Лед на Двине трещал по швам, трескался и ломался в самых неожиданных местах. Весна в этом году была ранняя, лед н истончился еще, а жаркие лучи небесного светила уже дырявили его в попытке взломать. Лед держался, скрипел, но делать было нечего, и он потихоньку сдавал позиции, отрывая от себя все большие и большие куски. Снег так же нехотя отступал, но его отступление не было похоже на паническое бегство трусоватых кочевников с поля боя.
Голые осины и липы на берегу Двины чернели стволами над белыми шапками домов полочан, делая видимый от софийского собора пейзаж неуютным. И только легкие струйки дыма, поднимающегося из печных труб, намекали на сытый ужин местного населения, от чего на душе становилось спокойно и боголюбно.
У софийского собора, прям у золоченых дверей стояла баба. На вид не молодая уже, но еще глаз мужской ласкающая, со статным станом и милым личиком, хотя и опечаленного чем-то. Одета она была знатно, спину держала ровно, словно никогда в ее жизни и не приходилось никому кланяться, но вот глаза ее портили весь статный облик боярыни Милославы, жены Брячеслава Полоцкого. Такие глаза пристойны побитой собаке, но никак не княгине. Баба одета была хорошо, в дорогую бобровую шубу, цветастый платок, сапоги с вышивкой, но как-то расхлябано она выглядела в этом, словно накинула сии дорогие вещи наспех, выбегая из дома до соседки на несколько хвилин. Вокруг никого не было в столь ранний час, и она скучала возле ворот в одиночестве.
Утренний час прорезал скрип плохо смазанных петель, одна из воротин отъехала чуть в сторону, и из внутреннего тепла полоцкого Софийского собора на свет божий высунулся длинный, ноздреватый, да еще и с бородавкой нос служки. Тот поводил им из стороны в сторону, на несколько мгновений остановился прицельно на княгине и убрался обратно в тепло, оставив дверь приоткрытой. Княгиня сию же минут направилась во внутренности храмового сооружения.
Софийский собор в Полоцке – самый большой и богатый из всех священных мест в городе. Его белокаменные стены не выше княжеского терема, но вровень с ним высятся над всеми зданиями детинца, и только сторожевым башням разрешено быть выше, но на то они и сторожа этого нового города с долгой историей.
Древний Полоцк, точнее, руины, сожженный Владимиром Красным Солнышком и дядькой его Добрыней, сейчас известным более под христианским именем Илья с приставкой Муромский, находится немного севернее нового, заново построенного на Двине города, на реки Полоть, или как ее киевляне называют, Полота. Тот город, хоть и обладал древней историей, но был меньше нынешнего, да и стоял на холме у глубокой, но не широкой речки, для старых войн с допотопным оружием, это был крепкий орешек, а вот для князя Владимира и дядьки его Добрыни оказался на один укус. Новый же город решено было поставить на Двине, чтоб ее воды и крутые берега с одной стороны, и холмы с другой не давали захватчикам и шанса подойти к городу незамеченными, а про напасть и захватить, и мысли не должно было даже возникать.
Княгиня Милослава, по церковному Прасковья, шла по собору широким шагом, почти бежала, не глядя вокруг. А посмотреть тут было на что. Муж ее, Брячеслав, и его отец Изяслав Владимирович старались выстроить город не хуже стольного Киева и собор святой Софии сделать не хуже, чем такие же соборы в столице и Новгороде. Были тут и величественные иконы, сделанные греческими и русскими мастерами, в дорогих золотых окладах с каменьями различными, были и позолоченные подсвечники и другая драгоценная утварь. На стенах и на потолке были написаны дорогими красками картины из Нового и Старого Заветов. Но княжну не интересовала все богатсво и роскошь вокруг, она это видела не раз, да и пришла так рано в сей храм не для разглядыванья убранства. Душу бабы сжигал уже много лет животрепещущий вопрос.
- Батюшка, - упала на колени перед вышедшим к ней епископом, - укажи что делать, не выходит у меня ничего.
- Молись дочь моя, - кивнул служкам поднять бабу убеленный сединами священник в дорогом парчовом одеянии, расшитом золотом и серебром, - только святая молитва сможет дойти до ушей Бога, и услышав ее Господь снизойдет до тебя раба божия.
- Батюшка, муж мой Брячеслав Изяславович, князь полоцкий и луцкий, хочет наследника, а я никак не могу забеременеть, ни с молитвой, ни без нее. Слуги доносят мне, будто он за стаканом горилки поговаривает меж своих близких дружков, что кривая я, не могу дите ему родить. А следовательно, в монастырь меня ссылать нужно и другую жинку за себя брать. Помоги батюшка, не дай пропасть рабе божьей, ведь я на собор твой и церкви полоцкие жертвую каждый месяц и не мало. Меня в обитель сошлют в монахини, кто станет дары церкви приносить?
- Что ты мелешь княгиня! – ужаснулся епископ. – деньги отданные церкви – это твой дар чистосердечный! Господь не побирается, он довольствуется добровольными людскими подношениями. Или ты хочешь за свою милостыни купить себе Божью милость?!
Княгиню поставили на ноги. Еще недавно ее голова, при высказывание святому отцук поднявшаяся, после ответных слов опустилась, спина сгорбилась, словно несет на себе Милослава огромный мешок с житом.
- Что же касается молитвы и монашества, - продолжал епископ, но уже более спокойным тоном, - то во всем, государыня моя, воля божья и никак иначе. Господом нашим Иисусом Христом предопределены тяготы через какие мы должны пройти перед царствием небесным и муки, что выдержать нам суждено и от этого, княгиня, никуда не денешься. Все в руках божьих находится, и твоя судьба не исключение. Только Господь знает все испытания, через какие ты должна пройти. А твоя задача терпеть все и благодарить Господа нашего за милость его. Молись, дочь моя, и возможно пошлет тебе Иисус Христос младенчика, а коль не пошлет, то доля у тебя такая. Монашество не доля крестьянская, а служение Ему и во славу Его, и такой судьбиной гордиться нужно, а не боятся, словно огня на пожаре лютого.
- Спасибо батюшка, - тихо произнесла княгиня, словно помоями облила, - надоумил ты рабу божью, оступившуюся, век твой совет помнить буду.
С каждым шагом, сделанным княгиней, спина ее расправлялась все больше и больше, пока не выпрямилась до конца и стала похожа на прямую, без каких-либо неровностей доску. Было видно, Милослава приняла решение, но какое, никто кроме нее не знал.
В свои покои княгиня ворвалась словно орда варягов в приморскую деревушку, и не раздеваясь упала на еще не застеленную служанками лавку. Прорыдав в пуховую подушку больше годины, Милослава все-таки соизволила подняться с ложа, скинуть всю одежку до исподней рубахи и сесть за утренний стол. Правда, кусок в горло не лез, и княгиня приказала подать себе горилки. Налив себе до краев золоченный украшенный дивным рисунком кубок, выпила, залпом, не закусывая. Вторую порцию княгиня пила уже медленно, глотками, давясь горечью хмельного пойла.
Когда хлебное вино взяло свое, чувства притупились, гонор и честолюбие вылезли наружу, отодвигая за спину ум и осторожность, Милослава встала с табурета, рывком, схватила со стола нож и нацелила его себе в грудь.
- Не дождетесь! – крикнула она. Лучше убью себя, чем в монастырь пострижете!
На шум в дверь покоев заглянула служанка. Увидев представшую перед ней картину, она взвизгнула и ринулась к княгине.
- Матушка Милослава, что же вы делаете!
Схватилась за руку с ножом и повисла на ней, не давая совершить никакого действия. Ни в сердце воткнуть, ни на пол железяку бросить.
- Отойди Лушка, - верещала пьяная княгиня, - не мила мне больше жизнь, а в монашки я не пойду, да же если батюшка говорит о почетности оного поступка! Отойди дура, дай покончить жизнь свою беспросветную!
- Что ты матушка говоришь такое! – старалась перекричать вопли княгини служанка. – ты мне сердце открой свое, может я помогу, может вместе найдем путь, как монашкой не стать и жизни при этом не лишиться?
Милослава стрельнула на Лушку почти трезвым взглядом и ослабив хват ножа кивнула на табурет рядом, садись дескать. Княгиня со служанкой сели за стол, нож же со звоном упал на пол.
- Понимаешь Лушка, - заплетающимся языком говорила Милослава, - муж мой, князь ваш Брячеслав, сына хочет, а мне никак от него зачать не получается. Не знаю я, кто из нас плох, толи у меня брюхо бесплодное, толи у него уд, но вот уже сколько живем вместе, а все дитя у нас никак не получается.
- Бряча, - княгиня забылась от выпитого и назвала при служанке мужа уменьшительным именем, но Лукерья не стала заострять на этом внимание, сейчас ее собеседнице нужно было, кровь из носу, выговорится, - не думает, что сам может быть в этом виновен. Кричит на меня, пустобрюхой обзывает, в монашки постричь хочет, а себя взять новую жену, молодую, чтоб наследника ему родила.
- Знаю матушка, знаю, - кивает Лушка, - все ведаю.
- Так вот, - наливает себе еще Милослава, - княгиня я или нет? Кривичского роду-племени или нет? В нашем роду баб сосланных мужьями не было, и я первой не буду. Убью себя и дело с концом!
- Погоди матушка княгиня, - шепчет быстро-быстро Лушка, - я понимаю горе, но зачем же руки на себя класть? Самоубийц сейчас даже на кладбище со всеми не хоронят, за оградой в землю закапывают.
- А что же мне делать? – всплеснула руками Милослава и сбила со стола на пол уже опустевший кубок. – В монашки постричься Богу в угоду, мужу моему, князю Брячеславу Изяславовичу радость?
- Родить тебе матушка надо, мальчика.
- Как?! – уткнулась в руки личиком и заплакала княгиня.
- Есть одно средство, - прошептала Лушка, - но это дело непростое и опасное, хотя и верное.
- Рассказывай! – выдохнула, поди из самого ливера своего, Милослава, хватаясь за последнюю соломинку.
- Есть у меня баба одна в знакомцах, - тихо рассказывала Лукерья, заговорщицким тоном, - так она всякие обряды творить умеет древние. И приворот может, и отворот, и на зачатие тоже умеет заговоры класть.
- Ведунья? – переспросила княгиня и сама сбе рот ладонью запечатала от сказанного. – Так обращение к оным церковью карается в плоть до отлучения.
- А кто узнает о том? – прищурилась служанка в ожидание реакции на свои слова.
- Кто? – не поняла вопроса Милослава.
- А никто, - хмыкнула Лушка, - если по уму сделать. Люди надежные сыщутся, умеющие язык за зубами держать?
- Найдутся, если понадобится.
- Надо предлог сыскать, чтоб за стены детинца в город выйти в сопровождении этих надежных людей, а там я проведу к знахарке той, да так дорогу покажу, чтоб никто не разведал.
- А сама та ведунья меня не выдаст?
- А ей на кой? - удивилась Лушка. – Если о ней самой узнают, не миновать бабе костра очищающего. Наши попы только с паствой своей добрые, а почитателей старых богов не сильно жалуют. Кого колом, а кого огнем потчуют.
- Ой, страшно мне Лушка, - заныла Милослава, - не загублю я свою бессмертную душу этим?
- А кто только что хотел загубить ее руконаложением на себя?
- И то верно подруга моя добрая, - вздохнула княгиня, - от такой жизни боле нужно о животе своем думать, нежели о душе. Будем живы, а грехи замолим.
Сказано – сделано. Мышка, загнанная кошкой в угол иногда способна на такие поступки, что у заядлой крысодавки шерсть дыбом встанет. Все сделали Милослава со служанкой своей Лукерьей, дабы никто не смог прознать, будто княгиня полоцкая, жена Брячеслава Изяславовича, внука Владимира Крестителя, по церковному именуемого Василием Первым, в гости к жрице старых богов пошла, к ведунье.
Избушка на самом краю города, прям у самого леса, ушедшая почти по крышу в землю, больше похожая на землянку, доверия не вызывала, но идти туда было надобно. Долго Милослава решалась, долго придумывала, как скрыть от всех это и вот наконец со свитой умеющих держать язык за зубами слуг, возглавляемых служанкой Лукерьей, стоит красавица княгиня у самого порога. Всего то и нужно, открыть дверь, да перешагнуть приступочку, а ноги не идут, внутренний голос псом на цепи рычит, не пускает, словно не княгиня в гости к ведунье идет, а к ней в душу кто-то лезет. Но делать нечего, назад поворачивать некуда. И рука, сдюжив с дрожанием нервенным толкает дверь незапертую, а ноги несут, чуть не подгибаясь в коленях хозяйку во внутренности знахарского дома.
