Як-3 - истребитель истребителей Полный текст

Пролог Бой

Светлой памяти отца, Петросяна Дмитрия Карповича, боевого летчика – истребителя Великой Отечественной войны и всех летчиков, защитивших Родину

"Я Як-истребитель
Мотор мой звенит
Небо - моя обитель
Но тот, который во мне сидит
Считает, что он – истребитель…"
(Владимир Семенович Высоцкий)

     23 августа 1944 года. Ясско-Кишиневская операция советских войск вступала в завершающую, самую яростную фазу. В этот день танковые и механизированные корпуса 46 армии должны были беспрепятственно форсировать водную преграду - реку Прут и замкнуть стальное кольцо окружения немецко-румынской группировки армий «Южная Украина». По данным разведки, ранним утром, около шести часов, ожидался массированный удар люфтваффе по переправам: на цель шли до двух полков бомбардировщиков - более семидесяти машин под мощным прикрытием истребителей.
     Истребительный полк усиленного состава 5-й Воздушной армии был поднят по тревоге. Три эскадрильи из тридцати шести тяжелых "Як-7Б" пошли на перехват бомбардировщиков, а эскадрилья из двенадцати новейших самолетов "Як-3" под командованием капитана Ермакова взлетела на пять минут раньше остальных. Их задачей было занять высоту пять тысяч метров и связать боем, отвлечь на себя вражеские «мессеры» и «фоккеры».
     Командиром первом звена боевого строя, которому предстояло первым соприкоснуться с противником, летел двадцатиоднолетний старший лейтенант Дмитрий Петросян. Еще две недели назад он был летчиком-инструктором Армавирской школы пилотов. В совершенстве владея "Як-7Б", он легко, всего за несколько вылетов, адаптировался к нюансам пилотирования "Як-3", который лишь месяц назад начал поступать на вооружение Красной Армии. Дмитрий горячо полюбил новую машину за простоту, отличную маневренность, безукоризненный обзор и молниеносную огневую мощь.
     Во фронтовом полку быстро поняли: этот «инструктор-тыловик» умеет воевать и уверенно чувствует себя в воздушной мясорубке. За десять дней на передовой его личный счет, открытый когда-то одиночным «Юнкерсом» над Кубанью, стремительно вырос - Дмитрий уже успел сбить три вражеских «Мессершмитта».
     Эскадрилья миновала Прут, и вот уже десять минут под крыльями простиралась территория противника. Дмитрий бросил быстрый контрольный взгляд на приборную панель: тумблер вооружения и радиостанция включены, сетка прицела освещена штатно, стрелки температуры масла и воды замерли в норме. Самолет был полностью исправен. Летчик тоже был готов к бою: в волнительном ожидании смертельной схватки он крепко сжимал ручку управления, нащупав пальцами единую боевую гашетку пушки и пулеметов.
     В наушниках шлемофона зазвучал уверенный, сквозь треск помех, голос комэска Ермакова:- «Тройки», внимание! Под нами немецкие бомбардировщики и две эскадрильи истребителей сопровождения. Первое звено - атака! Пошли, сынки! Второе и третье - за ними.
     Четыре истребителя первого звена после стремительного переворота синхронно перешли в пикирование. Перегрузки мгновенно возросли, вдавливая пилота в бронеспинку кресла. Дмитрий с усилием удерживал ручку управления от себя, выжав сектор газа до упора. Скорость росла лавинообразно: 450 километров в час... 500... 550... 600! Легкий «ястребок» шел послушно, скрадывая упругий набегающий поток. Дмитрий уже отчетливо видел десятки «Юнкерсов» и «Хейнкелей», шедших сомкнутым строем на высоте двух тысяч метров. Над ними, словно осы, кружили стаи «Мессершмиттов» и «Фокке-Вульфов».
     Заметив пикирующие Яки, немецкие истребители мгновенно приняли вызов и ринулись навстречу. Небо взорвалось. Завязалась жестокая, бешеная карусель вертикального воздушного боя.
     Петросян мгновенно вычленил из стремительно приближающейся лавины того немца, что шел на него лоб в лоб. Это был «Фокке-Вульф-190» - с ярким, вызывающе раскрашенным желтым капотом элитной эскадры люфтваффе. Как только враг замер в перекрестии прицела на дистанции двести пятьдесят метров, Дмитрий до упора вдавил боевую гашетку. Короткий, беспощадный залп пушки и пулеметов лег точно в капот и кабину. «Фоккер» мгновенно развалился на куски. В долю секунды Дмитрий успел заметить среди летящих обломков лишь черное облако взрыва и отлетевшую плоскость с тевтонским крестом.
