Часть Первая И всё наичнается заново. Глава 6

Наверху

На следующее утро Ян проснулся рано — чего с ним практически не случалось в городе. Всё тело ныло, глаза щипало, будто он и не спал. Медленно поднимаясь, он прокручивал в голове события дня, и они скрипели, как проржавевшие шестерни. Казалось, всё в его жизни сыпалось, как и этот дом, что еле стоял, — того и гляди завалится, рассыпав по земле своё скудное убранство. Глубоко вздохнув и пообещав себе, что сегодня разберётся хотя бы с проводкой, он бросил взгляд на потолок, где расползались тёмные пятна, и вышел из спальни, тихонько притворив за собою скрипящую дверь.
Катерина ещё спала, укутавшись в одеяло, как в кокон. Будить он её не стал — понадеявшись, что хотя бы она сможет выспаться. Стараясь не шуметь, поковырялся в ящике, выудив скудный набор инструментов. Оглядел и в который раз посетовал: пользы от него столько же, сколько и от всей этой деревни для них с Катериной.
Забравшись на табурет, он оглядел сплетение чёрных проводов у плинтуса, проверил на стенах, даже из дома вышел и осмотрел, как они тянутся к высоковольтной линии. Ветви деревьев, голые и мокрые, качались на ветру, и провода, казалось, тоже вздрагивали, будто живые. Ян постоял, вдыхая холодный воздух, и вернулся в дом.
С недовольным видом уселся на табурет и уставился в окно — будто там, за мутным стеклом, таился ответ на мучивший его вопрос. Казалось, всему виной была старая проводка, замкнувшая там, где Ян не мог видеть, — и лишавшая людей хоть какого-нибудь огонька в темноте. Словно объяснений и не требовалось — просто старость и забытость этого места, где, как давеча выразилась Анна Сергеевна, «всё гниёт», — без объяснений и выводов.
Решив, что так ничего не выйдет, Ян поднялся и стал бродить по кухне, задрав глаза к потолку, будто пытаясь обнаружить то, что скрывалось от его взгляда. Он обходил стол, заглядывал в углы, трогал шершавые доски, прикладывал ладонь к стене — ледяной и влажной.
И пока он пытался справиться с упадком их нового дома, дверь в спальню со скрипом отворилась, и в проёме возникла фигура, обтянутая одеялом. Фигура пыталась продрать заспанные глаза и ничего не говорила — сна ещё не прошло, и она силилась вернуться в действительность, но пока выходило плохо.
— Слушай, Катерина, — сказал Ян, уперев руки в бока и приглядываясь к потолку, на котором тут и там виднелись тёмные пятна влаги. — Видишь, чернота расползлась? На неё старуха ещё пальцем тыкала — мол, крыша у вас течёт? Там же чердак. Видишь крючок торчит между досок? Туда и проводка тянется. Может, намокла где, от сырости? Не знаю уже. Везде посмотрел — всё как будто в порядке. А там... Может, крысы погрызли?
— На чердаке? — Катерина зябко передёрнула плечами. — Сдался крысам твой прогнивший чердак. Там, небось, ещё большая холодина, чем здесь. И жрать нечего. Хотя у нас внизу тоже нечего.
Ян обернулся к ней и поглядел так, будто извинялся за эти дни, — понятно было, что про крысиный голод супруга упомянула не просто так, а намекала, что в их промёрзшей халупе пусто уже третьи сутки. У самого Яна в животе глухо заурчало — он невольно приложил руку к животу, будто пытаясь унять его.
— Не надо меня попрекать каждую минуту, — раздражённо бросил он. — Я помню. Просто не спешу. Что прикажешь — в ботинки прыгать? Случилась бы острая нужда — так побежал бы; но ты спала, и я не стал ничего делать. У нас здесь света никакого, и это тоже трудность. Вот и решил начать с того, к чему проще дотянуться. И разве не прав?
— Да мне почём знать, прав ты или нет, — Катерина лениво пожала плечами и зевнула, плотнее стянув одеяло у горла. — Можешь вообще ничего не делать. И так неплохо живём.
— Не надо на меня ворчать, — Ян выставил вперёд ладонь, осаживая супругу и давая понять, что у него всё в руках и поучать не следует. — Я же обещал, что займусь, — вот и занялся. А ты всё недовольна...
