Кармен, 1 глава

 Prosper M;rim;e 1 глава

Я всегда подозревал, что географические авторитеты не понимали, о чём говорят, когда определили место битвы при Мунде как Бастули-Поени, недалеко от современной Монды, примерно в двух лигах к северу от Марбельи.
Согласно моему собственному предположению, основанному на тексте анонимного автора «Испанской войны» и на некоторой информации, полученной из превосходной библиотеки герцога Оссуны, я полагал, что место памятной битвы, в которой Цезарь раз и навсегда сдался, противостоя героям Республики, следует искать в окрестностях Монтильи.
Оказавшись в Андалусии осенью 1830 года, я совершил довольно длительную поездку с целью прояснить некоторые сомнения, которые всё ещё меня терзали. Я надеюсь, что статья, которую я вскоре опубликую, развеет любые сомнения, которые могут ещё существовать в умах всех честных археологов. Но прежде чем моя диссертация окончательно разрешит географическую проблему, от решения которой зависит вся учёная Европа, я хотел бы рассказать небольшую историю. Она нисколько не повлияет на интересный вопрос о правильном местонахождении Монды.
Я нанял проводника и пару лошадей в Кордове и отправился в путь без багажа, за исключением нескольких рубашек и комментариев Цезаря. Однажды, блуждая по возвышенностям Каченской равнины, измученный усталостью, изнывая от жажды, опалённый палящим солнцем, я от всей души проклинал и Цезаря, и сыновей Помпея, и мой взгляд упал на некотором расстоянии от тропы, по которой я шёл, на небольшой участок зелёной травы, усеянной камышом и тростником. Это указывало на окрестности какого-то источника, и, действительно, по мере приближения я заметил, что то, что раньше выглядело как травяной покров, оказалось болотом, в которое впадал ручей, словно вытекавший из узкого ущелья между двумя высокими отрогами Сьерра-ди-Кабра, и исчезал.
Если я поеду вверх по этому ручью, подумал я, то, вероятно, найду более прохладную воду, меньше пиявок и лягушек и, возможно, немного тени среди камней.
У входа в ущелье мой конь заржал, и другой конь, невидимый мне, заржал в ответ. Не успев пройти и ста шагов, ущелье внезапно расширилось, и я увидел своего рода естественный амфитеатр, полностью затененный крутыми скалами, которые лежали вокруг него. Невозможно было представить себе более восхитительного места для остановки путешественника. У подножия отвесных скал ручей бурлил вверх и падал в небольшую котловину, выложенную песком, белым как снег. Пять или шесть великолепных вечнозеленых дубов, защищенных от ветра и охлаждаемых родником, росли у пруда и затеняли его своей густой листвой. А вокруг него плотный и блестящий дерн предлагал страннику постель получше, чем в любой гостинице в радиусе десяти лиг.
Честь обнаружения этого прекрасного места не принадлежала мне. Там уже отдыхал человек — несомненно, спал — еще до того, как я туда добрался. Разбуженный ржанием лошадей, он поднялся на ноги и перебрался к своему коню, который, воспользовавшись сном хозяина, сытно поел травы, растущей вокруг. Это был активный молодой человек среднего роста, но крепкого телосложения, с гордым и угрюмым выражением лица. Его цвет лица, который, возможно, когда-то был прекрасным, загорел на солнце до такой степени, что стал темнее волос. Один из его В одной руке он схватил конскую уздечку. В другой держал латунный мушкет.
Признаюсь, сначала мушкет и дикий взгляд человека, который его носил, несколько меня озадачили. Но я так много слышал о разбойниках, что, никогда их не видя, перестал верить в их существование. Более того, я видел, как многие честные крестьяне вооружались до зубов, прежде чем отправиться на рынок, поэтому вид огнестрельного оружия не давал мне оснований сомневаться в характере любого незнакомца. «А что же ему делать с моими рубашками и моим эльзевирским изданием «Комментариев» Цезаря?» Поэтому я дружески кивнул человеку с мушкетом и с улыбкой спросил, не потревожил ли я его сон. Не получив ответа, он осмотрел меня с головы до ног. Затем, как будто осмотра ему хватило, он так же внимательно посмотрел на моего проводника, который как раз подходил. Я увидел, как проводник побледнел и остановился с явным выражением тревоги на лице. «Неудачная встреча!» — подумал я про себя. Но благоразумие тут же подсказало мне не поддаваться никаким признакам беспокойства. Поэтому я спешился. Я велел проводнику снять уздечки с лошадей, опустился на колени у источника, помыл голову и руки, а затем сделал большой глоток, лежа на животе, как солдаты Гедеона.
Тем временем я наблюдал за незнакомцем и своим проводником. Последний, казалось, шел вперед неохотно. Но другой, похоже, не имел никаких злых намерений. Он отпустил лошадь, и мушкет, который он держал горизонтально, теперь упал на землю.
Не сочтя необходимым обидеться на такое пренебрежительное отношение, я растянулся во весь рост на траве и спокойно спросил владельца мушкета, есть ли у него при себе фонарик. В то же время я достал свой портсигар. Незнакомец, всё ещё не открывая рта, достал кремень и, не теряя времени, прикурил мне. Он явно становился спокойнее, потому что сел напротив меня, хотя всё ещё держал в руках своё оружие. Когда я закурил сигару, я выбрал лучшую из оставшихся и спросил его, курит ли он.