     Менее чем в километре от земли он резко вывел свой "Як-3" из пике и мгновенным восходящим переворотом ушел от длинной трассы другого немца. Тут же в крутом вираже Дмитрий зашел в хвост оказавшемуся рядом «Мессершмитту» и в упор расстрелял его из всех стволов. «Мессер» вспыхнул, свалился в неуправляемый штопор и врезался в землю.
     Смахнув левой рукой со лба струйку пота, заливавшую глаза из-под шлемофона, Петросян перевел истребитель в набор высоты. Он крутил головой на триста шестьдесят градусов, оценивая обстановку и высматривая новую цель. Три самолета его звена собрались рядом, защищая своего командира.
     Внезапное появление «Яков», атаковавших со стороны солнца с главенствующей высоты, ошеломило немецких летчиков. Результат первой атаки оказался сокрушительным: с ходу было сбито пять вражеских истребителей, включая их ведущего. Имея численный перевес, противник полностью растерял тактическое преимущество. Спустя всего несколько минут жестокой схватки, потеряв еще несколько машин, уцелевшие немцы не выдержали. Бросив свои бомбардировщики на растерзание советских истребителей, они прижались к самой земле и начали спешно уходить в сторону от передовой.
     - Всем «Тройкам» - прекратить атаку! - послышался в рации бодрый голос капитана Ермакова. - Набираем пять тысяч и возвращаемся домой. Уступаем дорогу основным силам полка.
     Удар трех эскадрилий "Як-7Б" под командованием командира полка майора Морозова был страшен. Буквально за три-четыре минуты больше двадцати немецких бомбардировщиков вспыхнули, взрываясь и разваливаясь в воздухе прямо на пути к цели. Плотный строй «Юнкерсов» и «Хейнкелей», оставшийся без прикрытия своих истребителей, мгновенно рассыпался. Вражеские машины превратились в беззащитные мишени для скоростных «Як-3», которые после пикирования закладывали синхронный правый вираж, стремительно набирали высоту и волнами вновь заходили в атаку.
     За десять километров до переправы немцы дрогнули. Они начали беспорядочно разворачиваться назад, сбрасывая смертоносный груз на пустые поля, чтобы облегчить машины и уйти на максимальной скорости. Ответным огнем бортовых стрелков им удалось сбить три "Яка", но потери немецкой армады оказались катастрофическими: в этом грандиозном побоище советские летчики уничтожили более сорока бомбардировщиков.
     Полностью расстреляв боекомплект, полк прекратил погоню. Задача была выполнена безупречно: ни один немецкий самолет не прорвался к переправам через Прут.

Глава первая 
Из учлетов - в курсанты ВВС

    30 апреля 1939 года, около 9 часов, шестнадцатилетний Митя Тер – Петросян возвращался домой после утренней рыбалки. Улов был неудачным, разве что кот мог порадоваться нескольким пойманным мелким рыбешкам. Чтобы не петлять по уличным лабиринтам частного сектора, Митя вышел напрямую на Красную — центральную улицу Кропоткина. Выходной, впереди Первомай, можно побаловать себя и порцией мороженого. Вокруг буйствовала весна: город буквально утопал в цветущих яблонях и пышных кустах сирени.
     У кирпичного здания типографии газеты «За коммуну» стояла запыленная «полуторка» ГАЗ-АА. Пожилой водитель дядя Ваня, Митин сосед по коммуналке, как раз укладывал в кузов небольшие картонные коробки. Митя знал, что старик недавно перевелся на работу в только что открывшийся Кропоткинский аэроклуб.
     - Дядя Ваня, здравствуйте! Помочь? - окликнул его Митя.
     - А, Митяй! Уже с Кубани? Вижу, улов богатый, — добродушно рассмеялся сосед, заглянув в ведерко,
     - Кота своего обрадуешь. Сбегай-ка лучше в подвал типографии, там еще коробки остались. Тащи сюда.
