хоть кто-нибудь: – там на земле, где живут, ожидая всходов лилий и роз, на которых лежит роса, там, где в искрученной тьме восхода таят и хрипнут от нежности голоса.

Мы навсегда были слишком сухи от воли, будни армируя сетью холодных как жизнь задач, – два самолета в железной оплётке боли, чью дисциплину и гарь не излечит ни Бог, ни врач.