— Конечно, недовольна! — вскинулась Катерина и злобно стрельнула в мужа глазами; одеяло на миг соскользнуло с её плеч, обнажив покрытые гусиной кожей руки, которые она тут же поспешила спрятать обратно. — Знаешь, а ведь говорили: не поминай покойника слезами долго, а то он в воде лежать будет? Ну так мы с тобой, Ильичёв, и есть те самые покойники, что в воде лежат! На отсыревшем диване, в пропахшем плесенью доме! Всё, как ты говорил: сидим в рассыпающейся могиле! И хоть бы что-то — что ты ещё сумел бы в порядок привести эту халупу, которая того и гляди завалится; но нет! Всё как было, так и осталось!
Яну не хотелось продолжать это никчёмное препирательство, вспыхнувшее на пустом месте, и он, поняв, что ни к чему хорошему оно не приведёт, поджал губы и пошёл за табуретом, оставив её слова без ответа. Та, впрочем, тоже не стремилась продолжать — юркнула обратно в спальню и через минуту вернулась в своей домашней толстовке и тёмных джинсах, порванных на коленке. Толстовка была поношенной и тонкой, и Катерина, войдя в холодные сени, тут же обхватила себя руками. Постояв в проёме с минуту, она опустила глаза и заявила, извиняясь за сказанное:
— Ты пойми, что я на тебя кричу не из-за скверного нрава, а по иной причине. Всё так быстро поменялось, и я хочу знать, что у нас дом не завалится во время порыва ветра и крыша над головой не окажется лежащей на нашем диване. И... этот холод, эта сырость, не знаю... этот страх в конце концов! Всё мне не по нутру. Я просто хочу изменений. Хочу сидеть в тепле и сухости, а не в промёрзшей коробке, которая вот-вот последнюю опору потеряет...
Ян с сожалением поглядел на супругу, и от прежнего дурного настроения не осталось следа. Кажется, он хотел извиниться, но, посчитав, что слова ничего не поправят, лишь произнёс:
— Я тебя понимаю и не обвиняю, даже если кто из нас был не прав. Ты или я... Не важно. Теперь стоило бы электричество в доме заиметь или решить вопрос несколько иначе. Я не знаю, Катя. Просто метаюсь, пытаюсь поправить то, что уже не поправить. Да только не буду сидеть. Пусть и провалится эта чёртова крыша. Я придумаю что-нибудь вместо неё. Ты же знаешь меня...
— Знаю, — кивнула Катерина, и на губах её расплылась еле заметная улыбка — признак того, что обида прошла. — Потому и напоминаю всё время.
— Ох, — протянул Ян, но без обиды в голосе, узнав в этой едкой девушке ту самую Катерину, которую не перепутал бы ни с кем. — Вот она, пожаловала. Пообещал — сделаю! Так, перестань болтать и отвлекать меня, а то снова до темноты провозимся. Давай, я на табурет вскочу, а ты меня за ноги придержишь? Пойдёт? А то боюсь упасть и голову себе поломать о местный гарнитур. Ну, придержишь? А то на что тебе муж без головы?
Катерина покачала головой, не теряя ухмылки с губ.
— Да-да. Не велика потеря для этого господина! Там и до того, знаешь ли, немного и лежало!
Продолжая улыбаться, что они помирились, Ян взобрался на шатающийся табурет и дождался, пока Катерина обхватит его ноги. После, пытаясь удержать равновесие, потянулся к потолку и подцепил двумя пальцами крючок, зажатый в досках. Тот вышел с таким напряжением, будто на чердак не заглядывали с самой постройки дома — так плотно он врос в дерево, так глубоко въелась в него ржавчина. Ухватившись за влажные доски, Ян подковырнул квадратную дверцу одной рукой, а второй придерживал снизу, чтобы та не сорвалась и не ударила его по голове. Кряхтя и бранясь, крикнул Катерине отойти и кое-как опустил дверцу. Собрался уж было спустить одну ногу на пол, как вдруг почувствовал, что сырые доски скользят по пальцам и удержать их не выйдет. Покачнувшись на табурете, закричал, сорвался вниз и упал на пол. Деревянная дверца, вся скрипя, будто испуская последнее дыхание, с грохотом распахнулась, раскидывая вокруг себя пыль, копившуюся на чердаке десятилетиями.
