Ошибочные представления

     Рассматривала на днях фотографии девочки-подростка. Фото прислала ее мама. Дача в Чехии недалеко от Оломоуце. Девочка сфотографирована у грядки с зеленью. Показушно дергает масенький сорнячок и кривит брезгливо красивое личико. Немного коверкая слова, ее мама специально для меня сделала приписку на русском. О том, что дочка уродилась лентяйкой. Папа то русский. Карма!
    На этом последнем слове из кухни, где никого не было, раздался звук разбившейся посуды. Всяко передумала, пока со своей тростью добралась из гостиной к разбившейся, как оказалось, декоративной тарелочке с видами Карловых Вар.  Я выдохнула с облегчением и даже присела, смеясь.
    Память сегодня предстала в роли волшебницы-кулинара – она соединила вместе Чехию, грядки, девчонку-подростка, слова её матери и даже разбитую тарелку и приготовила из этих сегодняшних ингредиентов давно позабытое блюдо – воспоминание об одном из мартовских дней 1945 года.
     Да, это был март. Почему знаю? Март –  время посадки картошки в Аушине в тот год. А я перебирала семенной картофель по наставлению дяди Франца: красивый оставляла для еды нам, похуже – для хрюшек и только самую убогую, но еще не гнилую – для лунок в поле. Сам дядя Франц на том поле готовил землю к посадке, как он сказал. А фрау Анна доила корову, не глядя на вымя, а только на меня со своего любимого стульчика с мягким сиденьем.
    - Пятый час перебираешь, Лиди, а к обеду вам с Францем нужно все уже посадить, - напомнила фрау. – Иначе завтра ему придется пропустить выступление с оркестром, а тебе деревенский праздник.
     Праздник, оркестр! Эх, догадывалась ли она как трудно мне определиться с клубнем?! Попадись мне в лагере тот, что отобран для свиней я была бы на седьмом небе от счастья! И вот как теперь оторвать его из кучки для еды и переложить в кучку для свинок?
    - Я скажу. Ты обидишься. У нас у многих соседей русские работники в хозяйстве. Ни один бауэр мне не говорил, что русские умеют работать. Вы, русские, - большие лентяи.
     Фрау Анна относилась ко мне как к старшей дочери. Даже носки вязала на всю семью и на меня тоже. И я вроде бы не восприняла ее слова как укор. И все-таки почему-то язвительно ответила, что это русские так сопротивляются врагам.
     - О, неужели? Адолина? И до нее Мария?, - засмеялась фрау.
      Пример про Адолину из соседнего дома был смешной. Манкая двадцатилетняя брюнетка завивала кудри, душилась одеколоном и с упоением говорила об эсесовце – сыне ее парализованной хозяйки. Ждала его возвращения с фронта, чтоб выйти замуж по большой и светлой любви.
     - Согласна, но Адолина - полька! Не знаю, как Мария…
     - Ой, бог мой. Польша всегда была частью России. Поляки - русские,- почти возмутилась фрау
      Ей бесполезно было доказывать, что она путает славян с русскими. Много раз я пыталась доказать. Фрау Анна - немка, сама живущая в Чехии и, по собственной логике, получающаяся чешкой, - постоянно «скатывалась к редукционизму». Любые славяне все равно оставались для нее русскими.
      Дядя Франц в грязном фартуке с широченной совковой лопатой и тележкой пришел в хлев ровно в половине одиннадцатого. Сгреб картошку на посадку, и мы с ним пошли к месту действия. Оказалось, это не та земля, что рядом с нашим домом, а какая-то другая. За деревней.
    - У Альберта на Восточном фронте погиб сын. Там ваши развернулись. Ну, а за сыном жена. Не выдержала. Теперь его пашня наполовину наша. Одному ему не справиться. Мы посеем, поможем убрать, урожай поделим, - подробно излагал немец.