В доме сумрачно, света мало. Два окна горницы почти до половины землей засыпаны, а на притолоке одна одинешенька лучинка горит малым пламенем. В углу на полу прям лежит куча соломы, с накинутой на нее медвежьей шкурой, видимо служащие хозяйке кроватью с одеялом. Везде, куда не кинь взгляд под потолок или на какой выступ на стене развешены пучки трав всяких разных, да сушенные мыши со змеями. От одного вида убранства этой лачуги хочется выбежать на двор и бежать не останавливаясь прочь, прям в монастырь стричься в монашку. Последняя мысль остужает Милославу, приводит мысли в нужное русло и борет брезгливую неприязнь в душе княгини ко всему тут увиденному.
Напротив, вошедшей гости, на ужасного вида сундуке сидит ведунья, со ступкой в руках и методично там что-то толчет, озирая своими бесстыжими языческими зенками вошедшую бабу.
- Ты что ль бабка Полыница?
На бабку ведунья не тянет. На бабку да, причем не обделенную ни добрыми телесами. Ни приятной моськой, знахарка не тянет. Рванина, в которую укутана ведунья старит ее, но видно – если приодеть ее, мужики в дом к ведунье потянуться полноводным ручьем. На бабку ведунья не тянет, на бабу да, да притом чуть ли не моложе самой Милославы.
- И тебе не хворать матушка княгиня, - еле склоняет голову в приветствии хозяйка.
- Дело у меня к тебе есть, - начинает, но не заканчивает фразу княгиня.
- Ко мне без дела не ходят, да и по делу не каждому, - пожимает плечами ведунья, - только если жареный петух в макушку клюнет, ну или если зад припечет словно на раскаленную кочергу сел.
- Ты понимаешь, с кем ты разговариваешь?! – не выдерживает словесной перепалки Милослава. – Я могу тебя собаками приказать затравить, или святым отцам сдать на судилище их и костер лютый!
- Понимаю, - кивает знахарка, - с бабой горемычной, которую беда ее съедает что изнутри, так и снаружи. И не ори пожалуйста, не я к тебе пришла за помощью, ты ко мне, а дающую руку серпом не секут. Если бы у тебя какой другой выход был, ты бы ко мне не пришла. А коль пришла, значит, приперло тебя по самую маковку, и не было у тебя другого пути, как ко мне придти. А выдашь ты меня, и что будет?
Милослава стояла в дверях при входе и молча, выслушивала слова, деваться ей действительно было некуда, ведьма была последней соломинкой, за которую он держалась.
- А ничего не будет, - продолжала знахарка, - не будет и последней надежды, которую ты во мне увидела, ибо мертвая я, растерзанная псами, посаженная на кол или в огне поповском сгоревшая тебе точно помочь не смогу.
- Я поняла, - склонила примиряющее голову княгиня, - не серчай, а за глупость, вылетевшую из моих уст, звиняй, не в себе я последнее время.
- Оно и видно, что не в себе, – отходчиво махнула рукой ведьма, - рассказывай, зачем пожаловала.
- Дитятко хочу, - тихо молвила княгиня.
- А не получается?
- Нет, - мотнула Милослава, - откуда узнала? Виденье видела?
- Нужно мне про всяких княгинь полоцких видения видеть, еще чего силу на это тратить. Коль получилось бы, ко мне не пришла, - ехидно улыбнулась ведунья, - ко мне приходят либо те кто хочет ребеночка, но не получается, либо у кого получилось, но не хочется. Другие сидят дома у окошка и радуются своей доли.
- У меня как раз не получается, но хочется, - всхлипнула готовая заплакать княгиня, - муж наследника хочет, по три раза за день на меня залазит, а все никак не выходит. Брячеслав меня винит в пустобрюхости, обещает постричь в монахини, и девку себе завести помоложе, чтоб наследника ему родила. Не хочу я в монахини, а покончить с собой духу у меня не хватает….
- Заговори мне дитятко, ведуньюшка, Христом Богом прошу! – взвыла горючими слезами Милослава и упала на колени в тоже мгновение, словно березку тонкую дровосек топоро срубил.
- Ты своим белым богом то поосторожней раскидывайся, - всплеснула руками знахарка, - не в том месте находишься, чтоб его поминать.
- А разве Господь Бог наш, может быть, в каких-то местах, а в каких-то не быть?
- А чего ты княгиня тогда к своему богу не пошла, раз он такой вездесущий?
- Была я у батюшки в соборе, - прохныкала Милослава, - да что толку? Батюшка говорит: молись чаще, тогда Господь услышит и обязательно сделает. А если не сделает, то значит на то воля его такая.
- Ну, вот если веришь в бога своего мертвого, то иди и молись. Я в твоего бога не верю, и у меня тут его не чтут и даже имени избегают. Так что милая моя, если ты у меня решила помощи просить, забудь пока имя своего бога, рот им запечатай и не произноси никогда в моем доме.
Муха залетела в приоткрытую форточку, полетала меж пучков сухой травы, свисающих с потолочных балок, засушенных частей различных животин, наткнулась на засушенную целиком жабу, взвилась под потолок и жужжа от ужаса вылетела обратно на улицу.
- Прости, прости меня не разумную, - запричитала Милослава, - не от злого умысла говорю, а не ведаю твоих устоев попросту.
- Не рыдай и встань с колен, - примирительно молвила ведьма, - я знаю, что без умысла, было бы по-другому – давно бы уже выгнала взашей. Говори толком, без нюней и рыданий, как своему батюшке на исповеди, что тебя ко мне привело.
- Ребеночка хочу родить, мальчика, чтобы Брячеславушке наследником стал.
- Подойди, встань подле меня.
Княгиня подошла к знахарке, и та стала ходить вокруг нее да присматриваться. То в глаза посмотрит, да веко отведет в сторону, то рот заставит открыть, то по спине постучит, то внизу живота пощупает, да так, что больно иногда становилось от этого.
- Не пустобрюхая ты, милая моя, можешь дитятко зачать и выносить, - после долгих осмотров произнесла ведунья, - мне бы мужа твоего посмотреть, да думаю он сюда по своей воле не придет, а силы тащить на веревке князя супротив его воли и против его дружины у меня нет.
- Брячеслав сюда только с мечом на голо прискачет, крушить и жечь, тех кто в его силе мужской усомнился.
- Так я в силе мужской не сомневаюсь, - хихикнула ведьма, - ты же сама говоришь, по три раза в день на тебя залезает, меня в силе ребеночка зачать сомнения берут. Ну, да ладно, будем исходить из самого страшного, ибо если сами сможете за это время, то и заговор сему помешать не сможет, а коль нет, то он и сработает. Стой тут и смотри, пока я не скажу: все, рта не раскрывать. Хоть замычишь на мгновение, все почитай заговор не состоится.
Ничего княгиня не сказала, только согласно закивала головой. Ведьма же, порывшись в одном из своих многочисленных сундуков, вытащила оттуда длинную красную нитку и начала завязывать на ней узелки, всего числом сорок, над каждым шепча такие слова.
Поклон кладу Солнцу - красному,
В небе парит лебедь с лебедятами,
В чистом поле ходит кобылица с жеребятами,
В норе лежит лисица с лисятами,
Как всякая живая тварь,
Плодиться, множиться, зачинается,
На свет белый нарождается,
Так и Милославе зачинать, в утробе носить,
На свет белый породить.
Небесной матери помолюсь,
В ноженьке низко поклонюсь,
Ладе -Рожана Милославе
Помощника, дите малое.
Макошь премудрая,
Судьбы Ведница, Веретеница,
Скрути златые нити судьбы,
Долей доброй одари.
Лада-Матушка, всеотрадушка,
Чудной рученькой своей в утробу ей
Дитя вложи.
Макошь, Судеб хозяйка,
Долей материнской одари.
Месяцу в рост идти,
Дитятке в утробе расти.
Ручкам толстеть, ножкам стучать,
Телу белу ядренеть, головке умнеть,
Дитятке в утробе вырастать,
На свет белый народиться,
Милославе и мужу ее Брячеславу Изяславовичу радоваться.
Прочитав это заклинание над каждым из сорока узелков, ведьма обратилась к Милославе.
-Нужно завязать эту веревочку на теле и носить четыре седмицы не снимая, но чтоб никто не видел, куда тебе повязать ее милая моя, на ручку белую, али на ножку длинную?
- Совсем видеть никто не должен? – ужаснулась Милослава.
- Да нет, просто чтоб многие глаза – многие расспросы, а где расспросы, там и слово лишнее скажется, а слово лишне может и к беде привести. Чем меньше глаз, милая моя, тем меньше расспросов и слов, тем меньше шанс беде случиться, что с тобой белолицая моя княгиня, что со мной.
- Вяжи на ножку, - подумав молвила княгиня.
Слово сказано и тут же дело сделано, обвила нитка с узелками белую лодыжку княгини, завязалась в последний узел.
- Жертву богиням принесла?
- Что? – не поняла Милослава.
- Дары принесла? – поправилась ведьма и в уме подумала. - Как быстро забываются старые времена. Еще бабка или прабабка княгини приносила на капищах жертвы древним богам без зазрения совести, а эта бела лебедушка и слова то такого не знает, а если и знает, то думает про это не есть что, что попы на службах рассказали дрянного про веру и порядки древние, то и думает.
- Да-да, конечно, - впопыхах затараторила Милослава, - все принесла, как было велено.
- Давай, - кивнула ведьма и сгребла со стола в красном углу какой-то хлам, оставив две чашки и два небольших деревянных женских идола, - клади.
Княгиня судорожно полезла в небольшую суму, принесенную собой в дом к ведунье, достала оттуда кусок пирога и небольшой сосуд вина и посмотрела на ведьму.
- Чего стоишь? - удивилась знахарка нерасторопной медлительности гостьи, - в чашу Лады клади.
Милослава в ужасе глянула на два почти одинаковых идола и в нерешительности замерла на мгновение перед ними, решая кто из них больше похож на Ладу. Но еще больше испугавшись прищуренного взгляда ведьмы, быстро положила в правую чашу.
- Ты что ж делаешь неразумная, - всплеснула руками знахарка, останавливая гостью, - это же Макошь! В другую клади! В эту моток ниток золотых.
На конец-то дары были положены, и Милослава вздохнула с облегчением. Она боялась более страшного обряда, думала – душу свою бессмертную придется продавать, а всего-то нитку на ногу повязали.
- Все милая моя, на сегодня закончили, - произнесла ведунья, - ходи так два десятка дней и еще восемь, если за этот срок не забрюхатишь, придешь ко мне еще раз, нитку сниму и более сильный обряд проведу.
Ведьма тот же час отвернулась от княгини, потеряв к ней всякий интерес, взяв из кучи хлама ступку и принявшись что-то там усердно растирать.
- А плату? – спросила Милослава у спины знахарки, протягивая в своей белой нежной рученьке полновесный кошель с золотом.
- Ведуньи не берут денег за свое умение, - не оборачиваясь, бросила хозяйка, и когда у княгини от ответа отвисла челюсть, добавила, - приношение же можешь бросить на стол.
- Интересно, а если я швырну ей на стол не кошель с деньгами, а пару медиков, она заметит? – подумалось на мгновение княгине, но тут же она себя оговорила, - А вдруг ведьма за это осерчает и заговор не сбудется?
Куда податься, если она даже так не забеременеет, Милослава не знала. Только если в монашки, или в землю, но за оградкой основного кладбища, куда хоронят самоубийц. Это была последняя соломинка, держащая ее на еще на плаву, и Милослава не хотела рисковать даже возможностью забеременеть. Она бросила кошель на ближайший стол и вышла из хибары, в душе надеясь, что сумеет обрюхатиться за указанное время и ей не придется приходить в это неприятнейшее место снова. Почему-то на сердце было легко и весело, чему Милослава вразумительных объяснений не находила. Сюда княгиня ехала удрученная, с сомнениями в душе потерять единственное оставшееся у нее ценное – бессмертную душ, ища с каждым шагом предлог вернуться в княжеский терем, но пройдя этот обряд, поучаствовав в языческом ведьмовстве, она успокоилась и расслабилась. Если душу и забрали, то не так страшно все произошло, как рассказывают на службах священники.