«Да, сеньор», — ответил он. Это были первые слова, которые я услышал от него, и я заметил, что он не произносит букву «с» по-андалузски, из чего я сделал вывод, что он путешественник, как и я, хотя, возможно, несколько менее археолог.

* Андалузцы придыхают «с» и произносят её как

мягкое «с» и «з», которые испанцы произносят как

английское «th». Андалузца всегда можно узнать по тому,
как он произносит «сеньор».

«Вам покажется, что это довольно хорошая сигара», — сказал я, протягивая настоящий гаванский наряд.

Он слегка склонил голову, прикурил свою сигару рядом с моей, поблагодарил меня еще одним кивком и начал курить с самым живым видом, полным удовольствия.

«Ах!» — воскликнул он, медленно выпуская первую затяжку дыма изо рта и ноздрей. «Как давно я не курил!»
В Испании дарение и принятие сигары устанавливает узы гостеприимства, подобные тем, которые в странах Востока основаны на совместном употреблении хлеба и соли. Мой друг оказался более разговорчивым, чем я надеялся. Однако, хотя он утверждал, что принадлежит к партии Монтилья, он, казалось, был очень плохо осведомлен о стране. Он не знал названия восхитительной долины, в которой мы сидели, не мог назвать мне названия ни одной из соседних деревень, а когда я спросил, не заметил ли он каких-либо разрушенных стен, широких черепичных канавок или резных камней поблизости, он признался, что никогда не обращал на это внимания. С другой стороны, он показал себя знатоком лошадей, нашел недостатки в моей лошади — что было несложно — и предоставил мне свою родословную, которая происходила из знаменитого конезавода в Кордове. Это было великолепное животное, действительно, настолько выносливое, по утверждению его владельца, что однажды оно преодолело тридцать лиг за один день, либо галопом, либо рысью. В середине своего рассказа незнакомец резко остановился, словно испуганный и сожалеющий о том, что так много сказал. «Дело в том, что я очень спешил в Кордову», — продолжил он, несколько смущенный. «Мне нужно было подать ходатайство судьям по поводу судебного иска». Говоря это, он посмотрел на моего проводника Антонио, который опустил глаза.
Весна и прохладная тень были так восхитительны, что я вспомнил о ломтиках превосходной ветчины, которые мои друзья из Монтильи положили в бумажник моего проводника. Я велел ему предъявить их и пригласил незнакомца разделить с нами наш импровизированный обед. Если он и не курил долгое время, то, безусловно, производил впечатление человека, постившегося как минимум сорок восемь часов. Он ел как голодный волк, и я подумал про себя, что мой внешний вид, должно быть, был поистине провиденциальным для бедняги. Тем временем мой проводник ел совсем немного, пил еще меньше и не произносил ни слова, хотя в начале нашего путешествия он показал себя непревзойденным болтуном. Он казался «С удовольствием!» — ответил я, садясь на лошадь. Проводник, державший мое стремя, снова многозначительно посмотрел на меня. Я пожал плечами, словно желая заверить его, что я совершенно спокоен, и мы двинулись в путь.
Загадочные жесты Антонио, его явное беспокойство, несколько слов, произнесенных незнакомцем, и, прежде всего, его поездка в тридцать лиг и далеко не правдоподобное объяснение, которое он нам дал, уже позволили мне составить мнение о личности моего попутчика. У меня не было ни малейшего сомнения, что я в компании контрабандиста, а возможно, и разбойника. Какая мне разница? Я достаточно хорошо знал испанский характер, чтобы быть совершенно уверенным, что мне нечего бояться человека, который ел и курил со мной. Само его присутствие защитит меня в случае любой нежелательной встречи. И кроме того, я был очень рад узнать, каков на самом деле разбойник. Таких представителей высшего общества не каждый день встретишь. И есть определенное очарование в том, чтобы оказаться в непосредственной близости от опасного существа, особенно когда это существо кажется тебе кротким и покладистым.
Я надеялся, что незнакомец постепенно войдет в доверительную атмосферу, и, несмотря на подмигивания моего проводника, я перевел разговор на тему разбойников. Едва ли нужно говорить, что я говорил о них с большим уважением. В то время в Андалусии жил знаменитый разбойник по имени Хосе-Мария, о подвигах которого говорили все. «А вдруг я еду вместе с Хосе-Марией!» — подумал я про себя. Я рассказал все известные мне истории о герое — все они, конечно, были ему на пользу, и громко выразил свое восхищение его великодушием и доблестью.