     Мне предстоял лёгкий труд. Дядя Франц пойдет с лопатой и тележкой впереди. Я должна буду идти за ним, кидать в выкопанную им лунку клубень, небольшой тяпкой засыпать и такими же маленькими грабельками заравнивать землю. Но поле! Поле было огроменное!
    - Не ожидала? Я, честно признаться, тоже. Проклятый бог войны попутал мне все ориентиры. Я знал, что у Альберта большая семья и, значит, большая пашня. Да вот взялся перекопать и обратил внимание – размер великоват. Лошади в дефиците. Так что своими силами вряд ли успеем до обеда, как я мечтал. Здесь работы на несколько дней.
     Самыми противными оказались первые ряды, метров по двадцати каждый. Дядя Франц копал то слишком медленно, и я простаивала, то спешил, и я задыхалась, чтобы успеть за ним.
    А потом я приноровилась, вошла в ритм. Все советские марши детства зазвенели в моей голове. Когда закончились советские в ход пошли немецкие. И сквозь марши сияла радостная мысль – это тебе не осушать болото за три листка шпината на весь день, это нормальная жизнь, когда все, что вырастишь можешь положить на тарелку.
    Дойдя до половины, напарник мой присел на траве у кромки поля и крикнул, мол, надо бы передохнуть.
      - Вот как? Значит, скажу фрау, что она ошибается. Это немцы лентяи, не русские, - смело заявила я, выхватывая у дяди Франца лопату.
      - Ну уж, нет! - завелся он. – Немцы не лентяи! Возвращаюсь на позиции!
     Скорость выкапывания лунок была увеличена, наверное, раза в три!  Я не отставала. Сердце выскакивало из груди. Марши показались вальсами. В чистейшем голубом небе не было тучки. Солнце стояло высоко и пекло затылок. Голова моя была непокрыта. Я пропустила лунку…брак!
       Меня затрясло  как трясло на заводе в Дрездене от одного упоминания о браке. Вернуться? Посадить в лунку картофелину? Он заметит. Разозлится и прибьет. Или нет? Не разозлится. Не прибьет. Он не эсесовец. Обычный крестьянин.
      Прикрыв рукой темечко от солнечных лучей, я остановилась. А откуда я взяла, что здоровяк Франц не демобилизованный после какого-нибудь тяжелого ранения? Идет война. Возможно ли, что взрослый, крепкий немец сидит в деревенской тиши и прохлаждается? Какой он мне дядя? Хер Маттауш штабс-капитан, небось… «Возвращается на позиции».
     Дядя Франц принял остановку за солнечный удар, подлетел ко мне. Хотя, как знать, может, это и был солнечный удар. Весеннее солнце коварно.
     - Возьми платок Анны. Повяжи. Вытирал им грязное лицо, но лучше потом помыть голову от грязи, чем погибнуть от солнца.
      - Вы говорите так, как будто на войне были, - схитрила я, надеясь докопаться до правды.
     Немец перекрестился несколько раз. Размашисто. И произнес, то, что я уже слышала в дрезденском костеле. «Ука».
     - Дева Мария подсказала моей жене верную дату. Родись наш сын хоть на год раньше, бургомистр бы с радостью объявил его бауэром. Я перестал бы быть Ука и меня бы отправили на фронт. И вот я – богемский немец, хозяин дома, усадьбы, отдающий на питание бравых солдат по несколько тонн зерна, мяса, молока, фруктов предстал бы пред Господом в первом же бою. Как сын старого Альберта. С его сыном мы ведь учились вместе в школе в одном классе.
     Мысленно я тоже перекрестилась. Спасибо, правда, Деве Марии. Не эсесовец! Будто крылья расправились за спиной! Я полетела к лункам! Я почуяла свободу! Расти-расти картошечка, большая и маленькая. Понятно теперь почему не у дома, а у черта за пазухой. Чтоб бургомистр не увидел и фашистам на провизию не отобрал.