Ожидания Милославы не оправдались. Брячеслав хоть и пыхтел на ней по три раза в день, как обычно, а обрюхатить так и не смог. Пришлось по истечению четырех седмиц ехать обратно к ведьме.
- Не помогла милая моя ниточка? – с порога, не глядя кто вошел в избу крикнула знахарка. – Не печалься, сейчас на крови все сделаем, и все сбудется. Нет богов на свете, кои на кровь не ответят, не отзовутся.
- На крови? – обомлела вошедшая княгиня.
Милославе сразу представились кровавые языческие жертвоприношения, кровь, брызжущая из разрезанного горла человеческого на величественно-страшные идолы древних богов, и сразу княгине захотелось покинуть сие место.
- На крови милая моя, на крови, - кивнула ведунья, выходя к гостье, - кровь человеческая – цепями на богов ложиться, заставляя помогать людям даже против их воли и вопреки законам мироздания.
- Но для этого же человек нужен? – ужаснулась княгиня. – Я никакого челядина с собой не взяла, только служанки мои, но, если надо….
Милослава запнулась на полуслове.
- Можно и служанку, - прищурившись молвила знахарка, - но самая лучшая кровь – самого просящего. Когда жертвуешь кем-то это одно, а когда жертвуешь собой, то даже кровь сама несет богам твое послание.
- Но я не могу быть жертвой, - замотала головой Милослава, - как же я потом смогу родить, если ты меня как жертву убьешь?
- Вот ты, княгиня, словно дитя неразумное рассуждаешь, - всплеснула руками ведьма, - я же от тебя только пол чашки крови хочу, а не всю, коя в тебе содержится. Руку порежу и всего делов.
- А, - закивала княгиня, - а я-то подумала….
- Наверное, представила себя связанную и на колени на страшном языческом капище стоящую, и кровь хлестающую из перерезанного горла к подножью сердитых кумиров?
Милослава согласно часто-часто закивала.
- Нет милая моя, - чуть-чуть не рассмеялась испугу гостьи ведунья, - ничего такого не будет. Ушло время больших обрядов с красочными нарядами и леденящими кровь жертвоприношениями, тебя мы зарежем серо и обыденно.
- Это как? – чуть не упала в обморок княгиня, после слов «тебя мы зарежем».
- А вот так.
Ведьма опять покопалась на одном из своих столов, заваленных хламом, вытащила откуда-то грязную, заляпанную чем-то давно чашу, кривой в некоторых местах поржавевший нож, отодвинула вещи, освобождая немного свободного места и посмотрела на Милославу.
- Руку давай.
- Чего? – княгиня сделала шаг назад.
- Руку давай милая моя, - оскалилась ведьма и схватила гостью за запястье шуйцы, - нее бойся, больно будет, но не сильно.
Хозяйка хибары набрала из тут же стоящей склянки в рот какой-то мутной жидкости, выплеснула ее на руку Милославы, схватила нож, и точным, расчетливым движением, отработанным годами, рассекла кожу на внутренней поверхности запястья гости. Та только и успела вскрикнуть, сколько не от боли, столько от испуга. Быстро подсунув приготовленную чашу под стекающую с руки кровь, ведьма стала давить на мякоть руки, усиливая тем самым кровоток. Когда крови по мнению знахарки оказалось достаточно, она отодвинула чашку, сплюнула на рану остатки вонючей жидкости и перевязала рану тряпицей, оторванной тут же от нижней рубахи.
Взяв чашу с кровью в руки, ведьма подошла к двум уже виденным Милославой идолам и разлила кровь ровно по двум дарственным чашам, прошептав предыдущий заговор, но закончив его несколько иначе.
Заклинаю тебя Лада – Роженица,
Заклинаю тебя Макошь, Мать сыра земля,
Рудой жертвенной, живот людям дающей,
Кровью собственной, частичкой просящей,
Дайте красной девице Милославе свет….
Тут знахарка взглянула вопросительно на гостью.
- Лучезаровна, - ответила Милослава сразу смекнув, что нужно ведунье.
…свет Лучезаровне,
И мужу ее Брячеславу свет Изяславовичу,
Обрести в любви своей дитятко малое.
Да не от деда, да не от соседа,
А свое, славное, любимое!
На последних словах она взмахнула над жертвенными чашами рукой, и оттуда на несколько мгновений запахло серой, и повалил дым.
- Ой, - только и смогла произнести опешившая княгиня.
- Все милая моя, - вздохнула с облегчением ведьма, словно не совершала простые действия, а несколько телег с житом успела за это время разгрузить, - больше я ничего сделать не в силах. Сроку тебе забеременеть – до следующих пачкающих дней, если по их истечению не сбудется сие дело, значит, даже ухваченные за яйца, боги не хотят видеть тебя с дитем от твоего мужа.
- А что тогда делать?
- Нечего о том думать пока, но коль так случиться и ничего из затеи с кровью не выйдет, то ты ко мне приходи, - тут ведьма подмигнула Милославе, - я придумаю что делать. Не боись девка, без дитяточки я тебя не оставлю.
Но вертаться к ведьме на Милославенно счастье не пришлось. Следующих пачкающих дней у нее не было. Вызванная к княгине по этому поводу повивальная бабка заверила князя полоцкого о тяжести его супруги. Брячеслав был на седьмом небе от счастья, носил жену на руках, ни в чем ей не отказывал, исполнял все возможные прихоти. И даже всем показалось, искорка привязанности и подзабытой любви к жене снова загорелась в очах его.
Девять месяцев пролетело словно стрела, пущенная из многосоставного боевого лука. Внутренности коего собирают из разных пород древесины, обтягивают берестой или кожей, а тетивой служат жилы животных. Недавно вроде ходила княгиня тайно к ведунье, готовая душу продать свою бесценную, в обмен на брюхатость рябеночком, а тут уже лето пролетело, осень пронеслась словно стая гусей, летящих на зимовку в дальние жаркие страны, и вот зимой-то княгиня и должна была разродится. Дата родов выпадала на волчьи святки, и это наполняло сердце княгини нехорошими предчувствиями, но против божественного замысла не попрешь и значит придется рожать не взирая на окутанный нехорошей молвой праздник.
- Отошли?
- Угу, - кивнула молоденькая совсем девчушка, ученица повивальной бабки.
- Тряпицу чистую неси дура, - кричала на нервах бабка Аксинья на свою нерадивую помощницу, - да поскорее!
- Агась, - кивала та и уносилась в дальний край бани.
- А ты мила тужься, тужься, - обращалась повитуха к княгине, - оно без боли то не бывает, но ничего, ты терпи моя хорошая, разродишься, крик младенчика услышишь, и забудешь про эту боль, словно ее и не было.
Дверь со скрипом приоткрылась и в щель сунулась кривенькая морда дьячка.
- Чего тебе изверг нужно? – гаркнула на него повитуха. – Тут баба рожает, а он морду свою грязную сует.
- Дык, князь батюшка знать хочет, родили уже, али нет еще?
- Нет еще, как родим, так я в дверь стукну, сиди в сенях и жди, а сюда даже нос не суй пока не скажу.
Дверь со скрежетом захлопнулась.
- Ой, мамочки! – выдохнула княгиня.
- Давай милая, тужься, уже головка видна, сейчас совсем выйдет! – вернулась к Милославе повитуха.
Ловкие руки повивальной бабки подхватили народившегося младенчика, подняли вверх, шлепнули по спинке, чтоб легкие открылись, и жизненная сила вошла в маленькое сморщенное, красноватое тельце младенца. И детский крик разорвал случившуюся до того тишину в бане.
- Мальчик! Наследник! – заорала девчушка, ученица повитухи, - вот князь будет счастлив. Матушка Милослава, у вас мальчик!
- Не ори дура, - тихо и тяжело произнесла бабка, - не видишь, отошла она….
- Как так? – не поняла девка и с ужасом посмотрела на лежащую без движения и не дышащую княгиню.
- А так, родила и отошла. Бывает такое, если дитя не жизнеспособным рождается, мамки ребеночкам своим жизни отдают. Материнская любовь, она жизнь дитятки выше своей ставит.
- Ой, а у него кожица к голове прилипла, - указала девчушка на голову младенчика, - сниму?
- Это не кожица, дурище, - зашипела на ученицу бабка, - это отметина ему на всю жизнь. Меченный у нас наследник родился, ждет его судьба удивительная.
- Это хорошо или плохо?
- Как жизнь повернется, - пожала плечами повитуха, - но точно могу сказать, от скуки наш младенчик не умрет.
Словно что-то вспомнив, бабка подошла к двери и стукнула по ней ногой.
- Родился, - гаркнула она.
- Агась, - донеслось из-за двери и вслед донеслись удаляющиеся шаги.
- Стой.
- Чего?
- Передай еще, что княгиня родами отошла, пусть кормилицу ищут.
- Понятно, - после некоторого раздумья ответил голос, - жалко….
Назвали маленького Всеславом, дабы всю славу ратную на себя принял. Называл, конечно же, самолично отец, стремясь в будущем сыне, а пока хотя бы в имени его отразить все свои мыслимые и не мыслимые чаянья и надежды. Мать, может быть, и смогла повлиять на мужа и изменить имя сыну, но ее уже к тому времени в живых не было. Всем удался младенец и ел хорошо, и орал всласть, закладывая уши кормилице да нянькам, тряпки описывал и обгаживал, и только пятно на головке поверх лица портило всем настроение, кто видел его. Но не долго портило. Кто первый раз видел маленького Всеслава, те удивлялись, выясняли что это, а те, кто видел мальчика изо дня в день, уже привыкли к этому и никак на пятно не реагировали.
Неприятный сюрприз княжич преподнес на крещении. Ничего не сулило в тот день проблем. И солнышко вышло на небосвод вовремя, и птички запели сладостно поутру, на небе не было ни облачка, все было обыденно. Понесли маленького крестить. Все чин по чину, не мужицкого отпрыска крестят, князя полоцкого Бречеслава Изяславовича, внука самого Крестителя Руси, Владимира Красно Солнышко, Василия Первого, наследника. Пока произнесешь язык сломаешь. Крестить несли большим караваном, с няньками, мамками, дядьками, слугами. Сам князь тут же шествует, друг его в крестные назначенный и приближенные княжеские, числом больше двух дюжин. Все по чину. Священное таинство сам епископ полоцкий проводить согласился. И вроде все сначала хорошо было, да только к купели поднесли маленького несмышленого Всеслава, как тот закричал, словно зверь лесной, да притом раненый. Глаза бешенством сверкают на челе, младенчик весь краской алою налился, слюньками во все стороны брызжет, ручками неистово машет, не дитя, а злая рысь в руки попалась. И, самое главное, упирается, в лохань освященную садиться ну никак не желает. И так его запихивал епископ полоцкий туда, и так, но младенец упирался всеми раскинутыми конечностями в края купальни и не давал туда его окунуть. Князь с друзьями своими, со слугами ринулся было помочь святому отцу, да тот отмахнулся только. Если он с младенцем сам не справиться, какой же он тогда служитель бога способный чертей из людей выколачивать?
Долго держал он сопротивление, но силы в мужских рука куда боле, чем в детских, да и выносливости поболее. Долго сопротивлялся маленький княжич, да только силы покинули пухленькое тело младенчика, и сунул епископ его в лохань золоченую, купальней зовущуюся. Словно в кипяток опустили малыша, так он заорал в воде. Орет, не прекращая, так и пришлось все таинство крещения под этот ор с ревом проводить. И только вынесли новокрещеного Дмитрия из собора, как тот сразу унялся, успокоился и уснул на руках у кормилицы. Не долго над сим печалился князь Брячеслав, до первого вытого кубка на празднике в честь крещения сына. Впредь за Всеславом не замечалось такого отторжения крестного знамения, но церковь он в детстве посещал редко, из-под палки, только, когда заставят и деваться было некуда. Молитве и покаянию он предпочитал ученье наукам разным, а их в списке нужности для будущего князя Полоцка было множество.
Первой наукой для князя, как для предводителя дружины была наука воинская. Как и положено посадили Всеславушку на коня в три годика, а меч деревянный дали и того раньше. А за мечом деревянным, последовал и железный, не заточенный сперва, дабы дитятко мало сперва не порезалось не умеючи. Мальчуган и не резался, да только без синяков и ссадин ни одно занятие по воинской премудрости не происходило.
- Ванька, а Ванька, пойдем в рюхи играть?