«Хосе-Мария — всего лишь негодяй», — серьезно сказал незнакомец.

«Он справедлив к себе или это излишняя скромность?» Я мысленно задался вопросом, ведь, внимательно разглядывая своего спутника, я в итоге сопоставил его внешность с описанием Хосе-Марии, которое я читал на табличках у ворот различных андалузских городов. «Да, это, должно быть, он — светлые волосы, голубые глаза, большой рот, хорошие зубы, маленькие руки, красивая рубашка, бархатный пиджак с серебряными пуговицами, белые кожаные гетры и гнедой конь. В этом нет никаких сомнений. Но его инкогнито следует уважать!» Мы добрались до кассы. Всё было именно так, как он мне описал. Другими словами,Это была самая жалкая дыра из всех, что я когда-либо видел. Одна большая комната служила кухней, столовой и спальней. В центре комнаты на плоском камне горел огонь, а дым выходил через дыру в крыше, вернее, висел облаком в нескольких футах над землей. Вдоль стен на полу были расстелены пять или шесть мульских попон. Это были кровати путешественников. В двадцати шагах от дома, вернее, от единственной описанной мной комнаты, стоял подобие сарая, который служил конюшней.
Единственными обитателями этого восхитительного жилища, видимыми в данный момент, были старуха и маленькая девочка лет десяти-двенадцати, обе черные как сажа и одетые в отвратительные лохмотья. «Вот единственный остаток древнего населения Боэтики», — сказал я себе. «О Цезарь! О Секст Помпей, если бы ты вернулся на эту землю, как бы ты был поражен!»

Когда старуха увидела моего попутчика, она воскликнула от удивления: «Ах! Сеньор Дон Хосе!» — воскликнула она.
Дон Хосе нахмурился и поднял руку с властным жестом, который тут же заставил старуху замолчать.
Я повернулся к своему проводнику и жестом, который никто больше не заметил, дал ему понять, что я знаю всё о человеке, в компании которого мне предстояло провести ночь. Наш ужин оказался лучше, чем я ожидал. На маленьком столике высотой всего в фут нам подали старого петуха, жареного с рисом и многочисленными перцами, затем ещё перцы в масле и, наконец, гаспачо — своего рода салат из перцев. К этим трём очень острым блюдам мы часто прибегали, чтобы отведать козью шкуру, наполненную вином Монтелла, которое показалось нам очень вкусным.
После ужина я заметил мандолину, висящую на стене — в Испании мандолины можно увидеть на каждом углу — и спросил маленькую девочку, которая нас обслуживала, умеет ли она на ней играть. «Нет, — ответила она. — Но Дон Хосе играет очень хорошо!»

«Окажите мне любезность и спойте что-нибудь, — сказал я ему, — я страстно люблю вашу национальную музыку».

«Я не могу отказать такому очаровательному джентльмену, который дарит мне такие превосходные сигары, — весело ответил Дон Хосе, и, заставив девочку дать ему мандолину, запел под аккомпанемент. Его голос, хоть и хриплый, был приятным, мелодия, которую он пел, была странной и печальной. Что касается слов, я не понял ни единого из них.