Катерина вскрикнула, но, быстро опомнившись, подскочила к супругу, вцепилась ему в руку и, сама не зная зачем, попыталась оттянуть от раскачивающейся дверцы. Ян цыкнул, отмахнулся и выдернул руку из её хватки. Дверца ещё раз качнулась, поскрипывая петлями, и замерла.
— Чуть последнего не лишился, — простонал Ян, поднимаясь на ноги.
— И я вместе с тобой, — отозвалась Катерина, поглядывая в мрачный проход, ведущий на чердак. — Ну открыли мы её, а дальше-то что? Как туда залезать? С табурета?
— Да какой табурет, — пробормотал Ян, заглядывая в чёрный квадрат, возникший на потолке, пытаясь понять, как там всё устроено. — Верёвка какая-то быть должна. Она лестницу спускает. Только я теперь не знаю, есть ли верёвка, да и сама лестница под вопросом... Хотя, подожди. Вон она.
Он поднял завалившийся табурет, взобрался на него и, пошарив рукой в темноте, нащупал верёвку. Вытянув её на свет, соскочил с табурета и изо всех сил дёрнул. В тот же миг из темноты с грохотом вывалилась лестница. Она была приделана двумя петлями к потолку — массивная, деревянная, — и чуть было не пришлась Яну по голове.
В кухне повисла тишина — звенящая после грохота, что молодые устроили с утра пораньше. Ян оглядел лестницу, проверяя её сохранность, пощупал рукой ступени, до которых достал, и, решив, что те ещё пригодны, начал карабкаться вверх. Ступени скрипели под его весом, и где-то на середине ему показалось, что вся конструкция сейчас рухнет. Добравшись до самого верха, он ухватился за край отсыревших досок, подтянулся и залез на чердак.
В нос сразу же ударил запах — затхлый, тяжёлый, смешанный с духом старости и с гнилостным привкусом, будто где-то здесь годами что-то разлагалось. Чердак был тёмный, низкий, и балки, поддерживавшие крышу, нависали над головой так низко, что приходилось пригибаться. Свет из квадратного прохода едва достигал дальних углов, и там покоилась застоявшаяся тьма — неподвижная, затаившаяся от внезапного вторжения. Повсюду лежал хлам: отсыревшие коробки, тряпки, наваленные бесформенными кучами, сломанная мебель, пожелтевшие от времени стопки бумаг. Всё это было покрыто серым слоем пыли, и казалось, что время здесь остановилось много лет назад. Это всеми забытое место походило на склеп — место для упокоения, где всё ещё жива память о давно минувшем, но уже почти превратившемся в прах.
Ян чихнул и утёр нос рукавом. Кажется, от увиденного он запамятовал, зачем поднялся. Ударил с раздражения одну из коробок — та опрокинулась, и на пол посыпались игрушки, некогда важные для чьего-то детского ума, а нынче совершенно забытые: покрытые слоем несмываемой грязи, комьями пыли, с выдранными конечностями и глазами, покорёженные и больше похожие на каких-то древних существ, чем на то, чем когда-то являлись.
Ян схватил одну из них — старого плюшевого медведя с грязной бурой шерстью, с оторванной лапой, откуда грязными комьями торчал синтепон. Покрутив в руках, решил, что от него нет уже никакого прока — как, впрочем, и от всего остального в этой могиле, — и отбросил в дальний угол, где медведь будто растворился. Рядом валялись поломанные машинки, покрытая коррозией металлическая юла, какие-то карточки со стёршимися буквами, выдранные руки кукол с торчащими вместо суставов шарнирами...
Ян присел на корточки, отодвинул коробку в сторону и обнаружил за ней стопку, плотно перетянутую влажной тесьмой. Попытался развязать узел, но ничего не выходило — тесьма давно поросла плесенью и только скользила под пальцами. Выругавшись себе под нос, оттянул её в сторону и выковырял то, что кто-то попытался сохранить, но, видно, как белка по осени, запамятовал, что засунул сюда.