- Да подожди ты Плашка, дай глянуть, как княжичу в морду дадут, - отмахнулся от девчушки сидящий на заборе мальчуган, - в рюхи я завсегда успею, а такое дело не часто бывает.
- Ой, не часто? - хихикнул рыжий лоботряс сидящий рядом. – Да почитай каждый день, ты просто редко к нам ходишь Ванька, вот и видишь редко, а так тут такое представление каждый день разыгрывают.
- А ты Афоня пойдешь в рюхи играть? – обратилась девочка к рыжему.
- А пойдем, чего я тут не видел-то.
Мальчуган спрыгнул с забора, схватил за руку спутницу и убежал с ней в неизвестном направлении.
- Хорошо им, - пронеслось в голове у маленького Всеслава, - им можно в рюхи пойти играть, или в другие игры….
Одет княжич был не по погоде. На тонкое, еще детское тело мальчугана была напялена поверх кожаной рубахи специально для него собранная кольчуга. Для взрослого воина вес ее показался бы легким, да и для отрока безусого тоже, но вот семилетнему мальчику она казалась неимоверно тяжелой. Голову закрывал такой же детский, специально сработанный кузнецами для Всеслава шлем, с личиной, закрывающей не только переносицу, но все лицо целиком. Даже деревянный меч мог разбить такому маленькому воину еще не твердые по взрослому кости лица. А загодя портить сыну рожу, хоть шрамы и украшают мужчину, Брячеслав не хотел. Князь — это не только железная рука и твердая хватка, но и лицо его княжества. В руках княжич держал щит и деревянный меч. И тот и тот были увесисты, они приучали руки будущего предводителя полоцких дружин не опускать руки в бою, как бы они не устали.
- Отдохнул Всеславушка? – спросил рослый воин, прихрамывающий на левую ногу.
Учитель ратному делу Кряж Добромыслович, в христианстве раб божий Матвей, был еще недавно десятником в личной дружине Брячеслава Изяславовича, но был ранен совсем не давно, да так скверно, что вряд ли сможет, когда еще отправиться в поход. Князю было жалко хорошего воина, и он предложил ему пойти в дядьки к своему сыну, заодно и преподать тому науку ратоборческую, как с оружием в руках, так и без оного.
- Угу, - донеслось глухо из-под детского шлема.
- А коль так, тогда поехали дальше! – сказал и сам пошел огромным медведем на маленького мальчика.
Княжичу было страшно, но отступать некуда. Даже если убежать сейчас, то же самое повторится завтра, послезавтра, и через десять дней тоже. Убежать от своей доли еще никому не удавалось.
- Ух, - только и смог выдохнуть княжич, и пошел на надвигающегося противника, немного с каждым шагом смещаясь в право, как учил его тот же Кряж Добромыслович.
- Молодец, - кивнул бывший дружинник, - правильно идешь, уразумел наконец, учишься на своих ошибках.
Ошибками этот детина называл кучу краснейших отметин на теле ребенка, кои превратятся к завтрашнему утру в чернейшие синяки. Вы скажете синяки синие, поэтому они так называются? Все может быть, но после попаданий Кряжа по своему ученику, синяки на следующий день не синели, а чернели и до них было очень больно дотрагиваться. Наставник же словно помнил куда он бил вчера, так и норовил во время боя попасть по уже имеющемуся от вчерашнего боя болевому пятну. Кряжа когда-то так учил его отец, и он не знал других форм обучения. Когда человеку больно, он начинает уворачиваться, если не начинает, то значит ему недостаточно больно и нужно ударить его посильнее.
Маленький Всеслав шел по кругу, ставя ноги на землю медленно и плавно, готовый в любое мгновение остановиться или изменить направление движения. Именно этого от него добивался долгое время Кряж Добромыслович. Наставник видел старание ученика и решил немного усложнить свою атаку, дабы мальцу не хватило всей его приобретенной сноровки ее отразить. В конце, бывший дружинник немного изменил наклон руки, и вместо удара в правое плечо, ударил обводя свою голову клинком, в левую ключицу. Бил он правда так же в плечо, ибо ключица от прямого попадания палкой могла и сломаться, а это учебе только во вред, анне в радость. Конечно же, он мог остановить деревяшку в нескольких пальцах от ключицы, но рисковать был не намерен. Кто знает, что выкинет в следующее мгновение шестилетний ребенок? Да, это княжич, да он уже сейчас взрослее своих одногодков, но это не показатель. Маленький ребенок всегда может сделать глупость, например убрать щит, на который рассчитывал наставник, а это чревато травмами. Да и удар в ключицу, если его остановить не даст нужного и такого полезного по мнению Кряжа синяка, а вот если немного смазать и ударить в плечо тем же ударом – будет и толк, и синяк.
- Стой! – прокричал из-под шлема мальчик, когда уже деревянный клинок тренировочного меча готов был обрушится на его плечо.
- Что? – ошарашено спросил Кряж и остановил тут же удар.
Но княжич ничего не ответил, а скакнул резко на сближение с противником и саданул его в незащищенную коленку со всей силой, имеющейся в этом ехе худом и хрупком теле.
Всеслав был готов к любой реакции на свои действия со стороны наставника, но только не на произошедшие. Сначала Кряж Добромыслович покраснел лицом, бросил свой меч, схватился за отбитую коленку, потом распрямился, сурово глянул на мальчишку, у того аж душа в пятки ушла от сего взгляда, и во все свои богатырские легкие принялся ржать.
- Молодец, - отсмеявшись, выдохнул Кряж, - хорошо, что по яйцам дать не додумался.
- Правда? – опешил от слов наставника Всеслав. – Я же не так, как вы показывали, сделал.
- Ну, и правильно, - согласно кивнул бывший дружинник, - плох тот вояка, который слепо повторяет за своим наставником, всегда нужно слушать себя, и подгонять умение под себя.
- А почему? – у маленьких мальчиков слово «почему» самое частое слово, ибо через него они познают мир.
- Понимаешь княжич, - попытался доходчиво объяснить наставник, - нельзя слепо повторять чужое умение.
- Даже самых умелых воинов?
- Даже самых умелых, - кивнул Кряж.
- А почему?
- Ты никогда не сможешь точно повторить за человеком, твои движения всегда будут немного, но хуже и ты сам тогда будешь немного, но хуже драться, чем тот за кем ты повторяешь.
- А что же тогда делать? – мальчик слушал внимательно, затаив дыхание.
- Смотреть, да, смотреть, впитывать, все повторять, но не слепо, подгоняя под себя.
- Это как? – выпучил глаза от внимания Всеслав.
- Понимаешь княжич, - Кряж Добромыслович на несколько мгновений замолчал, ища нужные слова, тяжело со словами было у бывшего дружинника, с маханием мечом было хорошо, а вот со словами похуже, - нужно любое движение, любой удар или защиту через себя пропустить, понять, как тебе это удобнее сделать будет. И тогда у тебя будет почти такой же удар или такая же защита, но уже своя.
- Она будет лучше наставника?
- Она будет не хуже и не лучше, она будет твоей. Понятно?
- Угу, - кивнул Всеслав.
- Не ври княжич, - улыбнулся Кряж, - ничего тебе пока не понятно. Ну, да ничего, вырастешь, понимание само придет. А пока тренируйся, не задумываясь, это я тебе на пальцах объяснение постарался разложить, а так, ты все равно сам по себе, не задумываясь во всю науку, кою я тебе даю, свое внесешь. Так уж Богом заведено.
Бывший дружинник посмотрел на внимающего мальчика, снова улыбнулся, но уже одними кончиками губ.
- А чего это мы стоим, прохлаждаемся? Думаешь я тут распинаться долго буду, и ты спокойно до обеда слушая, достоишь? Нет княжич, не получиться., а ну щит с мечом поднял и бить меня начал!
Но синяки на занятиях с Кряжем Добросмысловичем были не так страшны для маленького Всеслава, как уроки грамоты с дьячком Порфирием. Все эти загогулины и правила чистописания и грамматики давались малышу куда как тяжелее, чем премудрости ратоборческой науки.
Дьячка Порфирия Всеслав страсть как не любил и уроки грамоте тоже. А как их полюбишь, когда сердце рвется на подвиги, а тебя заставляют сидеть в душной комнатушке, выделенной в тереме под эти занятия и слушать нудные наставления гнусавым голосом козлобородого дьяка, возомнившего себя ровней, а то и стоящим выше сына самого князя полоцкого?
Порфирий был из мужицкого корня. Ничем себя не показавший в обычной жизни, продавший себя в зароки и долгое время не имевший возможность себя выкупить по причине лени и бездарности, человечишка известный всем под именем Хмарь, сделал единственный для своей судьбы верный поступок, пошел в священнослужители. А чего? Дело то, как он рассудил тогда, не хитрое. Знай себе учи молитвы и читай их по несколько раз в день, зато о хлебе насущном думать не надо. Греческая церковь приветствовала желание местных мужиков стать под ее знамена и помогала начинающим попам почти во всем. Одеждой они были обеспечены, хлебом насущным тоже, работой физической сильно не затасканы, знай себе делай серьезную морду и рассуждай о силе господней, да службы справляй. О своем выборе Хмарь, получивший при постриге имя Порфирий, до сего момента ни разу не пожалел, да и вряд ли пожалеет в дальнейшем, а тем более после того, как ему позволили учить наследника княжеского престола грамоте.
За дело дьяк Порфирий взялся рьяно, со всей своей спасенной душой. Прежде всего, еще не приступив к занятиям, он раздобыл себе хороший березовый прут в палец толщиной, и заготовил самолично, розги. Побои от Кряжа Добромысловича были хоть и болезненны, но Всеславу и его самолюбию они не наносили тяжелого урона, а вот удары слабосильного Порфирия были куда слабей и почти не оставляли следов на коже, но ранили детскую душу маленького княжича куда больше, чем кровоподтеки после занятий ратоборчеством.
За окном по синейшему полю выгуливался табун кудрявых снежно-белых облаков, медленно перемещаясь в угоду ветру шутнику с востока на запад. Яркое солнышко осыпало все растущее и цветущее под ним добротой своих благостных лучей. Какие-то дети, пробежав с шутками и криками недалеко от княжеского терема, отправились к Двине купаться, а бедный маленький Всеслав, согнувшись в три погибели над бумагой и чернилами, с трудом вырисовывал закорючки одной из букв греческого алфавита. На руках уже имелись красные следы от соприкосновения с учительским прутом. Лицо княжича уже налилось багряной гневной краской, а в глазах полыхала ненависть к наставнику, которая желала вырваться из тщедушного детского тельца, но не находила путь для освобождения.
- Пиши отрок, - наставлял Всеслава дьяк, шествуя из угла в угол своей клетушки, вытирая подолом своей рясы пол, - Аз, Буки, Веди…
- А почему они называются так сложно, а пишутся одним небольшим значком?
- Потому что, отрок, это не просто слова и названия букв, в них смысл заложен огромный.
- А кто этот смысл туда заложил?
- Разумеется Господь Бог наш.
- А в чем смысл этих букв?
Порфирию не очень хотелось отвечать на детские вопрос Всеслава, но без объяснения не бывает ученья, пришлось.
- В названиях букв есть смысл, заложенный самим Господом нашим. Прислушайся к звучанию Аз – я, Буки- буквы, Веды – ведаю. Первые три буквы алфавита говорят: Я буквы ведаю, о твоей грамотности говорят княжич. Глаголь Добро, Есть Жития Земля. – говори или твори добро – это есть житие земли нашей. Иже, Десятеричное, Како, Люди, Мыслите – и десятикратно как люди мыслите. Наш, Он, Покой – он, Господь наш и есть покой наш. Рцы, Слово, Твердо – реки слово твердо. Что мы имеем из этого?
- Что? – вылупил глаза
- Я буквы ведаю, творю добро – это и есть житие наше, господь есть покой наш и слово нами изреченное твердо, - нарочито-медленно, чтоб дошло до мальца, проскрипел дьячок. – Понял?
- Угу, - кивнул мальчик, - а почему названия у букв такие большие: Аз, Буки, Веди, а в разговоре мы их не используем?
- То есть? – не поняв вопроса переспросил дьячок Порфирий.
- Ну, вот мы говорим «житие», и даже буква такая есть, но записываем это слово не одной буквой «Жития», а пишем «Жития», «Иже», «Твердо», «Иже», «Я».
-Так-то название, а то сами буквы, - пожал плечами святой отец.
- Так ты же сам только что говорил святой отец, что в названиях заложен смысл самим Господом, а получается, записывая мы смысл не используем?