«Если я не ошибаюсь, — сказал я, — вы только что пели не испанскую мелодию. Это похоже на зорцикос, которые я слышал в провинциях*, и слова, должно быть, на баскском языке».
* Привилегированные провинции: Алава, Бискайя, Гипускоа и часть Наварры, где распространены особые фуэрос. В этих странах говорят на баскском языке.
«Да», — сказал Дон Хосе с мрачным видом. Он положил мандолину на пол и с необычайной печалью уставился на угасающий огонь. Его лицо, одновременно свирепое и благородное, напомнило мне, когда на него упал свет огня, Сатану Мильтона. Возможно, мой товарищ, как и он, размышлял о доме, который он лишился, об изгнании, которое он заслужил каким-то проступком. Я попытался возобновить разговор, но он был так поглощен меланхоличными мыслями, что не дал мне ответа.
Старуха уже ушла отдохнуть в угол комнаты, за рваный ковер, висящий на веревке. Маленькая девочка последовала за ней в это укромное место, священное для прекрасного пола. Затем мой проводник встал и предложил мне пойти с ним в конюшню. Но при этом Дон Хосе, словно вздрогнув, резко спросил, куда он идет.
«В конюшню», — ответил проводник.
Зачем? Лошадей накормили! Вы можете переночевать здесь.Сеньор вас отпустит».

«Боюсь, лошадь сеньора больна. Я бы хотел, чтобы сеньор её осмотрел. Возможно, он знает, что с ней делать».
Мне было совершенно ясно, что Антонио хотел поговорить со мной наедине.

Но я не хотел вызывать подозрения у дона Хосе, и, учитывая обстоятельства, я решил, что самым разумным поступком будет выглядеть абсолютно уверенным в себе.
Поэтому я сказал Антонио, что ничего не смыслю в лошадях и что мне ужасно хочется спать. Дон Хосе последовал за ним в конюшню и вскоре вернулся один. Он сказал мне, что с лошадью все в порядке, но мой проводник считает это животное таким сокровищем, что чистит его курткой, чтобы оно вспотело, и рассчитывает провести ночь, занимаясь этим приятным делом. Тем временем я разлегся на попоне для мулов, тщательно завернувшись в свой плащ, чтобы не прикасаться к нему. Дон Хосе, умоляя меня простить ему вольность, позволившую ему расположиться так близко ко мне, лег поперек двери, но только после того, как снова зарядил свой мушкет и аккуратно положил его под бумажник, который служил ему подушкой.

Я думал, что так устал, что смогу уснуть даже в таком жилище. Но через час меня разбудил неприятный зуд. Как только я понял его природу, я встал, убежденный, что мне гораздо лучше провести остаток ночи на свежем воздухе, чем под этой негостеприимной крышей. На цыпочках я дошел до двери, перешагнул через Дона Хосе, который спал праведным сном, и мне так повезло, что я вышел из здания, не разбудив его. Прямо у двери стояла широкая деревянная скамья. Я лег на нее и устроился, как мог, на остаток ночи. Я уже собирался закрыть глаза во второй раз, когда мне показалось, что я вижу тень человека, а затем тень лошади, двигавшиеся совершенно бесшумно, одна за другой. Я сел, и мне показалось, что я узнал Антонио. Удивленный, увидев его у конюшни в такой час, я встал и пошел к нему. Он первым меня увидел и остановился, чтобы подождать.

«Где он?» — тихо спросил Антонио.

«В конюшне. Он спит. Насекомые его не беспокоят. Но что ты собираешься делать с этой лошадью?» Тогда я заметил, что, чтобы заглушить все шумы, когда он выходил из сарая, Антонио тщательно заткнул копыта лошади лоскутами старого одеяла.

«Говори тише, ради Бога, — сказал Антонио. — Ты не знаешь, кто этот человек. Это Хосе Наварро, самый известный бандит в Андалусии. Я весь день подавал тебе знаки, а ты ничего не понял».

«Какая мне разница, бандит он или нет, — ответил я. — Он нас не грабил, и я готов поспорить, что и не хочет».

«Возможно. Но за его голову назначена награда в двести дукатов. Несколько улан дислоцированы в одном месте, в полутора лигах отсюда, и до рассвета я приведу с собой пару крепких парней. Я бы забрал его лошадь, но этот зверь такой свирепый, что никто, кроме Наварро, не может к нему приблизиться».

«Черт возьми!» — закричал я. «Какой вред причинил тебе этот бедняга, что ты хочешь на него доносить? И кроме того, ты уверен, что он тот разбойник, за которого ты его принимаешь?»

