Веничка

Глава из повести "Я никогда не стану взрослым"


Пробуждение было похоже на медленное всплытие – сквозь плотный слой медуз, которые давили на глаза и отдавались в висках острыми молоточками. Оно наступило не сразу: веки словно не хотели разлепляться, глаза – вылезать на свет, а сознание норовило исчезнуть, причем, сразу и навсегда. Но утро уже гнуло свое, сон отлетел, оставив после себя мутную тяжесть, боль, встрепенутые удары сердца. Голова трещала вместе с желудком. Веничка привычно охнул и, опираясь рукой, сел на кровати. Одеваться, слава Богу, было не нужно. Веничка уже не помнил, когда спал раздевшись в последний раз. Поднявшись, он прошаркал к заваленному мусором столу и жадно испил из чайника. День начинался, как всегда.
Веничке было лет 45-50, в точности не знал никто, да это никого и не волновало. Дни катились неразличимой пеленой, складываясь в месяцы. Погоду и времена года Веничка различал чисто по профессиональной необходимости. Если шел снег, значит, наступила зима, а если дождь – лето. Когда-то, давным-давно, Веничка работал ученым. Занимался нелинейными процессами неизвестно чего неизвестно в чем. И зачем, тоже неизвестно. Он даже стал кандидатом наук, но в жизни это помогло мало. Когда от Венички ушла жена, он запил, да так, что не смог остановиться. Его увещевали, брали на поруки, ругали и призывали к выполнению гражданского долга, но все было тщетно. Потом его выгнали из института, и Веничка пропал.
Как он умудрился остаться жить в маленькой комнате в коммуналке, непостижимо. Видимо, Бог Веничку любил и берег, как мог. После нескольких лет мытарств и скитаний по подворотням, Веничка обрел Работу. Именно так – Работу с большой буквы. Она ему очень нравилась, и на то были две причины. Первая: на работу не надо было ездить и даже ходить. Она всегда была рядом. Второе: она была проста до чрезвычайности. Веничка работал дворником в собственном доме. За это ему прощали непрерывное пьянство и жалобы соседей на антисанитарию. Конечно, с ним пытались бороться, но это было все равно, что пытаться поймать рукой струйку мочи. Чем больше ловишь, тем больше пачкаешься, и все равно ничего не поймаешь.
Веничка все больше и больше приобретал качества природы – той самой, на которую он любовался во время своих трудовых вахт. Не подумайте, что он был туп и ничем не интересовался. Веничка вел замкнутый образ жизни, но не по причине недостатка ума – ему просто не хватало энтузиазма, чтобы участвовать в том, что люди называют «жизнью».
Посмотрев в замызганное окно, Веничка осторожно вышел в коридор. По всей видимости, уже был разгар дня, по крайней мере, квартира не подавала особых признаков жизни, только у соседа справа – пенсионера дяди Леши гудел телевизор.
Веничка добрался до туалета, поплескал водой в лицо. Набрав в рот воды, он вдруг увидел себя в зеркале и, поморщившись, отвернулся. Сил ни на что не было. Пора было идти на работу.
Работа ему нравилась тем, что позволяла не думать, - не в том смысле, что Веничка переставал вообще что-либо соображать. Мысли появлялись и текли сами собой, не привлекая к себе особого внимания. Они были простыми и естественными, такими же, как листья, которые Веничка подметал. Эти мысли не тревожили, а порой были даже интересны и глубоки.
Работа тоже текла естественным путем – простые действия, не требующие никаких умственных усилий. Веничка с трудом вспоминал свою ученую деятельность, казалось, это все происходило не с ним, а с каким-то другим человеком, которого он даже не знал. Жизнь подчинялась простому распорядку: проснулся, встал, пошел во двор, убрался, выпил, уснул. Складывалось такое ощущение, что ею (жизнью) кто-то руководит. Вот только что это за руководитель, и какой у него план, узнать не представлялось возможным. Самое главное, это знать даже и не хотелось – было так приятно подчиняться этой текучести, в этом была какая-то легкость и… простота.
Единственное, что Веничка не любил, так это вредные мысли – не те, которые плавно текли во время работы, а которые приходили потом, в одиночестве безделья. Они мучили, цепляли и царапали, и были похожи на крючки или булавки, которыми Веничка терзал свою истрепанную душу. Как и зачем он это делал, было непонятно. Видимо, и в этом воплощался какой-то неизвестный исполнителю план.
Мысли были разные, но в основном касались того, что Веничка должен был сделать и не сделал, чему он должен соответствовать и не соответствует. Вспоминались зачем-то неприятные сцены, например, как его, пьяного, выгоняют из магазина или забирают в милицию.