Дьяк побагровел от этих слов.
- Ах ты… -только и смог выдохнуть из своих недр Порфирий, когда схватился за прут, - я тебе покажу смысл не используем! Я тебя научу божественный смысл везде зреть! Ну-ка быстро переписать весь алфавит пять дюжин раз!
Вот так маленький Всеслав учился сызмальства наукам. Хотя читать и считать для князя не главное в этой жизни, есть люди специально для этого обученные, за казенный кошт живущие, им только прикажи – они сделают, и посчитают, и напишут и прочтут что скажешь. Но отец Всеслава, Брячеслав Изяславович, втолковывал с детства своему сыну: князь должен уметь делать все, и не для того, чтоб самому спину гнуть, а сугубо проверки для. Если ты не умеешь читать, то чтец тебе такого начитать из письма сможет, ели в лесу закачаются, а ты и носом не поведешь, проверить то не можешь. А если толмач будет неправильно толковать речь посла державы соседней? Так ведь и войну по незнанию объявить недолго.
Но все равно, все эти науки можно и не знать, правили же раньше как-то князья бег греческой грамоты. Но вот без умения править, без умения распределять еду, сырье и золото, без умения судить-рядить своих подданных по чести и разумению будущему князю, ну, ни как нельзя обойтись. Поэтому Брячеслав Полоцкий, внук Владимира Красно Солнышко с двенадцати лет брал сына всюду с собой. На сбор полюдья брал, на войну небольшую брал, на судилища брал, везде таскал с собой сына сын Изяслава Владимировича, дабы сын рос смышленым и знающим. Всеслав не обманывал ожидания отца, рос смышленым, сильным, умелым, но не без небольших изъянов. Не любил будущий князь веру греческую, ни в какую, ни под каким соусом. Все в церковь по воскресеньям ходят, одежку лучшую надевают, а Всеслав упирается.
- На войну пойдешь?
Радостно кивает, бежит коня седлать, кольчугу с мечом тащит.
- Судить-рядить боярина и мужика его возьмешься?
Согласно кивает, лицо морщит, умудренный вид делает.
- Молился ли вчера перед сном?
Морду воротит, глаза прячет, отговорками разными потчует.
- В церковь пойдешь на службу?
Глядь, а где Всеслав? Уж след простыл, ищи ветра в поле.
Не мог видеть такое Брячеслав Изяславович, но и совладать в этом с сыном ни как у него не получалось. Иногда аж в охапку сгребал и насильно в церкву вел, думал: стерпится и слюбится, а нет, от таких походов правнук Крестителя Руси все больше от церкви и веры отстранялся. Как при крещение не орал благим матом конечно, но и радости особой не испытывал. Постоит, склонив глаза долу всю службу, крестное знамение на себя не кладя, шепотом молитву за батюшкой не повторяя, и так же молча выйдет из храма, словно и не было его там. Только отойдя от священного места на почтительное расстояние, с лица маску отрешенности сбросит и опять в княжича Всеслава Брячеславовича из истукана превращается. Боролся с этим князь, боролся, да только года то свое берут. Летом тысяча сорок четвертого года, по новому христианскому летоисчислению, ведущему счет от рождения Господа нашего Иисуса Христа, а не как ранее от сотворения мира Саваофом, князь полоцкий Брячеслав Изяславович, внук крестителя Руси Владимира Красно Солнышка скончался в своей постели, оставив наследником своим сына своего, пятнадцатилетнего Всеслава Брячеславовича.
Похороны прошли пышно, как и полагается хоронить князя. Плакальщиц было если не больше баб в самом Полоцке и ближайших окрестностях, то примерно столько же. Молитву читал сам митрополит киевский, специально приехавший из стольного града для этого. На помин души Брячеслава Изяславовича милостыню раздали – чуть не с пол казны городской. А Всеслав Брячеславович, не взирая на запреты церкви, устроил тризну по умершему батьке. Попы ходили с кривыми от обиды лицами, но возразить никто ничего не посмел, все-таки будущий князь чудит. Сейчас поперек дороги встанешь, апосля в канаве мертвым найдут, и скажут - сам на нож упал целую дюжину раз.
Похоронили, помянули, сорок дней выждали, да пора и честь знать. Смерть она баба страшная и печальная, но оставшимся дальше жить как-то надо, не все же время о смерти даже очень близкого человека печалиться, тем более княжеский престол, он долго свободным оставаться не желает, только зазевался и уже в конце очереди на наследство стоишь.
На княжение к юному Всеславу Брячеславовичу пожаловали гости из самого Киева, так сказать, засвидетельствовали своим присутствием. Но сам Двоюродный дедушка молодого полоцкого князя, Ярослав Владимирович, прозванный в народе Мудрым, не приехал, видимо дела державные не пустили, зато прислал всех троих своих сыновей: Изяслава, Святополка и Всеволода. Дядьки на поверку оказались не сильно старше племянника. Самому старшему было двадцать годиков, а младший, Всеволод, был на год младше Всеслава.
Разодеты братья были под стать своему положению сыновей всесветлого князя киевского, правителя русской державы, Ярослава Мудрого. Рубахи верхние были цвета пурпура, все украшены золоченной вышивкой, сапоги цвета крови так же были расшиты золотом и каменьями дорогими. На пальцах еще по-юношески тонких блистали дорогущие перстни, плащи сковывались большими золотыми фибулами. Такого обилия золота и позолоты на таком малом количестве людей Полоцк не видел, наверное, со дня его сотворения, и даже со дня сотворения старого, разрушенного князем Владимиром Святославовичем, града.
- Здравы будьте мужи киевские, - склонил голову в приветствии Всеслав. – Как дорога под ноги легла? Не растрясло ли в седле по нашим дорогам? Не устали ли с дороги?
- И тебе поздорову, князь полоцкий Всеслав, - ответил поклоном на поклон старший брат, Изяслав, - мы к плохим дорогам привычные, бывало и по полям распаханным скакать приходилось, не то, что по вашим болотам.
Старший сын Ярослава Мудрого и Ингегерды, принцессы шведской, польстил Всеславу, тот хоть уже и правил Полоцком, но не был еще князем. В этом замечании крылось и больший смысл, чем простая заурядная лесть. Тем самым наследник киевского престола, отпрыск рода Владимира Святославовича соглашался с правами Всеслава на Полоцк. Всеслав принадлежал к тому же роду. Он был наследником по линии Изяслава Владимировича, киевские же княжичи были наследниками по линии своего отца, Ярослава Владимировича, и, по сути, имели косвенное, но право на полоцкую землю. Но назвав Всеслава князем земли полоцкой во всеуслышание, Изяслав как бы признал его право на эти земли.
- Как вам мой Полоцк глянулся? – тут уже Всеслав решил показать немного норов и свои намерения во что бы ни стало стать князем на земле отца своего.
Братья на несколько мгновений задумались, видимо подбирая слова, чтоб не обидеть своего племянника. Это мужик от сохи может ляпать что ему на ум придет, а князьям, даже только будущим, так делать не полагается. Князь – это лицо земли своей, он ляпнет, обидит без надобности, а потом из такой ссоры меж князьями и война может случиться. Князю всегда нужно следить за языком своим.
- Хорош город, - первым нарушил молчание младший Всеволод, видимо решивший взять удар на себя, - тихий, спокойный, без столичного блеска и суеты. Очень на Муром похож, я как там бываю, всегда душой отдыхаю от столичной бурной жизни.
Тут пришлось задумываться Всеславу. Младший из его дядьев, будучи на год младше самого полоцкого правителя, с одной стороны и хорошо отозвался о городе, но и сравнил Полоцк не с Киевом, не с Новгородом и даже не с Псковом и Черниговом, а с захолустным Муромом, кой в вятских лесах расположен и мерей населен.
- Спасибо за лестные слова, - кивнул полочанин, - это хорошо, когда в городе душа отдыхает, да сердце успокаивается. У нас тут действительно не привычный для вас Киев, суеты нет, спешки нет, все больше о службе князю думают, не о мощне своей. Даже одежу у нас носят для дела и по погоде, а не чтоб ей кичиться перед другими.
Всеслав смотрел на братьев и старался предугадать их реакцию, хотя она была заранее предсказуемой. Ярославичи проглотили выпад полочанина. Один из них первый зачал словесную перепалку, и такой ответ на его слова был правильным. Как говорится: если над тобой посмеялись, посмейся над другим в ответ, если не можешь – дай в морду, если и это не можешь, сведи в шутку, а коль и на это не способен – ты заслуживаешь насмешек.
Братьям нужно было выкручиваться из созданного ими же положения, но они по малости годков пока не знали, как это сделать лучше. Спас их сам же Всеслав, он не стал заострять внимание на глупой теме и ждать адекватного ответа братьев.
- Не проголодались ли с дороги дорогие гости? Может, отведаете нашего угощения?
- Есть немного, - сразу согласился Изяслав, ухватившись за предложенную соломинку.
- Перекусить бы не помешало, - в подтверждении слов старшего брата, молвил средний, Святослав.
- А квас холодный есть? – спросил Всеволод.
- Конечно есть, - радостно от разрешения трудной ситуации, закивал Всеслав, - хоть упейся. Квасу у нас всегда много делается, и черного, и белого, и грушевого, и смородинного, яблочный тоже имеется, какой хочешь – такой и пей.
- Много кваса – это хорошо, - со знанием дела согласился Всеволод, - квас – напиток хороший, жажду надолго утоляет.
Всеслав с тремя своими молодыми братьями убежали за квасом, сыпля на бегу шутками и прибаутками. Мальчишки они такие, зло и обиду быстро забывают, а потом еще и шумно мирятся, с горилкой, хмельным медом и закусью. Вот подрастут, станут полноценными правителями своих земель, обзаведутся семьями, тогда и запоминать станут каждый чих в их сторону, а если память короткая окажется, то летописца наймут, дабы записывал.
Сначала были устроены княжеские состязания, дабы было понятно, что князь лучше всех в своей державе. Так было заведено с древних времен, с тех пор, когда князьями не становились еще по наследству, а их выбирали общим сходом старшины. Вождь должен был во всем быть если не лучше остальных, то хотя бы не хуже. Поэтому проводились состязания, где будущий князь соревновался с другими воинами, показывая свое умение во всем. Сейчас это было не нужно и устраивая состязания, всем понятно было заранее, кто победит, в конце концов, но это традиция, а ее блюсти и чтить нужно. Без мудрости чуров люди и не люди вовсе, а звери лесные.
Такие состязания были Всеславу по душе, показывать свою удаль молодецкую, кой не обделен был, он любил. Приехавшие из Киева братья Ярославичи, согласились принять в этих играх участие, а это еще больше подстегнуло полоцкого наследника. Наследникам самого киевского князя Ярослава Мудрого нос утереть? Такая возможность заставляет и руку крепче меч держать и стрелу точней лететь.
Конные скачки Всеслав выиграл легко, не зря батька его с трех лет на коня посадил. Да и не это сыграло главную роль. Свои дружинники, кто вызвался супротив наследника ловкость и умение показать, скорее всего, проиграли, поддавшись немного, а вот Ярославовичи попросту столько не сидели в седле столько в своем чопорном, огороженном огромным частоколом стольном граде, тогда как Всеслав из седла в младой юности и не выбирался почти. Но езда верхом, хоть и важна дружинникам, но одной ей славен не будешь. Нужно было еще сулицу метнуть точнее всех, из лука стрельнуть, на скаку копьем яблоко сбить, на скаку же мечом срубить березку тонкую, да и в щитовом бою себя показать.
Постепенно полоцкие дружинники, не стремящиеся выйти в лидеры, а только подыграть своему будущему князю отошли на второй план. Азарт переиграть равного себе окропил борьбу меж Всеславом и братьями доброй яростью молодых волчат, не согласных уступать другому ни в какую, даже на его территории. Всеславу было труднее, чем киевлянам. Во-первых, он был один против трех, а во-вторых, только Всеволод был младше него, Изяслав и Святополк же были старше, а значит минимум опытнее, а максимум еще и сильнее. Но будущий полоцкий князь не сдавался, он, наоборот, старался изо всех сил, дабы не упасть в грязь лицом, яростное сопротивление своих дядьев только распаляло азарт и желание выиграть любой ценой в его сердце.
