Кармен, 2 глава

 Prosper M;rim;e

К несчастью, нас вскоре потревожили. Дверь внезапно распахнулась, и в комнату вошел мужчина, одетый по глаза в коричневый плащ, обращаясь к цыганке совсем не в мягких выражениях. Что он сказал, я не расслышал, но тон его голоса говорил о том, что он был в очень злобном настроении. Цыганка не выдала ни удивления, ни гнева по поводу его появления, но бросилась ему навстречу и с поразительной многословностью выпалила несколько предложений на таинственном языке, который она уже использовала в моем присутствии. Слово «пейлло», повторявшееся несколько раз, было единственным, которое я понял. Я знал, что цыгане используют его для обозначения всех мужчин не своей расы. Решив, что я являюсь предметом этой беседы, я был готов к довольно деликатному объяснению. Я уже положил руку на ножку одного из стульев и пытался понять, в какой именно момент лучше бросить её ему в голову, когда, грубо оттолкнув цыганку в сторону, мужчина двинулся ко мне. Затем, сделав шаг назад, он крикнул:
«Что, сэр! Это вы?»
Я посмотрел на него и узнал своего друга Дона Хосе. В тот момент мне стало немного жаль, что я спас его от виселицы.

«Что, это вы, мой добрый человек?» — воскликнул я с максимально лёгкой улыбкой. «Вы прервали эту молодую леди как раз тогда, когда она предсказывала мне очень интересные вещи!»

«Всё как всегда. Этому придёт конец!» — прошипел он сквозь зубы, бросив на неё свирепый взгляд.
Тем временем цыганка всё ещё говорила с ним на своём языке. Она становилась всё более возбуждённой. Её глаза стали свирепыми и налитыми кровью, лицо сжалось, она топнула ногой. Мне показалось, что она настойчиво уговаривала его сделать что-то, чего он не хотел. Что именно, как мне показалось, я прекрасно понимал по тому, как она постоянно водила своей маленькой ручкой взад и вперед под подбородком. Я склонялся к мысли, что она хочет кому-нибудь перерезать горло, и у меня были серьезные подозрения на этот счет.
Речь шла о моем горле. На весь поток красноречия Дон Хосе ответил лишь двумя-тремя короткими словами. На это цыганка бросила на него презрительный взгляд, затем, усевшись по-турецки в углу комнаты, достала апельсин, сорвала с него кожуру и начала есть.
Дон Хосе схватил меня за руку, открыл дверь и вывел на улицу. Мы прошли около двухсот шагов в глубочайшем молчании. Затем он протянул руку.

«Идите прямо, — сказал он, — и вы дойдете до моста».
В тот же миг он повернулся ко мне спиной и быстро удалился. Я вернулся в свою гостиницу, несколько подавленный и явно не в настроении. Хуже всего было то, что, раздевшись, я обнаружил, что моих часов нет.

Различные обстоятельства помешали мне на следующий день забрать рукопись или попросить Коррехидора организовать её поиски. Я закончил работу над доминиканской рукописью и отправился в Севилью. После нескольких месяцев скитаний по Андалусии я хотел вернуться в Мадрид, и с этой целью мне пришлось проехать через Кордову. Я не собирался там задерживаться, так как мне не понравился этот прекрасный город и дамы, купающиеся в Гвадалквивире. Тем не менее, мне предстояло навестить несколько мест и выполнить некоторые поручения, которые должны были задержать меня на несколько дней в старой столице мусульманских князей.

В тот самый момент, когда я появился в доминиканском монастыре, один из монахов, всегда проявлявший самый живой интерес к моим расспросам о месте битвы при Мунде, встретил меня с распростертыми объятиями, воскликнув:
«Слава Богу! Добро пожаловать! Мой дорогой друг. Мы все думали, что ты мертв, и я сам много раз читал молитвы за твою душу (и нисколько об этом не жалею!). Значит, тебя все-таки не убили? А то, что тебя ограбили, мы знаем!»

«Что вы имеете в виду?» — спросил я, несколько удивленный.

