До-был

Он разжал ладонь — и увидел билет. Не бумага, не пергамент, не лист — то, что ещё не стало ни растением, ни ветошью, ни мыслью о прикосновении. На месте названия — пустота с точкой. Точка не была точкой отсчёта — она была точкой не-начала, той, что предшествует «да будет». На месте места — буква. Не из азбуки, не из гортани, из расщелины между выдохом и вдохом — но дыхания он не помнил. Буква глядела на него, как глядят из воды, когда ты ещё не умеешь плавать, но уже знаешь: утонуть нельзя, потому что ты — не тот, кто в воде, а сама вода, ставшая берегом.
Он не спросил, куда. Вопросы рассыпались раньше, чем становились звуком: звук — уже согласие с местом. Он сунул билет в тот же карман, где лежала горсть неузнанных зёрен — каждое зерно помнило до-поле, но не помнило цветка. И вышел.
Город не кончался — он терял необходимость быть. Дома стояли не на земле, а на отсветах своих крыш — тени не было (он запретил и слово, и его призрак), и дома держались на обещании. Он шёл сквозь промежутки — места, где стены становились пред-словом, ещё не сказанным. Под ногами росла трава без названия — название ещё не выдохнули, а выдох — уже идол. Он не оглядывался: оглядка — первая форма предательства пути; вторая — память.
Холм возник не как возвышенность, а как пауза в грамматике ландшафта. На нём не было травы, потому что свет был там вместо травы — свет не льнущий, не греющий, а такой, каким бывает лицо того, кого никогда не встретишь, но уже оплакал. В центре — зеркало без рамы, вставленное прямо в воздух. Оно не отражало ни холма, ни его. Он заглянул — и увидел спину. Спина была не его — сросшиеся лопатки, как у того, кто носит небо, не зная, что небо — свиток, начатый и не дописанный, а писец — он сам, до того как взял стило. Он упал — или его внесли в падение, как входят в книгу на середине, не зная, что в начале, что в конце.
Не стало.
Он — слон. Не зверь, а ходячая память о том, что ещё не обрело форму. Он шёл сквозь пустыню, составленную из остывших букв. Буквы не жгли, не царапали — они молчали на языке, которого нет, но который помнит все языки, отзвучавшие до сотворения. Слон знал: Индия — не место. Индия — событие, которое случается с тем, кто забыл, что шёл, и тем самым вспомнил, что идти — не значит перемещаться. Он не помнил, кто он вне этого тела, но помнил — не умом, а костью, — что где-то, не здесь, есть колодец, на дне которого лежит первая вода. Не та, что отражает. Вода, которая смотрит. Из песка поднимался беззвучный гонг — не звук, а сотрясение отсутствия, то самое, что предшествует «да будет». В сотрясении проступило присутствие: не птица (птицы — имена, а здесь — безымянность), не ангел (ангел — функция), не зверь (зверь — граница). Существо, чьё имя — сумма всех слогов, кроме одного. Того самого.
Слон остановился. Пропущенный слог вошёл в него — не в грудь, а в ту точку, где слон до слона. Он перестал быть слоном. Он стал тем, кем был до того, как выбрал форму. Не путник. Не возвращенец. Место. И место это — не география, а соотношение: тридцать отражений в тридцати зеркалах, не знающих, что они — зеркала (Где тридцать? — не считай. Счёт — уже отступление.)
Очнулся — лежал ничком. Холма не было. В ладони — остриё без копья. Не игла (игла — ушко, воспоминание о нити), не жало (жало — память о том, кого ужалили), а чистая протыкающая возможность. То, чем протыкают небо, чтобы сделать окно. Он понял: теперь, где ни встанет, там станет ось. Не центр мира — мир начнёт вращаться вокруг отсутствия. Опасная милость. Он не встал — он позволил себе подняться, как позволяют себе не молиться, когда молятся.
Обратной дороги не было — возвращение идолопоклонно. Всякий, кто возвращается, возвращает — и тем самым отнимает. Он шёл, и там, где ступал, вещи теряли имена. Не меняли — именно теряли, как теряют ключ, не зная, что дверь была басней, рассказанной детям, которые ещё не родились. Камень становился мыслью о камне, не помнящей, что она — камень. Дерево — деревом, мысль о котором ещё не выбрала, быть ему деревом или ветром. Вода — водой до отражения — и потому не видела лица. Книги становились буквами без читателя — буквы без читателя свободны, но свобода эта — не та, о которой поют. Лица — профилями ожидания. Ожидание — первая форма молитвы, не имеющей адресата. Он не шептал — звук требовал адресата, а адресат — уже идол. Но внутри, где нет «внутри», зрела молитва без слов — та, которую произносят не языком, а тем, что осталось от языка, когда согласные стали воздухом, а гласные — жаждой.

Ты, создавший меня незавершённым, не завершай меня, пока я не встречу Тебя незрячим. Ты, вогнавший в меня стрелу отсутствия, вынь — и я стану Твоим прямым. Не давай мне знать, ибо знание — зеркало, а зеркало — стена. Дай мне стать тем, что Ты не сказал, — и тогда произнеси. Если произнесу — развоплоти. Аминь, сказал не я.

Он видел все свои лица — не лица, а маски, которые не успел надеть. Они лежали, как листы, слипшиеся в книгу. Он не выбирал — книга сама раскрылась на странице, где не было текста, потому что текст — уже возвращение. Он прочёл — не глазами — промежуток между буквами. И промежуток был — ты.
Земля под ним стала прозрачна — как вода, в которой ещё не отразился никто. И он вошёл — не оставляя кругов. Круг — уже возвращение. Исчезло различие между входящим и входом. Когда кто-то пройдёт тем местом, он найдёт не след, а букву, которую не учат. И прочтёт — не умом, а костью — той самой косточкой Луз, что он уже был, но не там, а тогда, до «был». И соотношение — тридцать отражений в тридцати зеркалах, не знающих, что они — зеркала — было Бог. И Бог — не имя.
Аминь, сказал не я.