«Абсолютно уверен! Он только что зашел за мной в конюшню и сказал: „Похоже, ты меня знаешь. Если ты расскажешь этому доброму господину, кто я, я тебе голову прострелю!“ Оставайся здесь, сэр, держись рядом с ним. Тебе нечего бояться. Пока он знает, что ты здесь, он ничего не заподозрит».

Пока мы разговаривали, мы отошли так далеко от венты, что там уже не было слышно цокота копыт лошади. В мгновение ока Антонио сорвал с лошади тряпки, которыми был обмотан её копытца, и уже собирался забраться ей на спину. Тщетно я пытался его удержать молитвами и угрозами.

«Я всего лишь бедный человек, сеньор, — сказал он, — я не могу позволить себе потерять двести дукатов, особенно если я заработаю их, избавляя страну от таких паразитов. Но следи за собой! Если Наварро проснётся, он схватит свою мушкетёрскую винтовку, и тогда береги себя! Я зашёл слишком далеко, чтобы возвращаться. Сделай всё, что в твоих силах!»
Злодей уже сидел в седле, он резко пришпорил лошадь, и вскоре я потерял их обоих из виду в темноте.
Я был очень зол на своего проводника и ужасно встревожен. После недолгого раздумья я принял решение и вернулся в палатку. Дон Хосе всё ещё крепко спал, наверстывая, несомненно, упущенную часть усталости и бессонницы нескольких дней приключений. Мне пришлось грубо потрясти его, прежде чем я смог разбудить. Никогда не забуду его свирепый взгляд и то, как он бросился хватать свой мушкет, который я, на всякий случай, отодвинул на некоторое расстояние от его ложа.

«Сеньор, — сказал я, — прошу прощения за то, что потревожил вас. Но у меня к вам глупый вопрос. Вы бы обрадовались, если бы сюда вошли полдюжины улан?»
Он вскочил на ноги и грозным голосом потребовал:«Кто вам сказал?»
«Неважно, откуда пришло предупреждение, главное, чтобы оно было полезным».
«Ваш проводник предал меня — но он за это заплатит».

Сеньор! Я сожалею лишь об одном — что не могу отплатить вам за оказанные услуги!

«В награду за оказанные вам услуги, Дон Хосе, пообещайте мне, что вы никого не заподозрите и не будете мстить. Вот вам несколько сигар для поездки. Удачи вам!» И я протянул ему руку.
Он сжал её, не говоря ни слова, достал бумажник и мушкет, и, сказав несколько слов старушке на непонятном мне языке, выбежал в сарай. Через несколько минут я услышал, как он скачет в сельскую местность.
Что касается меня, я снова лёг на скамейку, но больше не заснул. Я мысленно задавался вопросом, правильно ли я поступил, спасая разбойника, а возможно, и убийцу, от виселицы, просто потому, что ел ветчину с рисом в его компании. Не предал ли я своего проводника, который поддерживал закон и порядок? Не подверг ли я его мести бандита? Но как же тогда законы гостеприимства?

«Просто дикий предрассудок», — сказал я себе. «Мне придётся ответить за все преступления, которые этот разбойник может совершить в будущем». Однако разве тот инстинкт совести, который сопротивляется любым доводам, действительно является предрассудком? Возможно, я не смог бы выйти из того деликатного положения, в котором оказался, без какого-либо угрызения совести. Я все еще метался из стороны в сторону, испытывая величайшую неуверенность в моральности своего поведения, когда увидел, как подъехало полдюжины всадников, а Антонио благоразумно отстал от них. Я вышел им навстречу и сказал, что разбойник сбежал более двух часов назад. Старуха, когда ее допрашивал сержант, признала, что знала Наварро, но сказала, что, живя одна, она никогда бы не осмелилась рисковать жизнью, донося на него. Она добавила, что, когда он приходил к ней домой, он обычно уходил посреди ночи. Меня же заставили ехать в место в нескольких лигах отсюда, где я показал свой паспорт и подписал заявление перед алькальдом. После этого мне разрешили возобновить археологические исследования. Антонио дулся на меня, подозревая, что... Это я помешал ему заработать эти двести дукатов.
Тем не менее, мы расстались добрыми друзьями в Кордове, где я дал ему такое же щедрое вознаграждение, какое позволяло состояние моих финансов.