В руках у него оказалась фотография — чёрно-белая, покрытая по краям тёмным налётом и изогнувшаяся от влаги. С фотографии на него смотрела старуха. Она сидела на деревянном стуле, каких нынче уже и не сыскать нигде, разве что в музее; одета была по-старинному — в чёрное платье с рюшками на рукавах и воротнике, подол которого уходил к самым её ступням; на голове был чепец, какие никто не водружал на голову последние лет сто.
Старуха сидела, сложив руки на коленях, и надменно глядела прямо перед собой, будто фотограф запечатлел угасание самой жизни, последние минуты тела, уже приготовленного к упокоению. В пустых глазах не было и искорки жизни; губы плотно сомкнуты и уже не выражали никаких чувств. Казалось, она сидела на этом стуле не как человек, встретивший старость, а для иной цели — дабы её образ красовался на надгробии, и будущие поколения, проходя мимо, гадали, какова была их прабабка, какой взгляд был у неё и как в старину наряжались — не в пример нынешним веяниям моды. Это был не портрет живого человека, а слепок с мертвеца — холодный, неподвижный, обращённый не к свидетелям, а куда-то в вечность, где нет ни тепла, ни света.
Ян держал фотографию, и ему показалось, что он касается не бумаги, а холодного надгробного камня. По спине пробежал холодок — будто старуха, запечатлённая на этом огрызке, стояла и дышала ему в затылок с того света. Он смотрел в эти пустые глаза, и ему казалось, что они смотрят на него — не как глаза живого человека, а как глаза того, кто давно уже там, по ту сторону, и кто не рад, что его потревожили.
Отбросив фотографию в сторону, Ян поковырялся в стопке и выудил ещё несколько — покрутил их, будто надеялся увидеть нечто знакомое, отчего в памяти всколыхнутся воспоминания из детства. Но там ничего не было: неизвестные ему люди, стоявшие посреди пашни с мотыгами на плечах; застолье, где все сидели с таким видом, будто хоронят кого-то, — и если бы не дама в центре стола с младенцем подле груди, Ян именно так и подумал бы; снова морщинистая старуха, только теперь другая, не та, что была на первой фотографии; груда сельских мужиков, что волокли на плечах гроб...
Ян замер, глядя на находку. Момент был запечатлён такой: по краям, на стульях, поставленных прямо на землю, сидели бабы да старухи, все в чёрных траурных нарядах. Лица у них были угрюмые — ни улыбки, ни слезинки, ни тени печали; только глухое, застывшее выражение людей, привыкших к смерти больше, чем к жизни. В центре несколько мужиков, на вид весьма неухоженных, с длинными космами и бородами, на плечах держащих сколоченный из неструганых досок гроб, который будто бы для демонстрации наклонили на бок. Внутри — старуха в чёрных одеяниях, с закрытыми глазами и руками, сложенными на груди. Вся высохшая, с кожей, натянувшейся на кости, как пергамент; с заострившимися чертами, ровно смерть уже давно держала её за подбородок, поворачивая лицо туда, куда хотела. Ни капельки жизни, одни только тени под глазами да запавшие щёки — и уже не предъявляющая претензий ни на стакан водки, ни на что-либо иное в этом мире.
Во всей этой картине было что-то такое, от чего Яну стало не по себе: будто он смотрит не на похороны, а на ритуал, смысла которого уже никто не помнит, — но который исполняют из века в век, ибо так полагается.
— Ян! — донёсся снизу голос Катерины и вырвал Ильичёва из размышлений. — Что там?
Он отбросил фотографию, оглядел чердак, пытаясь различить во тьме пучки проводки, но, так и не углядев, лишь вздохнул.
— Нет здесь ничего! — крикнул он в ответ. — Хлам только! Проводки нет!
— Как это — проводки нет? А где же она тогда?
— Понятия не имею! — огрызнулся он.
Ян отодвинул в сторону ещё одну вздувшуюся коробку и обнаружил, что за ней бесформенной кучей навалена одежда — старая, грязная, пропахшая гвоздикой и плесенью. Изъеденное молью пальто с меховым воротником, всё в пятнах женское платье в горошек, старомодная рубаха с вышивкой у воротника... Он пошарил в груде никому не нужного тряпья, будто среди него могло быть запрятано нечто важное, но, так ничего и не обнаружив, разочарованно вздохнул.
