Я люблю тебя, Алина!

В офисе московской компании «РосИнвестСтрой» царил культ сладкого. Каждое утро холодильник в кухонной зоне напоминал витрину кондитерской: эклеры, «Наполеоны», «Коровки», шоколадные батончики и прочая сахарная благодать.

Алина, 26-летний бухгалтер с пышной грудью, мягким животом и вечно виноватым взглядом, чувствовала себя среди этого изобилия своей. Её организм требовал сахара. Самого настоящего, советского, с хрустом карамельной корочки.

Всё началось с одной «Коровки». Конфета валялась в ящике стола начальника отдела продаж Кости. Алина зашла подшить накладные, рука сама собой скользнула в стол. Конфета исчезла за щекой за секунду. Сердце колотилось, но — пронесло.

Через неделю пропал батончик с миндалём из сумочки Марины из кадров. Ещё через день — три трюфеля из коробки, подаренной клиентом генеральному. Алина сама не понимала, как это происходит. Её пухлые пальцы будто жили своей жизнью: шуршали фантиками в чужом столе, пока она, отвёрнувшись, делала вид, что ищет ведомость.

Ей было стыдно. Но каждый раз, когда хрустящая вафля или кусок молочного шоколада таяли на языке, накатывало странное облегчение. Словно она не воровала, а возвращала себе что-то жизненно важное.

Сотрудники забили тревогу. Провели собрание. Обвиняли курьеров, уборщицу и даже соседнюю фирму. На входе повесили камеру, но Алина прекрасно знала «слепые зоны». Она двигалась мягко, почти бесшумно, как большая ласковая кошка.

Однажды она украла чей-то контейнер с домашним «Наполеоном». Торт был жирным, сладким, неправильным. Она съела его в туалете, стоя в кабинке, размазывая крем по губам и плача от унижения и восторга одновременно.

В тот момент её осенило. Эти люди с их "успехом" и "карьерой" не замечали главного: они были пустыми. Алина же жила. Каждый украденный «Мишка на Севере» был маленькой победой над серостью и лицемерием. Она не просто воровала сладости — она пожирала их скучную жизнь.

Кульминация наступила в пятницу, когда замдиректора Светлана, известная любительница десертов, принесла свой знаменитый чизкейк. Положила в общий холодильник, строго-настрого запретив трогать до вечера.

Алина прождала ровно три минуты. Зайдя на кухню, она открыла холодильник, прижалась мягкой грудью к дверце, вытянула коробку… и вдруг замерла. Прямо на коробке лежала записка: «Вору, который ест за двоих: мы знаем, кто ты. Прекрати. Камеры в коридоре — не единственные».

Алина хмыкнула. Крупным почерком на обороте она вывела: «Докажите». Затем аккуратно съела чизкейк, выкинула коробку в мусорный бак на ;1 этаже, спустившись по лестнице, где камер не было вообще.

Она вернулась на своё место, облизнула сладкие губы, поправила блузку, которая натянулась на округлом животе, и с улыбкой принялась сверять авансовые отчёты.

Офис бурлил, следователь из ЧОПа разводил руками, а Алина чувствовала себя гением. Она стала легендой. Призраком с большим бюстом и безудержным аппетитом, которого невозможно поймать, потому что правда была слишком унизительной для её стройных коллег: их победила обычная толстушка, которая просто хотела немного сладкой жизни.

Личная жизнь у Алины действительно не клеилась. Двадцать шесть лет, ни свиданий, ни намёков. Парни из «РосИнвестСтроя» смотрели сквозь неё — на её худых коллег с плоскими животами и правильными скулами. Алина давно перестала надеяться. Её ночи принадлежали сериалам, её ласки — шоколаду.

Она воровала всё больше. Теперь уже не только конфеты, но и печенье, зефир, орешки в глазури.

Коллектив постепенно сходил с ума. Камеры переставили трижды. Установили даже детектор движения на кухне — Алина просто стала носить добычу в туалет. Она изучила офис как свои пять пальцев: знала, где скрипит половица, а где можно прижаться к стене так, что её не заметит ни одна камера. Её полнота стала её маскировкой. Кто заподозрит эту тихую, вечно краснеющую девушку, которая смотрит в монитор с таким видом, будто вот-вот заплачет?