Обычно Веничка предпочитал пить один, но позавчера события пошли по другому сценарию. Возле магазина встретились Васька и Любка – пара местных бомжей, раздобывших неведомого где две бутылки бормотухи. Они позвали Веничку с собой и он, сам не зная, почему, согласился. Взяли еще три полторашки пива и отправились в ближайший сквер. Сначала было весело: Васька что-то бурно рассказывал, Любка кивала головой и вставляла свои замечания, а Веничка сидел, пил вино и даже не вникал в суть и содержание рассказа. Ему было просто хорошо сидеть вот так: на траве, откинувшись спиной к стволу тополя, глядя на жестикулирующего Ваську, солнышко, облака…
Потом, видимо, все было выпито, и друзья отправились на поиски новых впечатлений. Следующее, что помнил Веничка, были темная подворотня, в которой воняло мочой, и Любка, стоящая на коленях перед его расстегнутой ширинкой. Васьки поблизости не наблюдалось, так же, как и кого-либо другого. Веничку слегка покачивало, но он держался рукой за кирпичную стену. Держался он молодцом. Любка проделывала все необходимые манипуляции, за которыми Веничка наблюдал с известной долей отстраненности, - как будто ему показывали фильм неизвестно о ком. Веничка чувствовал Любкины губы, горячую волну, разливающуюся по телу, и, одновременно, ощущал, словно он находится где-то далеко-далеко от всего происходящего и наблюдает за всем откуда-то сверху.
Когда он вспоминал все на следующий день, от этой отстраненности не осталось и следа. Картины, всплывавшие в памяти, заставляли сжиматься тело, словно оно хотело спрятаться или исчезнуть. Невыносимость ситуации заключалась в том, что Веничке очень хотелось, чтобы этого всего не было, но при этом он ясно понимал, что было. И никак нельзя было это исправить или отменить. Почему эти воспоминания возвращались и не хотели уходить, отчего они сопровождались мучительными ощущениями, Веничка не знал. Казалось, он ничего не делал, чтобы это происходило, но тело – оно, несомненно, хотело от всего этого спрятаться. А спрятаться-то как раз было и некуда, и это оказывалось самым страшным. Днем от непереносимых чувств можно было заслониться работой, но вечером… Вечером Веничка остался со всем этим один на один. Денег на выпивку не было, сил идти куда-то искать что-либо тоже не было. Оставалось лежать на диване, свернувшись клубком, словно пытаясь запихнуть голову себе в живот, и слышать кусание мыслей.
«А-а-а, вот до чего ты докатился», - шептали мысли, - «Вот кто ты теперь – грязное животное, потерявшее всякий человеческий облик. Мерзкая скотина, и теперь об этом знают все».
Веничка содрогался от отвращения, его бросало то в жар, то в холод… Как бы он хотел исчезнуть. Исчезнуть совсем, так, будто он никогда не существовал. Стереть всё: слова, поступки, оставить только чистый белый лист…
И так продолжалось долго, много часов подряд. Потом он забылся.
Наступил следующий день, пришло утро, пробуждение сквозь густой слой облипающих медуз… Утро. День. Солнце. Молоточки стучат, острыми гвоздиками долбят виски, но не пробивают. Метла метет желтые листья, уводит прочь от стучащей боли. Глаза ломит, выламывает мозг изнутри. Сердце стучит порывами – побьет-побьет крылами и замрет, а потом опять.
Веничка радовался возможности грести мусор, слепленные дождем листочки. Ходил по двору, поднимал пустые коробки, пластиковые бутылки из-под разной жидкой всячины. Работа была спасением.
Вот из подворотни вышла кошка – серая в полоску, с лапками в белых носочках. Сразу было заметно, что ее не волнует ни кризис, ни похмелье, ни как она выглядит и что про нее думают соседи. Она деловито осмотрела двор, равнодушно скользнула взглядом по прыгающей вороне, замерла на мгновение и двинулась дальше. В прореху облаков блеснуло солнышко, Веничка повернулся, услышал звон трамвая на дальней улице, остро ощутил запах сырой земли и прелых листьев… Неожиданно сам для себя, он почувствовал… или ощутил… На него нахлынули переживания далекого детства – не как мысли-воспоминания, плоские картинки с подписями к ним. Волна ощущений, звуков и запахов возникла в мгновение ока и поглотила его: он превратился в маленького мальчика, который вышел во двор поиграть.