    Удивительно скоро и легко борзеет человек, потерявший страх – я шуровала на авиационных скоростях, не беспокоясь больше о пропущенных лунках. Подумаешь - пара дырок на рядок! Легче выкапывать будет по осени.
     Ближе и ближе становился край поля. Радостнее и радостнее становилось внутри. И тут из меня вырвалось:
 «Ну-ка, солнце, ярче брызни.
Золотыми лучами обжигай!
Эй, товарищ, больше жизни!
Поспевай, не задерживай шагай!...»
     Хм. Так в моей песне тоже есть что-то от военного. Вроде бы там про физкульт-ура, а потом то про то, что будь готов, когда настанет час бить врагов. То есть, если бы дядя Франц понимал по-русски,  перепугался не меньше моего? Каких это врагов бить собралась? В реальности я ведь и муху, прежде чем прибить долго буду с мыслями собираться. Вот где умора!
    - Товарищ, товарищ…ура, ура…, - выкрикивал дядя Франц, картавя. Пытался повторять за мной ещё какие-то слова. Было очень смешно. Смеялся даже он сам.
    - Чудесная мелодия! Завтра попробую с ребятами сыграть на выступлении! - кричал мой напарник, вводя меня тем самым в неописуемый восторг: завтра в Аусиге куча немцев будет слушать советский марш и восхищаться.
     - Это же советская мелодия!
     -  ха-ха! Я объявлю неизвестный бравурный вальс Штрауса. Уверен, слушатели будут в восторге! Представляю с каким проигрышем на трубе буду солировать. Послушай!
     И он прогудел что-то напоминающее гопак.
     - Нет, нет! Мелодия совсем другая, хер Франц! – возразила я
      - Аранжман. Лида та же!
     - Конечно, я та же! Аранжмана не знаю никакого! Я Писна!
     - Нет Аранжман это дю-дю-дю, да-ду-дай…это цветочки к мелодии. Украшение…Лида, лид…это ля-ля-ля, то что поют…
     Перегрелся! Не иначе! Никак не доходило до меня, что петь и песня в немецком - неоднокоренные слова! Раз «зинге» это петь, то песня – «зингер». Вся недолга!
     Духотище. Сердце долдонило в грудь гулко как в колокол. Мы оба упали на кромку поля и лежали так пока к нам не пришла фрау Анна с кувшином воды, полотенцем и с обедом в огромной корзине. Необыкновенным обедом, который запомнился навсегда.
     Анна присела на траву рядом с нами, ахая от размеров поля. Сказала, что с трудом его перешла под палящим солнцем, а нам удалось засадить до двух часов дня и не умереть. Стала поливать нам на руки из кувшина, откуда-то появилось мыло. Дяде Францу было положено на голову намоченное полотенце.
   - Кюхен, - так назвала свой шедевр фрау и подала нам каждому на тарелке пару ароматных, высоких немного колышущихся пирога. Казалось их сдует с тарелки порывом ветра.
    - Какое чудо! – удивилась я.
     Фрау рассказывала рецепт. Половина названий продуктов пролетела мимо моего понимания. Творог, яйцо, молоко -  было на слуху. Таинственные грис, рабарбер и еще что-то,чего уже из мозга исчезло, не встречались ни разу.
    - Рабарбер растет возле нашего дома в волшебном горшочке. Сейчас туда вернемся и сама увидишь. А грис был последний – не смогу тебе показать. Грис такая сытная еда. Жаль…
     - Ничего. Теперь проживем на картошке. В телеге было под два центнера. В земле отличный навоз -выкопаем все двадцать, - успокоил дядя Франц
     - Зачем же Вы потратили на меня последний грис? – обескураженно спросила я
     Фрау покраснела и сказала:
     - Ты заслужила. И ты должна простить мне мои ошибочные представления. Умеют русские работать.
     - О, да! Но немец тоже был неплох, Анна! – добавил Франц в своё оправдание.