     Все тридцать упаковок - Митя ради любопытства пересчитал их - они аккуратно уложили на дно и укрыли брезентом. Внутри находились первомайские праздничные листовки, которые планировали сбросить с самолета прямо над Кропоткиным и окрестными кубанскими станицами.
     - Вы сейчас в аэроклуб поедете? - загорелись глаза у парня, - возьмите меня с собой! Мне бы только посмотреть. Вы же обещали, дядя Ваня!
     Сосед прекрасно знал, что паренек мечтает о небе, поэтому лишь понимающе усмехнулся и призывно кивнул на пассажирское сиденье кабины.
     Митя бредил небом. Висевший при входе в школу плакат с лозунгом «Комсомолец – на самолет!» он воспринимал как обращение лично к себе. Запоем проглатывал любую книгу о полетах. Не раз перечитывал воспоминания Валерия Чкалова и членов его экипажа «Наш полет в Америку» о легендарном беспосадочном перелете через Северный полюс на самолете АНТ-25. Его настольной книгой стали «Записки штурмана» Александра Белякова, где подробно описывались все тонкости штурманского дела и перелетов. Митя даже не вернул её в библиотеку – честно выплатил стоимость, заявив об утере.
     Дома над его кроватью висели вырезки из журналов с фотографиями первых Героев Советского Союза. Полярные летчики Каманин, Водопьянов, Ляпидевский, Доронин, Молоков, Леваневский и Слепнёв, спасшие челюскинцев с затертого во льдах парохода, были его кумирами. А культовые кинокартины «Летчики» и «Мужество» знал наизусть и готов был смотреть снова и снова.
     Среднего роста, физически крепкий и выносливый, он серьезно увлекался бегом на длинные дистанции, показывая отличные результаты. Регулярно занимался гимнастикой. Митя смело брался за любое дело, преуспевал в школе - особенно по математике и физике, - и рос бесстрашным парнем, никогда не уступая в уличных драках.
     Пока ехали по улицам, Митя молчал. Он лишь нетерпеливо ерзал на сиденье, высовываясь по пояс в открытое окно, и время от времени вопросительно поглядывал на соседа.
     «Эх, как медленно! Так и день закончится - успею ли толком разглядеть аэродром?» - вертелось в голове. Парень совсем забыл, что утро только набирало обороты, и на окраине города, где они сейчас проезжали, жителей почти не было видно.
     Дорога резко пошла вверх. Маломощная «полуторка», сбавив ход до ползучего, все же вытянула на вершину холма, и перед горящим взором Мити открылось бескрайнее кубанское степное поле. Вот он - въезд в аэроклуб! Границы летного поля обозначались белыми флажками и столбиками-маркерами. Сама взлетно-посадочная полоса была широкой, ровной, хорошо укатанной колесами машин и авиационными шасси, а трава по ее краям была скошена под корень.
     Прямо на глазах у Мити на посадку заходил "У-2". Когда дядя Ваня остановил грузовик у большого брезентового ангара, биплан с яркими красными звездами на крыльях и хвосте, с белой цифрой «17» на фюзеляже уже коснулся земли. Самолет лихо развернулся неподалеку и замер рядом с точно такой же защитно-зеленой машиной. Рокот двигателя, кашлянув напоследок, стих.
     Митя, не спросив разрешения, подбежал к самолету, от капота которого еще струился горячий воздух, и вдохнул остатки бензиновой гари, неожиданного для него запаха касторки и горький, пыльный дух придорожной полыни.
     Он не расслышал, как его зовет дядя Ваня, и с восторгом смотрел на спрыгнувшего с крыла пилота. Каково же было его удивление, когда он разглядел летчика - молодую девушку лет двадцати пяти в темно-синем комбинезоне, перетянутом в талии широким ремнем с кожаным полетным планшетом. Плечевые обхваты подвесной системы парашюта слегка перекашивали ворот ее одежды. Она широко улыбнулась Мите и расстегнула верхнюю пуговицу. Подбежавший механик помог ей сбросить тяжелые лямки. Девушка сдернула с головы темно-коричневый шлем с крупными летными очками, и её светлые взмокшие волосы задорно растрепались. От нее веяло той же аэродромной романтикой, и Митя вдруг осознал: никакого другого аромата ему больше не нужно — именно этот самый «вкусный» на свете.
     - Это еще что за явление? - она доброжелательно оглядела Митю, - Ты как здесь оказался, парень?