***
Артём стоял в дверях переговорной, держа в руке остывший кофе из автомата. Он зашёл сюда просто пересидеть обеденный перерыв — подальше от гомона кухни, от чужих разговоров о диетах и повышениях. Переговорная была тёмной, с прикрытой жалюзи, и он уже собирался закрыть дверь, когда услышал шорох.

Сначала он подумал — мышь. Потом понял: это шуршит фольга.

Алина стояла к нему спиной, в углу у окна, прижавшись к стене так, что её не было видно ни из коридора, ни с кухни. Её полные плечи вздрагивали. Она разорвала золотую фольгу на первой трюфеле — той самой коробке, что клиент подарил генеральному ещё утром. Шоколад таял в её пальцах, она запихивала конфету в рот целиком, давясь и не жуя.

Артём замер.

Он мог сказать что-то. Мог кашлянуть. Мог, наконец, просто громко закрыть дверь — и она бы обернулась, с этим своим вечно виноватым лицом, с шоколадом на губах. Он почти увидел, как она краснеет, как лепечет оправдания, как слёзы наворачиваются на глаза.

Он ничего не сделал.

Он тихо отступил в коридор, прикрыл дверь и ушёл. Кофе в его руке так и остался остывать.

Весь день он поглядывал на Алину через проход между мониторами. Она сидела, сгорбившись над авансовыми отчётами, и выглядела как обычно — тихая, незаметная, чуть виноватая. Никто бы не догадался.

А в офисе тем временем продолжалась своя жизнь.

На кухне Марина из кадров шепталась с Леной из отдела маркетинга — обе косились на холодильник. Кто-то выдвинул ящик Кости и демонстративно проверил, на месте ли конфеты.

Никто никого не любил. Все всех подозревали.

Артём наблюдал за этим со стороны, и внутри него поднималось что-то похожее на брезгливость. Он не любил этот коллектив. Не любил их правильные улыбки, их вежливые подколы, их готовность утопить ближнего ради лишней строчки в приказе о премии. У него здесь было много врагов — тех, кого он когда-то обошёл на повышение, тех, кто ждал его ошибки, тех, кто уже написал на него пару докладных. Друзей не было ни одного.

И начальство он не любил. Генеральный, с его вечными «коллеги, мы одна семья», пил кровь по капле. Светлана, эта борцуха за здоровый образ жизни, стучала на всех, кто хоть раз опоздал. Зам по финансам, сухой и желчный, улыбался только когда кто-то получал выговор.

Артём представлял организацию как банку с пауками. Большую, стеклянную, с плотно закрученной крышкой. Они ползали друг по другу, кусали, жрали, делали вид, что это просто игра. И в этой банке кто-то должен был стать жертвой.

Он посмотрел на Алину. Она поправила блузку, которая натянулась на животе, и снова уткнулась в монитор.

«Если они раскусят толстуху, — подумал Артём, — они её сожрут. С потрохами. Прямо здесь, в переговорной, с чаем и печеньем. А потом переключатся на кого-то ещё».

Он перевёл взгляд на своё отражение в тёмном экране монитора. Худое лицо, усталые глаза, мятая рубашка. Он знал, как это работает. Сначала съедят её — самую слабую, самую заметную, самую удобную. Потом найдут следующего. И этим следующим вполне может стать он, Артём. Тот, кто держится особняком. Тот, у кого нет союзников. Тот, кто знает слишком много и слишком мало говорит.

Алина отвлекала внимание. Она была громоотводом. Пока все смотрят на неё, на него никто не смотрит.

Он откинулся на спинку стула и сделал вид, что читает отчёт.

Решение пришло само собой, спокойное и холодное, как вода в кулере.

Ничего не делать. Оставить всё как есть. Наблюдать.

Пусть ворует. Пусть они сходят с ума. Пусть тратят силы на поиски, на камеры, на доносы. Пусть этот маленький сахарный терроризм разъедает их изнутри, пока он, Артём, сидит в стороне и смотрит.

Он снова взглянул на Алину. Она подняла голову, словно почувствовав взгляд, и посмотрела в его сторону. На секунду их глаза встретились — её испуганные, его непроницаемые.

Артём первым отвёл взгляд. Спокойно, без спешки, как будто ничего не произошло.

Он вернулся к отчёту.

Вечером, когда офис опустел, Артём задержался у кулера. Алина выходила последней — с сумкой на плече, с этим своим вечно виноватым лицом, с крошкой шоколада в уголке губ, которую она не заметила.

Она прошла мимо, не поднимая глаз.