В груди поднялось раздражение — на себя, на этот мрачный чердак, на то, что мысли разбегаются, как тараканы, стоит только чуть отвлечься. Но вместо того чтобы сосредоточиться, он продолжал стоять на коленях, рыская взглядом по тёмным углам, по нагромождению коробок и кучам тряпья; и только когда Катерина снова его окликнула, спохватился.
— Ты там уснул? — позвала она.
— Иду, — бросил Ян, но уходить не собирался. Он пополз к дальней стене, провёл рукой по плинтусу — пальцы наткнулись на шершавое дерево, покрытое слоем пыли. После поднял глаза к балкам, под которыми, как ему казалось, должна была идти проводка. Так и было: чёрные провода тянулись вдоль самой балки, скрытые тенью. Ян потянулся к переплетению, ухватил пальцами — но провода не поддались. Он дёрнул сильнее — ничего. Натянуты они были так туго, будто на другом конце кто-то держал их и не отпускал. Он попробовал ещё раз, потом ещё...
Неожиданно сзади послышался скрип. Ян вздрогнул и обернулся, думая, что вот сейчас увидит перед собой ту старуху с фотографии — в чёрном платье и с пустыми глазами, которые будут висеть в полутьме и сверлить непрошеного гостя. Но старухи там не оказалось; в проёме появилась голова Катерины, лицо которой в неверном свете казалось серым, как этот чердак.
— Ничего себе, — заявила она, озираясь. — Сколько всего. Можем хоть музей открывать.
— Ага, музей хлама, — фыркнул Ян и пополз к проёму. Голова Катерины скрылась, и он, спустив ноги, начал спускаться. — Нет там ничего путного. Игрушки какие-то, фотографии... Но это не бабкины даже — им на вид лет сто, не меньше. Люди на них разодетые какие-то, как из экранизации романов Кудашова.
— Ну так, девятнадцатый век получается, — догадалась Катерина. — Да только хранить-то это зачем?
— Ты у меня спрашиваешь? — проворчал Ян, спрыгнув на пол и принявшись отряхивать пыль с одежды, которая тут же поднялась серым облаком. — Как эта Зверемова вчера заявляла, так и я тебе скажу: сходи вон на калму их местную, да там и спроси.
Катерина задумалась, закусив нижнюю губу. Наконец поглядела на мужа и спросила:
— А бабку свою там видел?
Ян в тот миг пытался оттереть с толстовки чёрную мазню от плесени, но когда прозвучал вопрос, бросил своё занятие и вопросительно взглянул на супругу, будто пытаясь понять, шутит та или нет.
— Какую ещё бабку... Она померла чёрт знает когда...
— Да что ты придираешься, — раздражённо ответила Катерина. — Не живую. Ты же говорил, что фотографии там наверху. А бабкины фотографии были?
— Наверное, — пожал плечами Ян и начал снимать толстовку, решив, что грязь уже не оттереть. — По крайней мере, я не видел. А может, и видел, но не узнал. Да я тебе говорю: там такой хлам древний, что бабки там точно не было. Она когда померла, ей было... лет восемьдесят примерно. А эти просто древние. Небось магниевый порошок ещё использовался тогда... Не знаю. Старуху какую-то в гробу волокли, и все с такими физиономиями, ровно не на похоронах заседают, а на мероприятии каком — будто некую обязанность выполняют, и лишь бы отсидеть да пойти своё гнилое сено на поле ворошить... Всё, не хочу вспоминать. Захочешь — сама залезь да погляди. Я туда за проводкой лазал, да только там всё равно ничего путного. Поглядел так, мельком, вроде целое всё. Видишь, вон, единственную приличную одёжку попортил...
Он протянул жене толстовку. Та приняла, покрутила в руках и вздохнула:
— Застирать надо. Только у меня нечем.
— Нечем так нечем, — бросил Ян, направляясь в спальню. — У нас здесь шкаф вон какой огроменный! Глядишь, осталось тряпьё какое. Ещё по детству помню, что там разное старьё оставалось — от деда, от соседа. Ещё от кого-нибудь. Отыщем что-нибудь. А наверху я больше ковыряться не буду, а то подцеплю ещё чего ненароком, буду потом кровью дохать, как дед этот местный...