От неожиданности Веничка покачнулся и застонал – столько чувств обрушилось на его истерзанное тело… Он вспомнил маму, мамочку, как он ее называл… «Боже, как она меня любила», - подумал Веничка, – «столько любви, захлебнуться можно». Столько нежности, заботы… Маме всегда было некогда: она воспитывала Веничку одна. Она все время спешила, с одной работы на другую. А в перерывах еще нужно было забежать домой и приготовить обед или ужин. Веничка вдруг остро ощутил свою детскую тоску. Это чувство было похоже на дыру, в которую он завалился когда-то, - дыру бесконечного ожидания и надежды, осуществиться которым было не дано. Эта дыра выглядела как прямоугольная бетонная яма перед подвальным окошком, забранная сверху решеткой. Маленький Веничка лежал в этой яме и тосковал, разглядывая бегущие облака, ковыряя гвоздем в штукатурке стены. Из окна несло подвальной сыростью, плесенью и мышами. Этот запах был запахом тоски, беспросветной тоски безнадежного одиночества.
«Мама, мамочка», - шептал он, и слезы бежали по его высохшим щекам. Горячие капельки, они вытапливали боль, уносили ее, и сердце с облегчением успокаивалось и теплело… Столько любви Веничка не чувствовал давно. Он так привык к собственному отчуждению и равнодушию, что забыл, что это такое. Он вдруг увидел, что жив до сих пор только благодаря этой любви – оказывается, ее было так много, что годы беспробудного пьянства так и не смогли ее полностью уничтожить. Она до сих пор оживляла тело, толкала кровь по венам, двигала ногами и руками, открывала глаза и качала воздух через легкие… Неприметная труженица, в точности, как его мать, любовь выполняла свою работу с утра до вечера и с вечера до утра: утешала, когда было нужно, поднимала тело и вела, а потом укладывала на диван или груду сухих листьев. Показывала всю неприглядность злых и настойчивых мыслей – вовсе не для того, чтобы им верить, а чтобы показать, какое это все-таки вранье, эти глупые и злые мысли, на фоне любви. Но вранья накопилось столько, что оно заслонило собой все видимое и невидимое, и кричало, как гипнотизирующий оратор: «Есть только я! Смотри! Ты полон ужаса!». Любовь позволяла расти и выражаться всему, с терпением ожидая и показывая разницу. Теперь эту разницу Веничка видел совершенно ясно, хотя было трудно сказать, в чем именно она состояла. Он вдруг осознал, что похож на капризного малыша, потерявшего любимую игрушку. Все ищут ее, помогают, сочувствуют, но игрушка не находится, потому что она пропала навсегда. Бывает такое – что-то возникает, что-то исчезает. Потом появится что-то еще, но то, что исчезло, не возникнет уже никогда. Веничка вдруг услышал эту протяжную боль, которая жила в его теле многие годы – боль невыносимой утраты, боль расставания навсегда. Он удивился своему новому отношению к этой боли – впервые не хотелось от нее бежать, не хотелось прятаться. И протестовать тоже не хотелось. Он словно встретил в ней что-то родное и близкое – как будто маленький мальчик, которым он был давным-давно, нашел то, что искал. Нашел и растворился в этом.
Веничку накрыло с головой мягкое темное облако, и он, провалившись в него, продолжал падать и падать.
…
«Мужчина, что с вами?», - Веничка почувствовал, что его тормошат за плечо, - «Вам плохо?».  Он увидел лицо склонившейся над ним женщины, озабоченное лицо. «Мне хорошо», - разлепились губы в улыбке.
«А я иду, смотрю, вы лежите, думала, что случилось».
«Нет-нет, все в порядке, просто голова вдруг закружилась».
«Может быть, вызвать скорую?»
«Не надо, спасибо, мне уже лучше», - Веничка приподнявшись, сел и сделал успокаивающий жест рукой, - «Я вот еще немного посижу, приду в себя, и все будет хорошо. Не надо скорую, правда».
Женщина все не хотела уходить, не вполне уверенная в хорошем самочувствии Венички, но он улыбнулся ей еще раз и она немного успокоилась.
«У вас, наверное, с сердцем плохо?», - спросила она.
«Да», - улыбнулся опять Веничка, - «неважно у меня с сердцем. Глаза смотрят не туда, куда сердце указывает», - и он, не выдержав, рассмеялся…
То ли успокоенная его хорошим настроением, то ли еще от чего-то, но женщина в ответ заулыбалась и, махнув рукой, спросила: «Ну, тогда я пойду?».
«Да-да, конечно, идите, спасибо вам большое, вы мне очень помогли», - ответил Веничка, и впервые за много лет у него стало легко на душе.