Артём проводил её взглядом до двери.

«Ешь, — подумал он. — Ешь, пока можешь. Пока они не поняли, что ты — не главная проблема. Что главная проблема — они сами».

Он выключил свет и вышел следом.

***
Артём не знал, что ему делать с этим знанием. Оно сидело в нём, как заноза, — острое, чужое, требующее хоть какого-то выхода. Рассказать кому-то он не мог: в этой банке с пауками любое слово превращалось в оружие. Забыть — тоже не получалось. Каждый раз, когда он видел Алину, сгорбленную над отчётами, с этим её вечно виноватым лицом, внутри что-то дёргалось.

И тогда он решил пошутить.

Идея пришла вечером, когда он сидел дома и бесцельно листал телефон. Шутка была глупая, почти детская. Но в ней было что-то, что ему нравилось: тайна. Маленькая, невинная, никому не вредящая тайна — в отличие от всего, что творилось в «РосИнвестСтрое».

Он написал на клочке бумаги: «Я люблю тебя, Алина!»

Почерк он изменил — нарочно корявый, неуклюжий, будто писал ребёнок или очень смущённый человек. Никакой подписи. Никаких намёков. Просто три слова.

Он нашёл в аптечке маленький пластиковый бутылёк от таблеток — пустой, с завинчивающейся крышкой. Свернул бумажку в тугую трубочку, просунул внутрь, закрыл. Получилась капсула. Тайник. Послание в бутылке, только вместо моря — кондитерская.

Утром по дороге на работу он зашёл в «Шоколадницу» и купил эклер — большой, с толстым слоем крема, покрытый глазурью. В машине, припарковавшись у офиса, он достал из бардачка перочинный ножик и аккуратно подрезал эклер снизу. Крем вылез, но Артём подцепил его пальцем и отправил в рот. Потом вложил бутылёк в полость, прижал отрезанный кусок обратно — глазурь и крем склеили его почти незаметно. Снизу, если не приглядываться, ничего не было видно. На ладони эклер лежал, как ни в чём не бывало.

Это было просто.

Он вошёл в офис раньше всех. На кухне было пусто и тихо, только гудел холодильник. Артём открыл дверцу, поставил эклер на среднюю полку — рядом с чьим-то греческим йогуртом и контейнером рисовых хлебцев. Закрыл. Вытер руки салфеткой.

Потом поднялся на свой этаж, сел за стол и стал ждать.

Он не знал, кто найдёт эклер. Может, Алина. А может, она не одна тут такая? Например, Марина из кадров вечно шарит по чужим полкам, да и Костя вполне может считать, что всё в холодильнике общее. Может, вообще никто его не возьмёт.

Артём открыл отчёт и сделал вид, что работает.

К девяти офис наполнился людьми. Загудели кофемашины, зашуршали пакеты с полезными завтраками. Артём слышал, как на кухне кто-то открыл холодильник, как что-то переставили. Сердце стукнуло чуть быстрее — он сам не ожидал, что будет так реагировать на собственную глупую шутку.

Прошёл час. Ничего.

Прошло два. Артём поймал себя на том, что смотрит на Алину слишком часто. Она сидела на своём месте, как всегда тихая, как всегда сгорбленная. Ничего не изменилось. Эклер, судя по всему, ещё стоял в холодильнике.

В обеденный перерыв Артём вышел на лестницу, чтобы не сидеть в душном офисе. Когда вернулся, Алины на месте не было. Её сумка лежала на стуле, монитор горел, кружка с остывшим чаем стояла нетронутой.

Он зашёл на кухню.

Алина стояла у окна, спиной ко всем, и ела. Не эклер — что-то другое, из бумажного пакета.

Артём замер в дверях.

Алина обернулась. Увидела его. И — впервые за всё время, что он её знал, — не отвела взгляд. Она смотрела на него странно, будто пыталась что-то понять. Будто искала ответ на вопрос, которого ещё не задала.

В её руке была смятая бумажка.

Артём почувствовал, как холодеет затылок. Шутка перестала быть шуткой в ту же секунду, как он увидел её лицо. Это было не удивление. Не испуг. Не радость. Что-то другое — глубокое, тихое, почти отчаянное. Как будто человек, который всю жизнь ел только объедки, вдруг получил тарелку горячего супа.

Она ничего не сказала. Он тоже.