Пока Ян ковырялся в шкафу, расшвыривая по полу вещи, Катерина стояла у него за спиной, заглядывая в тёмный проём и, возможно, пытаясь приглядеть что-нибудь и для себя.
— Знаешь ли, люди вообще странно устроены, — проговорила она. — Цепляются за всякое, будто в том есть смысл. Вот и тот хлам наверху — одежда, фотографии, — всё было чьей-то жизнью, от которой, видно, избавиться рука не поднялась. А теперь-то... Память уже и не стоит ничего. Нам-то что — собрал да вон, сжёг во дворе, ибо ценности уже никакой, и жизнь у нас иная. А бабка твоя... Может, боялась сжигать, почитая, что вместе с ним и сама исчезнет.
Ян вытащил из глубины потрёпанный вязаный свитер с длинным горлом. Оглядел его на предмет прорех и пятен, приложил к себе и показал Катерине. Свитер был когда-то бежевым, но давно уже потерял цвет — вылинял до серо-жёлтого. Шерсть на нём свалялась, и от него шёл тяжёлый запах — пыли, которой он пропитался за годы лежания в шкафу, и ещё чего-то машинного, маслянистого.
— Гляди, чего отыскал. Не стыдно даже надеть. А что до твоих размышлений — может, и так, мне почём знать? Я даже стараться не буду, чтобы идти и сжигать. Слишком много движений, а у меня без этого хлама дел невпроворот. Хочешь — сама и сжигай.
Он натянул свитер. Колючая шерсть тут же впилась в кожу — сотнями мелких иголок, от которых по спине и рукам побежала зудящая волна. Пахло от него так, что Ян невольно поморщился. Завернул колючий воротник, ибо тот натирал шею; закатал рукава — так же, как подворачивал всегда. Потом уселся на диван и уставился в стену, ровно не зная, что делать дальше. Катерина осталась стоять, подпирая плечом дверной косяк. Так они и молчали с минуту.
— Знаешь, что подумал, — начал Ян, вдруг осознав нечто весьма важное. — А коли что — так на чердаке этом можем спрятаться. Ну, здесь ведь окна и тут и там, углядим, коли заявится кто. И сразу на чердак залезем.
Катерина посмотрела на него с недоумением.
— Думаешь, придут? — тихо спросила она, нахмурившись.
— А кто их знает, — пробормотал он, не поднимая головы. — Может, придут, а может, и нет. Сама же говорила — мол, я паспорт где-то там показывал, база, поглядят... Я поначалу вроде бы унял чувства, а после того как ты напомнила — по новой... Не могу чувствовать себя в безопасности. Потому и говорю — на чердак залезем.
— Ага, залезем, — фыркнула Катерина, но в её усмешке не было ничего весёлого. — А то не догадаются, что мы на чердак залезли...
— Ну, мало ли. Там темно, плесенью разит — стоит только дверцу открыть. Да и кому в голову придёт там глядеть?
— Да что ты говоришь. Не полезут... Вот туда в первую очередь и полезут! А под полом — есть чего? И там тоже. Не дураки же там работают, Ян, в самом-то деле...
— Да и чёрт бы с ними. Пусть смотрят, — махнул он рукой. — Хотя ты права — коли уж рыскать начнут, так весь дом вверх дном перевернут. Тогда... тогда в лесу, вон, землянку выкопаю. Смотрел как-то про мужика одного, который рыл так же, но тот больше развлечения ради. А я чем хуже? Поищу в сарае — там, наверное, есть лопата или мотыга, или ещё что. Выкопаю землянку, подальше от дороги, печку соорудим, будем жить там как дикари. Туда точно никто не сунется. Разве подумает кто, что эти дураки могли яму выкопать и туда жить отправиться?
Он поглядел на Катерину, но в её глазах не увидел понимания: она стояла и с сочувствием глядела, будто бы принимая его дурной настрой, но всё же пытаясь переубедить.
— Ты уже с ума сходишь, — тихо проговорила она.