ГЛАВА II

Я провел несколько дней в Кордове. Мне рассказали о некоей рукописи в библиотеке доминиканского монастыря, которая, вероятно, предоставит мне очень интересные сведения о древней Мунде. Добрые отцы оказали мне самый радушный прием. Днем я проводил время в их монастыре, а ночью гулял по городу. В Кордове, ближе к закату, на набережной, идущей вдоль правого берега Гвадалквивира, собирается множество бездельников. Прогуливающимся приходится вдыхать запах кожевенного завода, который до сих пор поддерживает древнюю славу этой местности в связи с обработкой кожи. Но в качестве компенсации они наслаждаются зрелищем, обладающим своим собственным очарованием. За несколько минут до звонка колокола «Ангелус» большая группа женщин собирается у реки, чуть ниже довольно высокой набережной. Ни один мужчина не осмелился бы присоединиться к их рядам. Считается, что в момент, когда звонит колокол «Ангелус», наступает темнота. Как только раздается последний удар, все женщины раздеваются и входят в воду. Затем раздаются смех, крики и странный грохот. Мужчины на верхней набережной наблюдают за купающимися, напрягая зрение и почти ничего не видя. И все же белые нечеткие очертания, различимые на фоне темно-синих вод ручья, будоражат поэтическое воображение, и обладатель немного фантазии нетрудно представить, что внизу купаются Диана и ее нимфы, в то время как сам он не рискует погибнуть, как Актеон.
Мне рассказывали, что однажды группа никчемных людей объединилась и подкупила звонаря в соборе, чтобы тот позвонил «Ангелус» примерно за двадцать минут до положенного часа. Хотя ещё был яркий дневной свет, нимфы Гвадалквивира ни секунды не колебались и, доверяя колоколу «Ангелус» гораздо больше, чем солнцу, спокойно отправлялись в свои бани — всегда самые простые — с чистой совестью. Меня тогда не было. В мои времена звонарь был неподкупен, сумерки были очень тусклыми, и никто, кроме кошки, не смог бы отличить самую старую рыжеволосую женщину от самой красивой продавщицы в Кордове.
Однажды вечером, когда уже стемнело, я, склонившись над парапетом набережной, курил, когда женщина поднялась по ступенькам, ведущим от реки, и села рядом со мной. В волосах у неё был большой букет жасмина — цветка, который ночью источает опьяняющий аромат. Она была одета просто, почти неряшливо, в чёрное, как и большинство проституток вечером. Женщины из богатых слоёв общества носят чёрное только днём, а вечером одеваются в стиле «а-ля францеза». Когда она подошла ко мне, женщина сбросила мантилью, покрывавшую её голову, на плечи, и «в тусклом свете звёзд» я понял, что она молода, невысокого роста, хорошо сложена и с очень большими глазами. Я тут же выбросил свою сигару. Она оценила этот знак вежливости, типично французский, и поспешила сообщить мне, что очень любит запах табака и даже сама курит, когда ей удаётся достать очень мягкие папелитос. Мне, к счастью, как раз попались такие, и я тут же предложил ей. Она снисходительно взяла одну и зажгла её от горящей нити, которую принёс нам ребёнок, получив за это медную монетку. Мы с прекрасной дамой так долго разговаривали, что в итоге остались почти одни на набережной. Я подумал, что, без всяких приличий, осмелюсь предложить ей сходить поесть мороженого в неверию*. После недолгого молчаливого возражения она согласилась. Но прежде чем окончательно согласиться, она захотела узнать, сколько сейчас времени. Я ударил в репетир, и это, кажется, ее очень удивило.

* Кафе, к которому примыкает склад льда, или, скорее, снега.
Вряд ли найдется деревня в Испании без своей неверии.

«Какие же у вас, иностранцы, умные изобретения! Из какой вы страны, сэр? Вы, несомненно, англичанин!»*
* Каждый путешественник в Испании, который не возит с собой образцы ситца и шелка, принимается за англичанина.На Востоке то же самое.
«Я француз и ваш преданный слуга. А вы, сеньора или сеньорита, вероятно, из Кордовы?» -«Нет». - «Во всяком случае, вы андалузка? Ваша мягкая манера говорить наводит меня на такую ;;мысль».
«Если вы так внимательно прислушиваетесь к акцентам людей, вы должны догадаться, кто я».
«Думаю, вы из страны Иисуса, в двух шагах от Рая».
Я узнала эту метафору, обозначающую Андалусию, от своего друга Франсиско Севильи, известного пикадора. -«Фу! Здесь говорят, что нам нет места в Раю!»