Алина медленно положила бумажку в карман юбки, взяла свою чашку и вышла из кухни. Прошла мимо него так близко, что он почувствовал запах шоколада и ванили. Их глаза встретились ещё раз — на долю секунды.

Артём остался стоять у холодильника. Он смотрел на  крошки от эклера на столе, на своё отражение в тёмном стекле микроволновки.

«Что я наделал?» — подумал он.

***
Артём стал наблюдать.

Сначала это было почти неосознанно — он просто чаще поднимал голову от монитора, когда она проходила мимо. Провожал взглядом её мягкую, чуть раскачивающуюся походку. Отмечал, в какое время она идёт на кухню, сколько там остаётся, с каким лицом возвращается. Фиксировал, кто в этот момент был в коридоре, кто смотрел в сторону, кто мог бы заметить.

Никто не замечал.

Алина двигалась по офису, как вода сквозь пальцы. Она не пряталась — она просто была незаметной. Тихая, вечно краснеющая, с этой своей виноватой улыбкой. Идеальная маскировка. Идеальный вор.

Однажды вечером, оставшись один в офисе, Артём открыл соцсеть. Он не планировал искать её — просто листал ленту, убивая время перед уходом. Но пальцы сами набрали в поиске: «Алина», «РосИнвестСтрой», «бухгалтер». Профиль нашёлся на третьей странице выдачи. Аватарка — размытое селфи, сделанное, судя по всему, лет пять назад. Ник — «Alinka Sweet». Он хмыкнул.

Страница была почти пустой. Пара репостов, несколько фотографий еды — тортики, пирожные, шоколад. Никаких подруг, никаких отметок, никаких совместных снимков. Одиночество, аккуратно упакованное в розовую обёртку.

Артём листал дальше, чувствуя себя шпионом. И вдруг замер.

Запись трёхлетней давности. Плейлист. Она выложила список песен — «для грустного вечера». Артём знал эти песни. Все до одной. Он сам слушал их в наушниках, лёжа на диване в своей съёмной однушке, глядя в потолок и думая о том, что жизнь как-то не задалась.

Он открыл свой плейлист. Сравнил. Совпадение было почти полным — те же группы, те же альбомы, тот же порядок. Даже та самая песня, которую он никому никогда не показывал, потому что она казалась ему слишком личной, слишком откровенной. У неё она тоже была.

Артём закрыл ноутбук и долго сидел в темноте, глядя на огни ночной Москвы за окном.

Он не ожидал этого. Не ожидал, что за виноватым взглядом и вечно опущенными плечами скрывается человек, который слышит ту же музыку, что и он. Что под этой нелепой блузкой, натянутой на округлом животе, бьётся сердце, которое точно так же, как его собственное, замирает на определённых аккордах.

Он стал заходить на её страницу каждый вечер. Это стало ритуалом. Наливаешь чай, садишься, открываешь «Alinka Sweet» и смотришь, как она живёт.

Артём поймал себя на том, что улыбается.

«Сладкая террористка», — подумал он.

Название прилипло само собой. Он представлял её как агента под прикрытием — тихого, терпеливого, неуловимого. В его воображении она воровала не ради денег, не ради мести. Ради маленьких побед. Ради того, чтобы хоть на секунду почувствовать себя живой в этом стерильном, правильном, лицемерном мире.

И её не ловили.

Артём не понимал, как это возможно. Камеры, детекторы, доносы, собрания — всё мимо.

Это было мастерство.

Настоящее, отточенное, почти художественное мастерство.

***
Офис гудел как растревоженный улей. После того как у Светланы Петровны пропал уже третий сладкий рулет, а у Пети из продаж исчезла коробка итальянского печенья, привезённая из командировки, терпение коллектива лопнуло. Собрали экстренное совещание без гендиректора — тот был в отпуске.

— Это не человек, это зверь! — вопила Марина из кадров. — Он уже и из моего стола таскает! У меня там батончики лежали!

— Надо ставить мышеловки, — мрачно предложил Костя.

— Нельзя, это негуманно, — возразила Светлана из закупок, которая ненавидела всех, но делала вид, что добрая. — Я предлагаю другое. Краска.

Все замолчали.

— Краска, — повторила Светлана. — Берём самые дорогие конфеты — те, от вида которых наша воровка точно не устоит. Шприцем впрыскиваем внутрь яркую несмываемую краску. Лучше всего зелёную или синюю. Когда она их съест, у неё выпачкаются губы, язык, зубы, пальцы. Краска не смывается сутками. Мы устроим завтра проверку. И всё. Воровка будет раскрыта.

