34. Кабинет. Преднамеренное убийство

Кабинет писателя напоминал поле боя после взрыва на бумажной фабрике. Никаких творческих кризисов — идей было слишком, чертовски много! Они роились в голове, перепрыгивали одна через другую, толкались локтями и требовали немедленно выпустить их на волю. Сборник «Перспектива замочных скважин» трещал по швам. Писатель хватал одну мысль за хвост, но тут же отвлекался на другую, третью, десятую… Ему хотелось заглянуть во все замочные скважины этого ежедневного сумасшествия среди банальностей и клише одновременно: подсмотреть за безумным кондуктором, записать драму соседа снизу, зафиксировать абсурд утренней очереди за хлебом в тесной булочной! Мозг кипел.
Дверь резко приоткрылась, и на пороге возникла жена с подносом в руках — её лицо выражало смесь восхищения и искренней тревоги за его душевное здоровье.
— Так, гений, аккуратно, — рассмеялась она, лавируя между стопками рукописей, готовыми обрушиться в любой момент.
 — Я принесла чай с лимоном и мёдом, чтобы ты окончательно не сгорел в этом синаптическом пожаре. Сделай паузу!

Но паузы не случилось. Потому что в это мгновение через форточку с победным рёвом истребителя влетела жирная, наглая муха. Она сделала безумный пируэт над абажуром, пронеслась над горой черновиков и с сухим стуком врезалась в стекло шкафа.
Писатель замер с занесённым пером. В его голове, где только что дрались сто пятьдесят сюжетов, наступила секундная тишина. А затем одна-единственная идея, спровоцированная этим жужжанием, растолкала всех остальных, дала им под зад и вырвалась на первый план.
— Дорогая! — писатель подскочил на стуле, едва не опрокинув мёд. — К чёрту паузу. Смотри на эту муху. Это же Серёжка! Серёжка и его тридцать четвёртая скважина! Помнишь историю его детства, от которой у него до сих пор дёргается глаз при виде любого насекомого?
Жена, уже привыкшая к этой лавине его мыслей, с улыбкой присела на подлокотник кресла, крепко держа поднос:
— Изливай, пока не взорвался. Я слушаю.
— Слушай! — писатель зажестикулировал карандашом, извергая слова со скоростью пулемёта. — Серёжка ведь рос в эпицентре абсолютного, рафинированного академического безумия! Семья профессоров, где интеллигентность граничила с шизофренией. Мать — потомственный историк, которая за воскресным обедом могла с упоением рассказывать о пытках времён Ивана Грозного, аккуратно намазывая паштет на хлеб. А отец — ходячая легенда онкохирургии. Человек, который каждый день хладнокровно вырезал опухоли размером с дыню, а вечером переносил этот тотальный госпитальный режим прямо в квартиру! Он обожал сына, но воспитывал его так, словно проводил ампутацию без анестезии.
Жена понимающе кивнула, а писатель, упиваясь темпом, продолжал:
— Когда папа возвращался после безумных суточных смен, пахнущий спиртом, хлоркой и экзистенциальным кризисом, весь дом превращался в филиал Мавзолея. Стиральная машинка выключалась на лету. Тапочки у двери должны были стоять строго параллельно, под углом в сорок пять градусов к плинтусу. А в Серёжкиной комнате требовалась такая стерильность, чтобы на ковре можно было в любой момент вскрыть брюшную полость!
И вот однажды этот суровый хирург, уходя на очередное дежурство, поправляет очки и выдаёт восьмилетнему пацану инструкцию в духе параноидального шпионского триллера: «Учти, сын. Днём, прямо посреди тяжёлой операции, я задействую ментальную проекцию, обернусь мухой, незаметно залечу к тебе в комнату и всё проверю. И не дай бог вечером я найду хоть одну разбросанную деталь Лего. Берегись».
Для любого нормального человека это был бы бред уставшего врача. Но Серёжа, наслушавшийся маминых лекций про испанскую инквизицию, поверил безоговорочно! Для него это был официальный ультиматум.
И представь картину: следующий день, Серёжа мирно зубрит таблицу умножения, и вдруг в окно с победным рёвом истребителя влетает жирная, глянцевая муха. Она с ходу приземляется прямо на тетрадь по математике и начинает подозрительно потирать лапки. У пацана в мозгу мгновенно щёлкает тумблер: «Отец. Прилетел. Проверяет!».
— И тут Серёгу накрывает! — писатель аж подался вперёд, активно размахивая руками. — Это был не просто детский испуг, это был мгновенный, яростный партизанский бунт против диктатуры! Против огромного отца в белом халате он, восьмилетний пацан, был бессилен. Но против этой мухи — этого шпиона, который залетел отнять у него последнюю свободу в собственной комнате, — у него была сила! Муха была смертна.
Серёга хватает скрученный в плотный жгут журнал «Вокруг света» и с грацией сумасшедшего гладиатора бросается в атаку. Представь этот хаос: он прыгает по кровати, сбивает подушки, крушит воздух с криками: «Получай, ревизор!». В глазах — чистый кайф революции, он твёрдо решил прихлопнуть этот чёртов родительский контроль. Наконец, он вжимает несчастное насекомое в угол оконного стекла и заносит журнал для решающего удара.
И в эту самую секунду дверь с грохотом распахивается. На пороге — мать с тарелкой супа. Она застывает на месте, глядя на растрёпанного, дико дышащего сына, который стоит у окна с лицом профессионального киллера.
— Серёжа, господи, что тут происходит?! — кричит она.
— И вот тут, — писатель понизил голос до шёпота, — наступает самый острый момент. Серёга замер. Опустил руку. Перевёл взгляд с жужжащей мухи на мать, и в этот звенящий миг иллюзия лопнула. Революционный план рассеивается, обнажая страшную, голую правду. Из глубины его загнанной души вырываются слова, которые он осознаёт только на выдохе: «Я хотел её… его убить».
Понимаешь, дорогая? — писатель схватил жену за руку. — Пацана прошил тектонический, взрослый ужас. До него дошло, что журнал в его руке был скальпелем, направленным в грудь отца. Он, любящий сын, только что мысленно совершил отцеубийство, уничтожая этот крылатый символ тирании. А в расширившихся глазах матери он увидел не строгость, а отражение своего собственного, домашнего чудовища!
Писатель перевёл дух и наконец-то сделал глоток чая. В кабинете снова стало тихо, только реальная муха упрямо билась о стекло шкафа.
— Ему под пятьдесят, — с лёгкой улыбкой добавил он. — Успешный мужик. Но если на пикнике над его ухом жужжит насекомое, Серёга бледнеет, покрывается испариной и судорожно ищет глазами тапочки. Настоящая травма была не в строгости профессора. А в том, что через свою замочную скважину изнутри этот ребёнок впервые заглянул в бездну собственного сердца.
Жена тихо рассмеялась, качая головой, и забрала поднос:
— Ну и лавина у тебя в голове. Ладно, пиши, Отелло, пока следующая идея не выбила дверь. Только мёд на рукопись не пролей!
Писатель с азартом проводил её взглядом, схватил перо и, пока в голове уже начинали толкаться сюжеты для следующей главы, размашисто вывел на чистом листе: «34. Кабинет. Преднамеренное убийство».