«Ах, ну вы знаете! Тот великолепный репетир, который вы использовали в библиотеке всякий раз, когда мы говорили, что пора идти в церковь. Что ж, его нашли, и вы его получите обратно».

— Да что там, — перебил я, несколько смущенный, — я потерял рассудок… — Этот негодяй заперт, и, поскольку он был известен тем, что мог застрелить любого христианина за песету, мы ужасно боялись, что он убил тебя. Я пойду с тобой на Коррехидор, и он вернет тебе твои прекрасные часы. И после этого ты не посмеешь сказать, что закон в Испании не работает как следует.

«Уверяю вас, — сказал я, — я бы предпочел потерять свои часы, чем давать показания в суде, чтобы повесить этого несчастного, и особенно потому, что… потому что…»
«О, вам не стоит волноваться! Ему конец; его могут повесить дважды. Но когда я говорю «повесить», я говорю «неправильно». Ваш вор — Идальго. Поэтому его должны задушить послезавтра, без исключения.* Так что, видите ли, одна кража более или менее не повлияет на его положение. Дай Бог, чтобы он ничего не делал, кроме как воровал! Но он совершил несколько убийств, одно ужаснее другого». * В 1830 году дворянство все еще пользовалось этой привилегией.

В наши дни, при конституционном режиме, простолюдины обрели такое же достоинство.
«Как его зовут?»
«В этой стране его знают только как Хосе Наварро, но у него есть и другое баскское имя, которое ни вы, ни я никогда не сможем произнести. Кстати, этого человека стоит увидеть, и вам, кто любит изучать особенности каждой страны, не следует упускать этот шанс понаблюдать, как негодяй прощается с этим миром в Испании. Он в тюрьме, и отец Мартинес отведет вас к нему».
Мой друг-доминиканец так настаивал на том, чтобы я увидел подготовку к этой «аккуратной казни через повешение», что я с трудом согласился. Я отправился к заключенному, предварительно подготовив себе...пачку сигар, которая, как я надеялся, могла бы заставить его простить мое вторжение.
Меня провели к Дону Хосе как раз в тот момент, когда он сидел за столом. Он поприветствовал меня довольно отстраненным кивком и вежливо поблагодарил за принесенный подарок. Пересчитав сигары в пачке, которую я положил ему в руку, он вынул несколько штук и вернул мне остальные, заметив, что больше они ему не понадобятся.
Я спросил, не смогу ли я, потратив немного денег или обратившись к своим друзьям, как-нибудь смягчить его участь. Сначала он пожал плечами, грустно улыбаясь. Вскоре, словно между прочим, он попросил меня отслужить мессу за упокой его души.
Затем он нервно добавил: «Не могли бы вы… не могли бы вы отслужить еще одну мессу за человека, который причинил вам зло?»
«Конечно, отслужу, мой дорогой», — ответил я. «Но, насколько мне известно, никто в этой стране меня не обидел».
Он взял мою руку и сжал её, выглядя очень серьёзным. После минутного молчания он снова заговорил.

«Могу ли я попросить вас об ещё одной услуге? Когда вы вернётесь в свою страну, возможно, вы проедете через Наварру. Во всяком случае, вы проедете через Витторию, которая находится совсем недалеко».
«Да, — сказал я, — я обязательно проеду через Витторию. Но я вполне могу объехать Пампелуну, и ради вас, я думаю, я был бы очень рад это сделать».

«Что ж, если вы поедете в Пампелуну, вы увидите там немало интересного. Это прекрасный город. Я подарю вам эту медаль», — он показал мне маленькую серебряную медаль, которую носил на шее. «Заверните это в бумагу», — он на мгновение замолчал, чтобы сдержать эмоции, — «и отнесите или отправьте это пожилой женщине, адрес которой я вам дам. Скажите ей, что я умер, но не говорите ей, как я умер».
Я пообещал выполнить его поручение. Я увидел его на следующий день и провел часть дня в его компании. Из его уст я узнал печальную историю и последующие инциденты..