Сулицы они кидали примерно одинаково, но тут вмешался случай. Один их отроков, готовящих дротики для состязания, просмотрел небольшой изъян на одном древке, и надо было же такому случиться, эта сулица досталась для метания именно Всеславу. До этого момента он с Изяславом шел на равных, и этот бросок предрек проигрыш полоцкого наследника. Киевлянин победу из рук не выпустил. Когда же обнаружилась причина, Всеслав вздохнул печально, махнул рукой.
- Ну и ладно, видать судьба такая.
- А я бы выпорол, - скривил морду Изяслав.
- Кого? – удивился полочанин. – Сулицу?
- Холопа кой мне такой дротик подсунул.
- Так он же не знал, там совсем не заметная трещинка была.
- Все равно, - пожал плечами Ярославович, - не ему в вину, так другим в упреждение.
- Зачем? – удивился Всеслав. – Зачем бить ни в чем не виновного человека?
- Тю, ты еще молод будущий князь полоцкий, - заметил ученым тоном сын Ярослава, - людей бить надо всегда, иначе они расслабятся и обленятся, они мой друг без палки обычно работать не любят. Да и знать должны своего господина и князя, только крепкая рука может держать власть.
- Угу, - кивнул, подтверждая Всеволод, - так папа говорит, боятся – значит уважают.
- А я считаю, - немного подумав молвил Всеслав, - бить надо только за дело. И мой папа, покойный, говорил: уважают свободные люди, боятся – рабы, а с рабом много не навоюешь и не настроишь.
- Ты еще молод друг мой, - тем же ученым тоном заметил Изяслав, - вот сядешь на княжение, посидишь немного, тогда и поймешь, что боязнь наказания толкает людей на поступки, которые им ранее неисполнимыми казались.
Когда дело дошло до боя со щитом и мечом, претендентов кроме Изяслава Ярославича и Всеслава Брячеславича не осталось. Все выбыли на предыдущих состязаниях. Шансы Всеслава выиграть у соперника были призрачными. Изяслав был старше на пять лет, сильней и опытней и победить его в честном бою не представлялось возможным. Нужна была хитрость, но в голову ничего не шло. Весь вечер перед состязательным днем будущий князь Полоцка простоял на холме, возле софийского собора, любуясь спокойными водами Двины и размышляя над хитростью. В голову ничего не шло, пустая голова была, не мыслишки, не думки маломальской.
- Эх, был бы я великим воином древности, - чуть не всхлипнул обиженным голосом Всеслав, - я бы….
И тут в голову парню пришла совершенно дурацкая идея. Он решил идти в старый город, попытаться спросить совета духов древних воинов.
Когда-то, совсем недавно, еще сто лет тому назад град Полоцк стоял не на самой Двине, а на Полоти, реке более мелкой. Недалеко, рядом почти, пешего хода на пятнадцать, может двадцать хвилин будет. И правил им тогда Рогволд, варяжский князь. Но когда прадед Всеслава, Владимир Красно Солнышко шел на Киев стольный, на своего брата Ярополка, он этот град завоевал, людей в полон увел, а сам город сжег дотла, чтоб другим городам и весям сопротивляться не вздумалось. Новый Полоцк, после воскняжения Владимира сына Малки и Святослава Игоревича, он направил сюда своего сына Изяслава. И уже тот отстроил град на Двине, а не на Полоти, дабы создать град лучше и добротней прежнего. Старый город, располагающийся на более мелководной реке, был хуже защищен от нападения, чем нынешний. С самой Двины на холм не кинешься, к стенам не подступишься, и обороняющие могут за это направление не опасаться, а сосредоточиться на защите других, в старом городе оборону держать приходилось по всему периметру.
Но не только оборона города сказалась на местоположении сего града, куда больше страх новых полочан перед духами и душами убитых лютой смертью в те годы. Люди боялись приходить к старому городу, рождая меж собой сонм легенд и баек, одна страшней другой, о сем месте. С годами налет страха только усиливался, но юность еще не ведает страха, тем более если эта юность скоро воссядет на княжение и приберет к рукам своим власть.
Словно стрела, выпущенная из составного боевого лука, Всеслав ринулся на конюшню, приказал седлать себе коня и один-одинешенька, не взяв в попутчики никого, умчался в сторону руин старого города.
От старой крепости, как и от поселения здесь почти ничего не осталось. Холм, был, на нем видимо и стоял старый детинец, с одной стороны даже остались кругляши вкопанных бревен старого частокола. Ничего пугающего вокруг не было. Заросший бурьяном холм и только.
- Зачем я сюда приехал? – слезая с коня, вздохнул Всеслав.
Но дело было уже сделано, он сюда уже прискакал. Не поворачивать же обратно? Не так он себе это представлял, когда решил сюда приехать. Ему по незнанию, виделось сие место центром разврата и порока, с блуждающими душами павших защитников города, до сих пор чадящими и тлеющими следами поджога. А тут заросший холл и все. Всеслав помыкался по холму и не придумал ничего лучше, как вытащить из ножен меч и прокрутить его вокруг себя. Вроде и не хотел, и даже не предполагал, а рука сама к рукояти потянулась, сама вытащила и прокрутила. И тут перед глазами Всеслава полетели картинки из прошлого. Он крутил мечом, стоя на холме, а видел дальние моря, суровых северных воинов, спрыгивающих с бортов прямо в центр сражений, видел воинов, защищающих свои дома от захвата противника. И тут в головушку будущего князя пришла мысль, как свести на нет все сильные стороны Изяслава, а свои раскрыть в полной мере в бою на мечах.
Утро перед состязанием выдалось бодрым. Ранним утром прошел ливень, вымочив все вокруг, а вылезшее из заслона облаков солнышко еще не успело все высушить, от чего все вокруг переливалось яркими красками и бликами.
На площадку перед дружинным домом принесли и уложили два отесанных бревна. Специально бревна эти никто отдельно под навесом не хранил, и они были такими же мокрыми, как и все вокруг. Зрители, собравшиеся поглядеть на последнюю забаву соревнований, перешептывались меж собой, обсуждая происходящее. Чего удумали? Зачем бревна положили? Чего проще боя на мечах и щитах? Броню с шеломом напялил, меч со щитом в руки взял и вперед бить супротивника. По старой традиции того даже сильно и бить не нужно было, ибо бились до трех поломанных щитов. Круши себе щит противника и всего делов. Бревна то зачем? Все и всем разъяснил подошедший Всеслав.
- Други мои и гости киевские, дивитесь вы на сии бревна и таится в ваших глазах непонимание, зачем они? Вижу и понимаю его. Много лет битва на мечах происходит по старой традиции до трех щитов, а тут бац, и бревна зачем-то приволокли. Прав я?
Толпа зевак закивала согласно.
- Но вспомнил я, супротивник и дядя мой Изяслав наши с тобой корни, вспомнил род Рюриковский, от которого мы с тобой произошли. Варягом был предок наш, на ладьях своих он по морю варяжскому ходил и спуску никому не давал. И подумалось мне, в то мгновение, если уж по традициям нужно нам с тобой сойтись в удалее молодецкой на мечах и со щитами, то давай это сделаем не как обычные дружинники, а как потомки варяжского рода. Бревна эти будут бортами корабельными, друг к дружке баграми подведенными, а мы с тобой стоя на них, драться будем, словно два варяжских конунга посреди моря сошедшиеся в битве. Как разумеешь?
Наступила тишина, все взгляды обратились к гостю из Киева в ожидание ответа. Сочтет ли правильным и достойным его чести княжеской? Или отринет идею как ересь, противную древним традициям?
Изяслав долго переводил взгляд с Всеслава на бревна и обратно, потом улыбнулся одними кончиками губи кивнул.
- Согласен с тобой Всеслав Брячиславович, внук Изяслава Владимировича, правнук Владимира Святославовича ведущего свой род от самого князя Рюрика Новгородского, такая рубка будет правильной для потомков русов, нагоняющих в свое время страх на все суда в варяжском море.
- Ты чего делаешь? – еле слышным шепотом проворчал Всеволод. – На бревнах ты потеряешь все свои преимущества в весе и силе. Там же нельзя устойчиво встать будет, чтоб вложиться в удар.
- Парню нужна победа, и он хочет получить ее честно, - так же еле слышно ответил за Изяслава Святополк, - Изя ничего не теряет, проиграв бой, а вот Всеслав проиграть не может, он будущий князь.
- И?
- Пусть выиграет, нам это не навредит, а парень будет счастлив, да еще и благодарен Изе за это. А благодарный союзник под боком у Киева — это куда как лучше мимолетной радости от одной победы в состязаниях.
- Тем более мне сейчас даже притворяться для проигрыша не придется, а он все равно будет потом благодарен, - так же шепотом добавил Изяслав.
- Тогда, - вещал тем временем Всеслав, - щиты разбивать можно, но не нужно. Задача состязания – заставить супротивника: сойти с бревна. Кто первый три раза сойдет или упадет – тот и проиграл.
Как и надеялся будущий полоцкий князь, бой на бревне лишил Изяслава его преимуществ, да тот по-честному и не стремился выиграть, и победа далась Всеславу сравнительно легко. Три раза удалось племяннику сбить с бревна своего дядьку, пользуясь своей ловкостью и скоростью, и только один раз он оступился на бревне и сошел с него сам. Все, даже Ярославовичи, признали воинское мастерство будущего князя полоцкого, Всеслава Брячеславовича.
А на следующий день Всеслава мазали миром на княжество в софийском соборе, кой возвышается над стенами детинца и Двиной, и смотрит на людную (?) строну. Сказать, что парню не понравилась литургия – не сказать ничего. Еще в детстве его корежило от ладана и священных песнопений, но после парень к этому привык, хотя и посещал церковь только из-под палки. А тут уйти нельзя, и даже с глаз долой нельзя уйти, с толпой слиться, дабы попы твоей кислой рожи со скрежещущими зубами не видели. Ты не кто иной, как пуп мироздания здесь.
Будущего князя одели в белые одежды, и старый епископ стал ходить вокруг него с изящной кистью, с перламутровой рукоятью, и мазал члены его миром.
Благославен еси, Господи Боже Вседержитель
Даровавший нам недостойным блаженное
Очищение во святой воде,
И божественное освящение в животворящем помазании:
Иже и ныне благословил раба твоего Дмитрия
На княжение в граде Полоцке
Водою и Духом!
И вольных и невольных грехов оставление тому дарованный.
Сам Владыко, Всецарю благоутробне,
Даруй тому и печать дара святого и всесильнаго, и покланяемаго
Твоего Духа,
И причащение Святого Тела
И Честныя Крове Христа Твоего….
Мир пах исключительно гадко, Всеслава даже немного подташнивало от этого запаха. Возможно, это только его так смущал запах этой смеси, а другим он был даже и приятен, но парня чуть ли не выворачивало изнутри. Мир в отличие от елея был смесью на основе оливкового масла, сока тысячелистника, смирны, розового масла, толченого мрамора и еще кучи всяких ингредиентов. Обилие составляющих мира были символом многоразличности христианских добродетелей. По крайней мере, так объясняли это священники.
Когда священник мазал миром грудь, ноги и руки будущего князя, бубня себе под нос: «Печать дара Духа Святого. Аминь», было еще ничего, а вот когда поп начал водить кистью с маслом по лицу Всеслава, тому стало дурно настолько, что хоть все бросай и беги из собора. Но бежать было нельзя, князь уже, как ни как без пяти хвилин, и эти хвилины нужно отстоять во что бы то не стало. Не всегда жизнь будет преподносить радости и приятности, иногда нужно будет и стоять против всех и наперекор всему.
Долго-недолго, а обряд миропомазания на княжество закончился и начилось само воскняжение.
Восхождения Всеслава Брячеславовича Полоцкого, сына Брячеслава Изяславовича, правнука самого крестителя Руси Владимира Святославовича, прозванного Красным Солнышком, именуемого в христианстве Василием Первым, праправнука великого полководца Святослава Игоревича, прозванного за удаль свою Харобрым, потомка основателя рода Рюрика, прошла пышно и на широкую ногу, в угоду предкам и традициям русского народа. Старейшины всех земель и мелких княжеств, живущих под рукой полоцкого князя, приехали на воскняжение Всеслава Брячеславовича, дабы самолично засвидетельствовать почтение, смирение и уважение молодому владыке. Полоцк апосля гулял дня три, не меньше. Меду хмельного выпили уйму, закуски съели количеством – немерено. И не только дружина да бояре гуляли, весь Полоцк ходуном ходил, от самого юного князя, до последнего нищеброда. Дядьев, Ярославовичей, дюже довольных и особливо не трезвых от кувшинов с самогоном отрывали под конец празднования насильно, грузили в запряженные тройки словно мешки, и почти бесчувственных, с простодушными улыбками на раскрасневшихся от хмеля лицах отправляли домой во славный стольный град Киев.