«Тогда, возможно, у вас мавританская кровь — или…» — я остановилась, не осмеливаясь добавить «еврейка».
«Ну же! Вы же видите, что я цыганка! Не хотите ли, чтобы я рассказала вам про «la baji»?* Вы никогда не слышали о Карменсите? Вот кто я!» Ужас. «Ну да будет так!» — подумал я. «На прошлой неделе я ужинал с разбойником. Сегодня пойду есть мороженое со слугой дьявола. Путешественник должен всё увидеть». У меня был ещё один мотив для того, чтобы продолжить её знакомство. Когда я закончил колледж — признаю это со стыдом — я потратил немало времени на изучение оккультных наук и даже не раз пытался изгнать силы тьмы. Хотя я давно избавился от своей страсти к таким исследованиям, я всё ещё испытывал определённое влечение и любопытство ко всем суевериям, и я был рад возможности узнать, насколько развилось магическое искусство среди цыган.
Разговаривая по пути, мы добрались до неверии и сели за маленький столик, освещённый свечой, защищённой стеклянным плафоном. Затем у меня появилось время неспешно полюбоваться своей цыганкой, в то время как несколько достойных людей, поедающих мороженое, с открытыми ртами смотрели на меня в такой веселой компании.
Я очень сомневаюсь, что сеньорита Кармен была чистокровной цыганкой. Во всяком случае, она была бесконечно красивее любой другой женщины ее расы, которую я когда-либо видел. Говорят в Испании, чтобы женщина была красива, она должна соответствовать тридцати условиям, или, если вам так больше нравится, вы должны уметь описать ее внешность десятью прилагательными, применимыми к трем частям ее тела.
Например, три вещи в ней должны быть черными: глаза, ресницы и брови. Три должны быть изящными: пальцы, губы, волосы и так далее. Остальное в этом списке см. у Брантома. Моя цыганка не могла претендовать на такое количество совершенств. Ее кожа, хотя и идеально гладкая, была почти медного оттенка. Ее глаза были расположены косо, но они были великолепны и велики. Ее губы, немного полные, но красиво очерченные, обнажали ряд зубов, белых, как только что очищенный миндаль. Ее волосы — возможно, немного грубоватые — были черными, с голубоватыми прядями, как воронье крыло, длинными и блестящими. Не утомляя читателей слишком подробным описанием, я лишь добавлю, что к каждому изъяну она добавляла какое-то преимущество, которое, возможно, было еще более очевидным на контрасте. В ее красоте было что-то странное и дикое. Ее лицо поражало с первого взгляда, но никто не мог его забыть. Особенно ее глаза обладали выражением смешанной чувственности и свирепости, которого я никогда не видел ни в одном другом человеческом взгляде. «Цыганский глаз, волчий глаз!» — это испанская поговорка, обозначающая внимательное наблюдение. Если у моих читателей нет времени отправиться в «Ботанический сад», чтобы изучить выражение волка, им стоит понаблюдать за обычной кошкой, когда она поджидает воробья. Поймите, я бы выглядел смешно, если бы предложил погадать в кафе. Поэтому я попросил у милой ведьмы разрешения пойти с ней домой. Она без труда согласилась, но хотела узнать, сколько сейчас времени, и попросила меня еще раз ударить репетиром.

«Он действительно золотой?» — спросила она, пристально глядя на него.
Когда мы снова отправились в путь, было уже совсем темно. Большинство магазинов были закрыты, а улицы почти пусты. Мы перешли мост через Гвадалквивир, и на дальнем конце пригорода остановились перед домом, который никак нельзя было назвать дворцовым. Дверь открыл ребенок, которому цыганка сказала несколько слов на неизвестном мне языке, который я впоследствии понял как цыганский, или chipe calli — цыганский диалект. Ребенок мгновенно исчез, оставив нас одних лишь довольно просторными людьми в комнате, обставленной небольшим столиком, двумя табуретами и комодом. Не могу не упомянуть кувшин с водой, кучу апельсинов и связку лука.
Как только мы остались одни, цыганка достала из комода колоду карт со следами постоянного использования, магнит, высушенного хамелеона и несколько других необходимых атрибутов своего искусства. Затем она велела мне скрестить левую руку серебряной монетой, и магические ритуалы должным образом начались. Нет необходимости описывать ее предсказания, а что касается стиля ее исполнения, то он доказал, что она неплохая колдунья.