План показался гениальным. Купили трюфели ручной работы — по 800 рублей за штуку. Впрыснули в каждый ярко-синий краситель, который не оттирался даже спиртом. Положили конфеты в общем холодильнике на самом видном месте. Сотрудники с трудом сдерживали предвкушение.

Артём узнал об этом случайно. Он зашёл в курилку, а там Костя и Светлана из закупок уже обсуждали детали, не заметив его за дверью.

— …а потом посмотрим на эту морду, когда у неё вся харя будет синяя! — хохотал Костя.

— Тсс, главное, чтобы никто не проболтался, — шикнула Светлана.

Артём медленно выдохнул. У него внутри всё похолодело.

***
Медлить было нельзя.

В тот же день, вечером, Артём дождался, когда офис опустеет. Он видел, как Алина всё ещё сидит над своими отчётами — сгорбленная, уставшая, с этой своей вечной чашкой остывшего чая. Он знал, что она задержится.

Артём спустился вниз, на улицу и зашёл в круглосуточный магазин на углу. Купил коробку дорогих конфет — в бархатной упаковке с золотым тиснением. Продавщица посмотрела на него с понимающей улыбкой, будто знала, что он покупает не для себя.

Он вернулся к офису и встал у крыльца. Был сентябрь, уже темнело, фонари зажглись, как будто кто-то щёлкнул выключателем в небе. Артём прислонился к стене, держа коробку под мышкой, и стал ждать.

Она вышла через двадцать минут. Увидела его — и остановилась. На её лице отразилось сначала удивление, потом что-то похожее на испуг. Она явно не ожидала увидеть его здесь, у входа, в такое время.

— Артём? — пробормотала она. — Ты…

— Жду тебя, — сказал он спокойно.

— Меня?

Он шагнул к ней и протянул коробку.

— Это тебе.

Алина смотрела на конфеты так, будто ей протянули не коробку, а что-то живое, опасное, что-то, чего она не заслуживает. Она не взяла. Просто стояла и смотрела.

— В офисе ищут воровку, — сказал Артём, — И сегодня вечером в холодильнике лежали трюфели. С краской внутри. Синей. Несмываемой.

Алина побледнела. Руки у неё задрожали, и она спрятала их в карманы пальто.

— Я… я не понимаю, о чём ты, — прошептала она.

Она стояла перед ним — полная, растерянная, с этой своей вечной виной, которая теперь вылезла наружу и стояла между ними, как живой человек.

— Я всё выбросил, — сказал Артём. — Те конфеты. Заменил на обычное печенье. Никто ничего не узнает.

Она посмотрела на него — недоверчиво, как смотрят на человека, который говорит слишком хорошие вещи, чтобы они были правдой.

— Зачем? — спросила она.

Артём помолчал. Потом сказал:

— Потому что я представил, что будет, если они тебя поймают. Как они будут смеяться. Как будут тыкать пальцем. Как эта Светлана будет рассказывать всем, какая ты подлая, а Костя будет ржать, а Марина будет строчить докладную генеральному. И я понял, что не хочу этого.

Он сделал ещё один шаг. Теперь они стояли почти вплотную. Он чувствовал запах ванили и шоколада — тот самый, который уже стал для него знакомым.

— Я хочу, чтобы у этой воровки, — сказал он тихо, — срочно появился парень. Который сам будет обеспечивать её конфетами.

Алина замерла. Она смотрела на него так, будто впервые в жизни видела.

 — Я провожу тебя до дома, — продолжил он, — И в субботу мы пойдём в ресторан. Я знаю один, там подают лучший «Наполеон» в Москве. Тебе понравится.

Она наконец взяла коробку. Пальцы у неё всё ещё дрожали, но на губах появилась улыбка — робкая, неуверенная.

— А как же офис? — спросила она.

Артём усмехнулся.

— Я думал об этом, — сказал он. — Знаешь, что я понял? Эта банка с пауками... Они сожрут друг друга без нас. А мы… — он взял её за руку, — мы можем уйти. Главное — вместе.

Алина сжала его пальцы. Её ладонь была мягкой и тёплой.

— Я думаю, — сказал вдруг Артём, — что ты самая смелая, самая хитроумная и самая сладкая воровка, которую я когда-либо видел.

Они пошли по тротуару освещённого проспекта.