Хорошо прошло восхождение на княжеский престол града Полоцка Всеслава Брячеславовича, людям запомнилось, да и правил он потом разумно и справедливо. Не без некоторых вольностей, но и палку своей власти не перегибая. Народ любил своего князя, и не по принуждению, а всем сердцем. С соседями внук Изяслава Владимировича сильно не ссорился, изредка грабя приграничные села, но из-за таких же шалостей не начиная войн. Тихо и боголепно правил князь, а что в церковь ходить был не любитель…. Так на то он и князь, чтоб поступать як хочет. Не все же люди в бога искренне веруют, некоторые ни в бога, ни в черта не верят, а в церкву по воскресеньям ходят, да молебны стоят исключительно для видимости, дабы не отличаться от всей толпы. Хорошо жил Полоцк, все были довольны, а недовольные сидели тихо и помалкивали.
- Елисей Милославович! – зычный глас прорезал тишину вечернего терема князя Всеслава. – Елисей Милославович!
Князь, ходивший из угла в угол в своей светлице, подошел к двери, цокая каблуками сапог по искусно выложенному мозаичному полу и приоткрыв дверь крикнул в коридор, - Елисей Милославович!
Всеслав Брячеславович знал: воевода в детинце, в самом княжеском тереме и потом был уверен, что тот придет. Сам не услышит, слуги донесут до сведения, зовет не кто иной, а светлейший князь. Дожидаться ответа князь не стал, на быстрый приход гостя он не рассчитывал, а меж тем отошел от двери и принялся опять мерить свою светелку из угла в угол, теребя свой вислый ус.
Всеславу Брячеславовичу, князю полоцкому, правнуку крестителя Руси, Владимира Святославовича. Прозванного в народе Красным Солнышком, и праправнуку Святослава Игоревича, прозванному за свое умение вести войны Харобрым, недавно исполнился тридцать первый годок. Самый возраст для великих свершений, когда юная дурость уже испарилась, а старческая опаска не заполнила душу. Да вот беда, не водилось вокруг Полоцка ни лютых врагов, ни страшных чудовищ. Так, шалупонь всякая, которую Всеслав еще в юности бивал.
Ликом телом князь был статен. Не мощен, как легендарный Добрыня, дядька не меньше легендарного прадеда его, не худосочен, словно больная девушка, а статен, как и подобает вождю лично ведущему свои дружины в бой. Одет по-княжески, но ярко, со вкусом, но готовый в любую минуту бросить все, вскочить на коня и броситься в бой. Ибо брал пример в повадках не с отца своего, не с прадеда, а с прапрадеда, великого Святослава Хароброго, кой говорят был в толпе с дружинниками своими не отличим от них, и превыше всего в человеке не состояние его ставил, не чин ему дарованный, а храбрость и воинское умение. Ликом Всеслав был приятным, девкам нравился, только портила его немного повязка на голове, скрывающая родимое пятно. Но отталкивала эта тряпка только тех, кто первый раз видит князя, при длительном же знакомстве, к ней привыкали и в последствии уже не замечали ее.
- Звал княже? – в слегка приоткрывшуюся дверь, заглянула седая голова воеводы полоцкого.
- Заходи Елисей Милославович, - обрадовавшись визиту, прекратил разгуливать по светлице князь, и направился на встречу боярину, - звал, звал, скрывать не буду.
- А зачем? – воевода был сед, опытен и чин свой получил еще при деде нынешнего князя, при Изяславе Владимировиче, и мог себе позволить говорить с князем, коего в пеленках еще видел, просто, по-отечески.
- Собирай войско воевода, на войну идем, - по-детски простодушно улыбаясь, произнес Всеслав, пожимая воеводе руку в традиционном воинском приветствии, за предплечье.
- На какую такую войну? – опешил Воевода Елисей. – Всех мелких соседей вроде как уже приструнили, с ляхами да литовцами у нас вроде как мир, да и Киев нам не досаждает, кого ты бить княже хочешь?
- Торков.
- Кого? - глаза воеводы на лоб полезли.
- Говорю же, торков, - повторил Всеслав, - народ такой есть в степях, его бить и поцйдем.
- Кто такие торки я знаю, только с какого перепугу нам к ним идти, коль они на нас не нападают? Да и топать до них через Черниговские да Киевские земли, а оно на надо?
- Ярославичам надо, они мне вот грамотку прислали берестяную, зовут объединить усилия да вместе врезать по мордасам поганым степнякам, дабы не повадно на Русь войной и грабежом бегать было.
Воевода сразу ничего не сказал, огладил ус свой седой, почесал маковку, думу умную в голове своей гоняя, а уж потом и выдал ее.
- Прости меня княже за слова мои дерзкие, но не водился бы ты с этими Ярославовичами, не будет от сего дела добра. Тебе от этого похода какая выгода? Посчитай никакой, а вот им с избытком. Торков выгнать и самим с тех земель оброк получать.
- Ну воевода не скажи, а как же грабеж во время похода? У степняков золото, наверное, немного, но думаю дружины в наклад не останутся. А коль победим, а четырьмя войсками мы обязательно победим, еще и чести мне прибавиться и славы хорошего полководца.
- Верно говоришь, - кивнул Елисей, - я бы полностью тебя князь мой поддержал бы, если бы не компания, с которой ты в этот поход собираешься?
- Это чего ж так? Чем тебе мои дядья, сыны Ярослава Владимировича, прованного в народе Мудрым, не угодили?
- Кровь дурная, что у отца их, да и сыновьям видимо по роду передалась.
- Это чем же кровь то дурна? – изогнул в вопросе бровь Всеслав.
- Видать мало ты про деда своего двоюродного знаешь, коль не понимаешь, в чем дурнота крови их изобличается.
- А ты расскажи, чего я не знаю, возможно по младости лет, а не упрекайсразу.
- Дед твой двоюродный, Ярослав, сын Владимира Красно солнышко, прозванный льстецами Мудрым, когда осел в Новгороде решил папаньку своего с престола киевского сбросить, и не сколько ради власти над всей Русью, сколь полюдье платить родителю не желал. Жаден был преизрядно. А так как был весь в него, не нашел ничего умного, как пригласить в град северный свой норманн, дабы составили они костяк войска его. Новгородцы то народ больше торговый, до войн не сильно охочий, в поход на Киев не сильно рвались. Норманны же в отличие от славян воинственные, вскипающие по любому поводу, они спокойно по домам сидеть да горшки лепить не умеют, вот и начали в Новгороде куролесить. То, кого ножиком пырнут, то мечом кого огреют, а в один прекрасный день начали прям на улицах мощеных бревнами подолы бабам задирать. И ладно бы еще холопкам да простолюдинкам, нет, им боярского тела подавай. Да так бойко они это робили, через какое-то время, говорят, бабы вообще перестали на улицу выходить. Осерчали новгородцы, вышли на улицы с оружием да перебили норманн множество, да бы оставшимся неповадно было. Князь же такого своеволия не стерпел, гневом плевался, яростью потел в бане, да придумал месть страшную, за неповиновение горожан. Собрал всех зачинщиков у себя, пообещав прощение и казнил лютой смертушкой. Не зря в прабабках имел княгиню Ольгу, жену Игоря Старого.
- А что с княгиней не так? – поинтересовался Всеслав, он тоже был от этого корня.
- Княгиня Ольга, когда прослышала о смерти своего мужа от рук древлянских, долго печалилась, а тут сами жители Коростеня предложили ей замуж за их князя Малка идти. Та для отвода глаз согласилась, приняла послов от Малка, накормила, напоила, дарами одарила княжескими, спать уложила в специально построенных для этого ладьях, а утречком прямо в этих суденышках этих послов по ее приказу в ямы бросили и землей живых засыпали. Да и потом, при взятие самого Коростеня, собрала она глав всех родов древлянских на заключение мира, пир в честь этого закатила, а на пиру всех их и закололи, как скотов жертвенных. Ольга, хоть и христианка по вере своей была, но правила твердой рукой, любой древний князь обзавидуется.
- Ты погодь, ты дальше про Ярослава рассказывай, - охочий до продолжения, приказал князь.
- Да чего рассказывать то? Помер Владимир раньше, чем сын его Ярослав, тогда еще не носивший прозвища Мудрый, решился на него войной пойти. Помер тихо, в своей вотчине. Как помер? Не спрашивай, я тому не свидетель, ничего точно сказать не могу, да только сдается мне – такие правители, как Владимир своей смертью не помирают. Дальше Ярослав с братом своим Святополком престол киевский делили, тогда много чего было. И в братоубийствах друг дружку обвиняли, и за помощью к ляхам и литвинам бегали, да только Ярослав сильней оказался и теперь в Киеве он сидит.
- А чего его тогда Мудрым прозвали?
- Так он Правду Русскую придумал, - пожал плечами воевода.
- Так разве это мало?
- А ты ее читал княже? – спросил Елисей Милославович. – Там всей правды то блага новгородцам даруемые, за то, что они ему Киев взять помогли, да виры за убийства и грабеж определены, словно раньше мы без этого жили. Уши всего этого из новгородского бунта растут и токмо для этого сотворены.
- Ну, не скажи дядька воевода, он первый записал это письмом.
- И что? – удивился Елисей Милославович. – Это, по-твоему, выходит, что в письме не записано того и не было вовсе? Да вся мудрость предков наших во все века из уст в уста передавалась, а ее, по-твоему, и нету ни разу?
- Так теперь записанным, оно через века тоже пройдет и не изменится, люди Правду эту через много лет помнить будут.
- А вот это и плохо княже.
- От чего же? – теперь время пришло удивляться Всеславу Брячеславовичу.
- Года проходят, род людской меняется, события меняются, уклад жизни и тот меняется, и традиции под это меняются. Когда Правда из уст в уста передается, с каждым сказителем под время свое она изменяется, к ходу истории приспосабливается, а когда запишут ее, то изменяться она перестанет и будет точно такая же, как изначально была.
- И чего же в этом плохого?
- А вот сам посуди, в каком-нибудь Багдаде или в том же Царьграде, где жарко сильно и та же солонина с ветчиной хранятся мало, очень быстро становятся непригодными для еды, один умный человек возьмет да запишет, что свинью ни в коем случае есть, не стоит. И буде по-своему прав.
- Конечно, прав, - согласно кивнул князь полоцкий.
- И будет какой-нибудь тамошний боярин свинью не кушать и даже разводить запретит. Но потом приедет к нам на Русь, где жары их в помине нет, и солонина на ледниках вместе с ветчиной долго храниться, и захочет ее кушать, так как она у нас основное почитай мясо и угощение, а в записи того умного человека глянет, про запрет прочтет и от угощения откажется. А все почему? Все потому, что написанное на бересте со временем не изменяется и потом только топором можно будет ту бересту в клочья изрубить.
- Ну, это ты воевода загнул, - улыбнулся Всеслав, - люди же не дураки, понимают, что к чему, и что со временем все может измениться.
- Плохо ты княже людей, стало быть, знаешь. Люди они такие, записанному верят, больше, чем языку человеческому.
- Это почему же?
- Потому, что все написанное в книгах, а в книгах пишут только библейские сюжеты, заведомо истина богом людям данная, а человеческий рот и соврать может. Вот поэтому-то и будут неизменные правила, записанные на бумаге, не изменяясь, указывать потомкам нашим, как жить.
- Ладно, это все песнопения и завывания, - отмахнулся Всеслав, - вернемся к нашим свиньям. Чем же тебе Ярославичи не угодили?
- Я же говорю, кровь дурная, род у них такой, что добра не жди.
- Так я того же роду, буду. Ярослав Мудрый и мой дед Изяслав Владимирович чай родные братья как ни как. Так что не ерепенься Елисей Милославович, собирай дружину, будем в поход снаряжаться, дабы воинов моих немного богаче сделать, да и честь мою усилить. Не зря воины говорят: иду в поход себе за славой, князю за честью.
Стоят березки по краям дорожки, то в одиночку приветствуют путника, то целыми стайками, хороводами. Платьица беленькие, кокошники изумрудные, склоняют под ветром головушку березоньки в приветствие. Дубы старые спину перед путниками не гнут, сразу видно старческий норов и честолюбие, не деревья, великаны небесную твердь подпирающие. Ивы по берегам склонили к воде свои головушки, уже оплакивать начали и тех, кто полег, и тех кому еще предстоит лечь костьми в жестоки сечах будущего.
