Зелёная тетрадь N38. 7

Ночью её трясло. Озноб бил мелкой дрожью, хотя под одеялом было жарко. Термометр показал сначала 37.5, потом 37.9. Насморк, саднящий кашель. «Видимо, ОРВИ. И этот вечный фарингит от сигарет участился. Надо бросать», — решила она с той странной, отложенной на потом решимостью, с какой откладывается глажка. На работу не ходила четыре дня. Мир сузился до размеров подушки, чашки с тёплым питьём и стука радиаторов.

На пятый день стало чуть легче. Словно сквозь вату, она сделала уборку. Пыль, летящая в луче позднего солнца, казалась ей её собственной, выгнанной из души усталостью. Она передвигалась медленно, ощущая каждую клеточку. «Мокрая, как мышь, после мытья полов. А ещё хотела погладить бельё, — усмехнулась она тихо, глядя на тот самый стул. — Силы только на то, чтобы искупаться и снова лечь».

Потом был поход с Леной в театр Ермоловой, на «Перекрёсток». Со слабостью в теле она наблюдала за Элиной Быстрицкой. Статная, высокая, красивая. Несмотря на возраст и располневшую фигуру — всё та же не гнущаяся стать, то самое царственное обаяние. Регина смотрела и чувствовала контраст столь острый, что от него сводило скулы: там — несокрушимая, пусть и уставшая, женственность, здесь — её собственная, размытая болезнью и бытом, фигура.

Серёжа, бодрый и деятельный, тем временем разместил её фотографию на сайте знакомств. «Уже пять писем, — сообщил он. — Отвечай!» Но она не могла. Только он знал пароль. Эта маленькая деталь — «только Серёжа знает, как зайти» — вдруг показалась ей огромной метафорой. Её жизнь, её выбор, её «да» или «нет» зависели от доброй воли её же сына. Она была пассивным объектом в собственной судьбе.

В воскресенье его вызвали на внеурочную работу. Проводив, она осталась сидеть на кухне в кольце вечернего света. Тишина снова наполнилась не мыслями, а одним тягучим, материнским беспокойством.
«Мой мальчик... После института работает по двенадцать-пятнадцать часов на этой итальянской дизайнерской фирме. Всё копит на современную модель компьютера. Очень тяжело ему достаются эти деньги. А он верит в дружбу, многое делает бесплатно, «по-братски». Так нельзя, — говорю я ему. А он меня не слушает...»

Она говорила это пустому стулу напротив, тихо, в такт мерному тиканью часов. Говорила о его жизни, о его ошибках, о его усталости — о чём угодно, только бы не возвращаться к тишине внутри себя, к тому стулу с грудой не выглаженного белья, к пяти не отвеченным письмам от незнакомцев и к стойкому ощущению, что её собственная жизнь — это тот спектакль, где она сидит в последнем ряду, слишком слабая, чтобы выйти на сцену.

За окном — знакомый московский вечер, ничем не примечательный. В ушах ещё стоял гул водопада в парке Порт Авентура и тихий хорал собора Святого Стефана. Она провела рукой по глади стола — не по мрамору венецианского дворца, а по своей, деревянной, тёплой. И этот жест был таким же полным и окончательным, как тот, что она увидела в мраморе женщины на чумной колонне. Из динамика радио лилась песня. «Дурацкое название передачи, — подумала она, — «Милицейская волна». Но песня была хорошей. О жизни. О той самой, что состоит из альбомов с заграничными чудесами и из этой тихой кухни, где ждёт сына. Из борьбы и из покоя. Из чужих городов и своего, наконец-то обжитого до последней трещинки в потолке, дома. Путешествие завершилось. Не вокруг света, а внутрь себя. И она, наконец, вернулась. Не с триумфом, а с тихим, ясным пониманием: вот оно. Её место. Её жизнь. Не мираж. Реальность. Регина прислушалась к песне. Нет, это не был «та-дам, та-дам» — звучание парижского органа. Это была другая музыка. Музыка возвращения.