Впрочем, Ян и без неё понимал, что в голове всё пошло наперекосяк, как только они с коробками выскочили из своей квартиры. Вся эта деревня, этот полусгнивший дом, эти старики со своими причудами — ничего из этого не склоняло к трезвым размышлениям и понятным целям. Ему казалось, что даже если он и вправду сошёл с ума — то и пусть, ибо в этой глуши всё равно никто не заметит и только головами покачают, принимая за своего.
— Может, и схожу, — наконец выдавил он и отвёл глаза в сторону. — А может, и ты сошла, и мы вместе, обнявшись, стоим здесь, за гранью разумного, и всё по инерции пытаемся из себя строить тех, кем уже давно не являемся. Не знаю я. Теперь кажется, что важнее всего выжить, а не цепляться за нечто, именуемое умом. Подумаешь... Ум — это роскошь. Его беречь надо, когда всё спокойно. А у нас, ты сама видишь... Какое уж тут спокойствие...
— Да прекрати ты прибедняться, — вздохнула Катерина, присаживаясь рядом на диван. — Могло бы и лучше всё обернуться, но теперь-то что жаловаться? Приехали, ибо нужда случилась. А там что толку рассуждать об эфемерном... Главное, что дождь по голове не лупит, и хоть и худое, но всё же жилище. Могли бы и сразу землянку пойти рыть. Голыми руками. Так что держимся пока...
— Ага, держимся, — повторил он и устало кивнул. — Пока что.
Он встал и поглядел на щиток, который всё так же торчал под потолком и так же не подавал признаков жизни. Ян обвёл взглядом чёрную проводку, тянущуюся вдоль плинтуса, будто бы давеча мог что-то проглядеть и теперь тайна с наступлением утра могла открыться; но провода на вид выглядели целыми, запаха гари в спальне не стояло, и Ян подумал, что причина в ином — в том, чего он со своим городским мышлением понять не способен.
— Со светом надо что-то делать, — заявил он, будто давая сам себе наставление на грядущий день. — Дальше тянуть уж некуда. Хотя бы как-то...
— Надо, — кивнула Катерина и, поднявшись с дивана, встала рядом с мужем, словно свежий взгляд или некий жизненный опыт могли поправить ситуацию. Но, кажется, она тоже ничего не понимала.
— Я попозже у деда нашего соседского спрошу, — пробормотал он. — Может, он с высоты возраста чего посоветует. А коли нет — глядишь, и знает мужика какого рукастого, чтобы пришёл да проводку нам починил.
Ему в тот миг казалось, что сверху — прямо через эти трухлявые доски — всё ещё тянет гнилью и чем-то ещё, что он не мог точно обозначить. Будто бы там, на чердаке, и был источник всех проблем, и, распространяя метастазы некой смертельной болезни, заражал весь дом. Точно наверху, кроме наваленного хлама и чёрной плесени, разросшейся на стенах, было что-то ещё — то, что он никак не мог разглядеть, пощупать да и просто осознать, но чьё присутствие явно ощущал.
Наверное, было бы проще бросить эту гниющую хибару — разобрать по доскам, сжечь, чтобы осталось только пепелище. Потому что дом был как неизлечимо больной: уже не вернётся в чувства, не оживёт, не станет прежним. Он будет гнить и разваливаться, пока не рухнет сам, погребая под собой всё, что в нём ещё оставалось. Но тогда и жить им будет негде — никакого иного варианта больше не оставалось. У них нет ничего, кроме этих отсыревших стен, этой худой крыши, этих скрипучих половиц...
В спальне повисла тишина, нарушаемая лишь стуком дождя по стёклам. Катерина тоже молчала, и Ян был ей даже благодарен, что она позволяет ему остаться наедине с мыслями, не пытаясь ни переубедить, ни обнадёжить. Он всё глядел на потолок и думал, что там, наверху, покоится память о прошлом. Память, которая не хочет умирать — будто есть шанс, будто всё ещё кому-то важно. Память, что неумолимо гнила, отравляя ядом разложения всё живое в этих стенах, как неизлечимая хворь, у которой нет дороги к исцелению, а только путь по скудельным тропкам — к холоду, к сырости и, в конце концов, к совершенному забвению.