Едет князь Всеслав на войну. Давно едет, конь под седоком идет спокойно, голова его к груди во сне склоняется, но спина прямая, словно из бронзы вылитая. Сказывается опыт множество военных походов за спиной. Да мало их будет за пятнадцать лет правления Полоцкими землями?
- Княже, - будит его голос одного из гридней, - Всеслав Брячеславович!
- Чего шумишь дядя? – открывает очи, слега лишь задремавший князь, а увидев лицо орущего, добавляет: Ты кто такой-то?
- Не вели казнить князь Всеслав, - осаживает своего коня рядом с княжеским вой, - я десятник из войска киевского, меня к тебе наш князь Изяслав Ярославович послал.
- И чего хочет твой князь, Изяслав Ярославович от меня? Что передать велел?
- Предлагает он продолжить путешествие дальше в его и братьев его обществе. Дабы скоротать время походное умными разговорами по-свойски, так сказать меж родственников.
- Передай своему князю десятник, что мне и со своей дружиной в походе не плохо, - оглянувшись на гридней едущих вокруг, усмехнулся Всеслав.
- Просил Изяслав Ярославович тебе князь полоцкий передать, коль ты супротив предложения его будешь, что разговор до тебя важный у него имеется.
- Вот так бы сразу и сказал, - хохотнул Всеслав, направляя коня в сторону киевлян, - а то разговоры умные дабы время скоротать….
Ярославовичи путешествовали вместе, а не каждый со своей дружиной. Одеты братья были по-княжески, в пурпурные рубахи с золотым шитьем, золочеными же ремнями подпоясаны, на ногах сапоги кровавого цвета с вышивкой, чуть ли не на каждом пальце по перстню с дорогим камнем имеется. На боку в узорчатых ножнах сабли булатные, с рукоятками резными из рогов оленьих, да камнями драгоценными украшенные. По сравнению с ними, Всеслав в своей простой походной одежде и боевым мечом выглядел как тот десятник, коего они до него посылали.
- Здорово дядьки! – еще издали, не тушуясь перед обилием злата-серебра да каменьев драгоценных, прокричал, подъезжая Всеслав.
- И тебе здравия племянничек, - хохотнул в ответ самый младший из Ярославовичей, Всеволод.
- Ваш десятник мне на ушко нашептал, у вас разговор особливо важный имеется?
- А сама разговор он тебе не нашептал случаем?
- А надобно было? – прищурился Изяслав.
- Так нужно было у него самому спросить? – делано всплеснул руками полочанин. – Так еще не поздно, - сделал он вид, словно хочет повернуть обратно, - каленые клещи и содранная с потаенных мест кожа вмиг язык ему развяжут….
- Не спеши племяш, а то ты нам всех посыльных низведешь, с радостным донесением в Киев послать некого будет, - остановил его средний брат, Святослав.
- Хорошо, не буду, - без промедления отказался Всеслав от своей затеи, - но тогда мне придется из ваших уст слушать это.
Братья переглянулись, кивнули друг другу и Изяслав, видимо по праву старшинства, обратился к племяннику.
- Хочешь ли ты Всеслав увеличить свои силы и стать почти неуязвимым для врагов своих?
- А кто же этого не хочет?
- На все ли ты сможешь пойти ради этого?
Тут Всеслав задумался.
- Если честно признаться, то не знаю, - после недолгого раздумья проговорил он, - а на что нужно будет пойти? И что я получу взамен?
Перед внутренним взглядом полоцкого князя уже вырисовывались красочные картины недалекого будущего, где он один берет штурмом вражескую крепость всклянь набитую воинами, где он стоит в поле один супротив орды кочевников.
- И что это за сила такая у меня будет?
Братья снова переглянулись.
- А что бы ты хотел получить? – прищурившись спросил Изяслав.
- Ну, знамо, что, - ухмыльнулся нагло Всеслав, - мощь богатырскую, чтоб одной дланью своей тысячи врагов побивать смог.
- И все? – очи старшего из братьев, как, впрочем, и двух остальных, пристально следили за племянником.
- А чего еще? – удивился полочанин. – Разве что еще удачи, без нее на войне трудно, будь хоть ты самым сильным и умелым богатырем.
- Тю, - разрядил обстановку младший Всеволод, - как мало оказывается нужно нашему дорогому родственнику.
- Ага, - кивнул средний Святослав, - мы-то думали, он себе разве что не манны небесной попросит, а он всего лишь силу богатырскую попросил. Тут всего делов-то бычка на плечи положил и бегай с ним вокруг города, как дядька нашего деда, Добрыня Никитич, в юности делал. Бычок с каждым днем мяско набирает, тяжелее становиться, а у тебя силушки прибавляется.
- А что, можно больше себе хапнуть? – глазки Всеслава загорелись бесячьим огнем.
- Много чего, - тихо проговорил Изяслав, - почти все, но придется и цену не малую заплатить.
- Тогда рассказывайте дядьки, не томите, - вздохнул полоцкий князь, - а то спрашиваете в темную, ничего не говоря, а хотите, чтоб я на кота в мешке согласился, и ценой не интересовался.
Степь проминалась под ногами коней, мерно покачивались в седлах воины, не торопясь шли пешие дружины, Русь катилась четырьмя воинствами на кочевников, на Торков. Весело катилась, понимая заранее исход будущей сечи и всей войны. С песней....
Сидели два медведя,
на ветки зеляной,
Один сидел как следует, д
Другой качал ногой.
Раз, Два, горе не беда,
Шла вперед пехота, брала города.
Соловей, соловей, пташечка,
Птичка певчая радостно поет,
Раз поет, два поет, три поет,
Обернулася задом наперед....
- Есть человечек в Чернигове, - начал после длительной паузы Изяслав.
- Расстрига, - уточнил Всеволод.
- Гой, - подытожил Святослав.
- Человечек есть в Чернигове, грек, - не обращая внимания на изречения младших братьев, продолжил старший, - он в свое время книги разные еще в Константинополе переписывал. Говорит всю библиотеку Константина Богрянородного прочел.
- Не томи Изяслав Ярославович, - выдохнул от нетерпения Всеслав, - суть излагай, а не заслуги расстриги описывай.
- А ты племянничек не перебивай, - отмахнулся князь киевский, - я специально тебе глаголю про сего расстриженного дьякона, дабы ты умишком своим понял – знание наше проверенное, а не из большого пальца левой ноги высосанное.
- Ты суть излагай уже, - вздохнул разочаровано Всеслав.
- Суть состоит в следующем, - как ни в чем не бывало продолжил старший из Ярославичей, - есть некое тайное знание, почерпнутое в архивах главного собора Царьграда, знание которым могут помочь нам получить немыслимые силу и власть.
- И в чем же заключается сие могущество?
- В силе тьмы богатырей, неуязвимости для оружия врага, ты сможешь самолично выходить на поле боя против целой вражеской армии. И самое главное, ты получишь бессмертность!
- Странно… - как бы вслух подумал полочанин.
- Что странно?
- А чего же этот человечек ваш, из Чернигова, сам не стал таким могущественным?
Братья переглянулись, они явно не ждали такого вопроса. Вот она власть, лежит перед тобой на белом блюдечке с голубой каемочкой, бери пользуйся. А этот дурак вопросы какие-то задает….
- Есть небольшая загвоздка на пути к этой цели, которая для дьякона, хоть и расстриги оказалась непреодолимой, - после паузы проговорил Изяслав.
- Это какая?
- Что бы достичь сего могущества, - продолжил разговор Святослав, - нужно и цену не малую отдать….
- А вот отсюда поподробней прошу, - встрепенулся Всеслав.
- Нужно, - вмешался Всеволод, - всего-навсего продать душу.
- О, как! – расширились от услышанного глаза полочанина.
Три пары глаз были направлены на князя полоцкого, и следи за его реакцией на сказанное.
- Но ты же, не веришь в Бога Всеслав? Люди говорят о тебе так: он в бога не верит, и в церковь почти не ходит, а если и ходит, то только для видимости, на глазах у народа постоять.
Князь полоцкий не стал торопиться с ответом, сделал небольшую паузу, в которой продумал что отвечать, а уже потом и высказался.
- Я может в Бога и не верю, но вот точно сказать есть он или нет не могу, поэтому бессмертной душой жертвовать не особо хочу, вдруг все-таки пригодиться. Но я чувствую, потому как приходится из вас выжимать сведения, что не только это остановило того человечка и Чернигова. Есть же еще какие-то оговорки?
- Тебе этой мало?
- Я хочу знать все прежде, чем буду думать: а надо ли мне это?
- Есть, - кивнул младший из Ярославичей, и закрыв глаза проговорил по памяти цитату из свитка, которую запомнил при допросе растриженого греческого дьячка, - взявший могущество и власть таким способом не только лишиться своей бессмертной души, но и оставит навеки пищу человеческую, да не будет она нести ему сытость, а будет всю оставшуюся вечность свою алкать крови людской, и успокаиваемый ей будет только на небольшое время. В пылу голода же своего, будет он настолько беспамятен, что не почувствует разницу между рабом и матерью своей, пока не напьется крови убитого им.
- Ничего себе вы мне учесть предлагаете, - немного очумел от произнесенного Всеслав.
- Мы предлагаем тебе силу, власть и бессмертие!
- Безмозглой парией, сосущей кровь у ближнего своего?
- Власть и бессмертие! – словно бурсу, тоном батюшки в семинарии, сказал Изяслав.
- Но не такой же ценой?
- А что тебя сильно смущает в цене? – спросил Всеволод. – Плата за это твоей бессмертной душой? Так ты сам в Бога не веришь. Кровь родных и близких? Так зачем же пить их кровь, когда у тебя холопов полный терем, да и с полюдья и набегов ты в людях свою долю имеешь. Меньше будешь отправлять на продажу в Константинополь, вот и все.
- Так холопы же люди, зачем их за зря жизни лишать, и держать при себе на убой, словно баранов безмолвных?
- Так что тебе до холопов дела то? – удивился упертости полочанина Святослав, - чего ты за них радеешь, словно они вольные люди? Жизнь холопья такая, все господину своему отдавать. Ромеи говорят про таких: говорящий скот. Ты же на войне их рубишь не задумываясь, и тут тоже не думай, захотел крови испить – зарубил. Человеческая жизнь дешевая, ее даже покупать не нужно, напал на деревеньку, где народ оброк не платит, сгреб оттуда всех мужиков с бабами, вот тебе и запасы кровушки.
- На войне другое дело, - запротестовал Всеслав, - на войну всяк сам собирается и знает куда и на что идет, а тут не за что не про что раз, и жизни лишили. Не по-человечески это как-то. А в полон с деревень людей собирают тоже не для этого. Опять же одно дело его продать, казну державную пополнив или на землю свою посадить, дабы обрабатывал, и совсем другое дело держать для убийства, свою алчущую до крови натуру залить. Не дядьки, не нравиться мне эта идея….
-Подумай хорошо перед тем, как отказываться! Такого шанса у тебя больше не будет! – повысил голос Изяслав.
- Так я и не отказываюсь, но хочу обстоятельно, хорошенько подумать, - спокойно ответил племянник, - а тогда уже и скажу решился ли я на ваше предложение или нет. А сейчас не буду я вам дядьки мешать своим присутствием и отправлюсь к своей дружине. Сидя в седле, да рядом с людьми верными – думается всегда лучше.
Всеслав кивнул всем Ярославичам на прощание, развернул коня и направил его в сторону полоцких полков. Братья же переглянулись меж собой и не сговариваясь в один миг пожали плечами.
Торков они разбили, как и предполагалось весьма быстро и с маленькими потерями для себя, только вот Всеслав после последнего разговора с дядьями своими начал избегать их общества, придумывая для этого любые мыслимые и немыслимые предлоги. Даже на пир в честь победы не пошел, сказавшись раненым. Да и после этой быстрой войны Всеслав старался пореже видеться с Ярославичами, на письма отвечал, да в Киев сам не ездил.
Уважаемые читатели, если вам понравилась глава, вы можете поддержать автора, купив полностью книгу на ЛитРес, за сущие копейки (49.9 р).
Штрафстая Выдох первый
© Copyright: Кирилл Ликов, 2026
Свидетельство о публикации №226091801313
Свидетельство о публикации №226091801313
Рецензии