      - Со мной он, Таня. Сосед мой, Митя, - ответил подошедший дядя Ваня, - Будущий летчик, мечтает о небе. Спит и видит, как поступит в аэроклуб. Вот, помог погрузить в типографии коробки с листовками. А ты, Митя, запоминай: если поступишь, твоим пилотом-инструктором вполне может стать Татьяна Николаевна Резцова, - и широко улыбнулся.
      - Значит, учлетом хочешь стать, Митя? - напускно строго произнесла Татьяна, внимательно разглядывая стройного красивого черноволосого юношу,
      - Хорошо, погоди, поговорю еще с тобой. Но сначала, Иван Михайлович, пройдемте к вашей машине, разберемся с листовками. Откройте коробку, гляну, что мне предстоит сбрасывать. Ну и кубанский зной сегодня! Я ведь сибирячка, никак не привыкну к вашему солнцу.
      Вдвоем они направились к «полуторке».
      Митя огляделся. Рядом с брезентовым ангаром виднелись каркасы еще двух дощатых сооружений для укрытия техники. Чуть в стороне располагалась заправочная площадка: бочки с бензином и касторовым маслом для моторов. Ближе к взлетной полосе стояли учебные классы-бараки и небольшой штабной саманный домик, побеленный известью. Над его железной крышей от слабого ветерка лениво полоскался тканевый конус ветроуказателя — «колдун», а рядом возвышалась вышка руководителя полетов.
     Все эти подробности Мите охотно объяснил механик, который остался у крыла в ожидании возвращения пилота.
     Парень с восхищением впитывал в себя панораму аэродрома. Самолеты, постройки, запахи — всё это он воспринимал как фундамент всей своей будущей жизни.
     Через некоторое время коробки при активном участии Мити были перенесены из кузова машины в брезентовый ангар и аккуратно уложены у входа, поближе к самолету: через час летчик Резцова с помощником должны были начать сброс поздравительных листовок над Кропоткиным и станицами Казанская и Кавказская.
     - Значит этот парнишка ваш сосед? - спросила Татьяна дядю Ваню, оглянувшись на Митю, который вновь крутился у ее самолета.
     - С матерью и старшим братом живут в соседней комнате, очень хорошая семья. Братья дружные, во всем помогают матери. Драчливые, правда, но по делу. В нашем дворе никаких происшествий по хулиганке – их заслуга. Митя толковый, мастеровитый и хорошо учится, физически очень крепкий. «Болеет» самолетами, все разговоры сводит к небу. Присмотрись к нему, Таня, ты же входишь в приемную комиссию, - и махнул рукой Мите, подзывая к себе.
     - А что, парень, слабо тебе подтянуться десять раз, - с чуть заметной усмешкой подзадорила Резцова, оглядев поджарую фигуру подошедшего Мити,      
     - Вот турник рядом, дерзай! - она заметила его мимолетное уныние, которое тут же сменилось решимостью. Митя глубоко вдохнул и с твердым намерением подошел к перекладине.
     Неожиданно для всех парень пружинисто подпрыгнул, перехватил гриф пальцами, завел левую руку за спину и начал уверенно подтягиваться на одной правой. Один раз, два... пять, семь! Значительно медленнее, после секундной паузы, пошли восьмой, девятый и, наконец, тяжелый десятый раз.
     - Удивил, Митя! Но я ведь не просила на одной руке, - Резцова смотрела на него с нескрываемым изумлением и одобрением.
     - Извините, не понял сразу, - улыбнулся он, легко спрыгивая на притоптанную землю,
     - На двух руках я и тридцать раз смогу, это неинтересно - так, для разминки. Мы во дворе с пацанами всегда только на одной состязаемся.
     Он вновь подпрыгнул, ухватился за перекладину обеими руками и, слегка раскачавшись, легко сделал четыре безупречных подъема с переворотом.
     - Ну, Митя, впечатлил! Молодец, физически ты к службе точно готов, - летчица уже с нескрываемым интересом разглядывала парня, - А чего же приуныл сначала, когда я тебе турник показала?
     - Да испугался, что на одной руке не выйдет. Сегодня утром только семь раз получилось. А сейчас - личный рекорд! Наверное, под вашим взглядом собрался.
     - Вдвойне молодец. Расскажи теперь, как твоя фамилия и где учишься?
     - В сорок пятой школе, восьмой класс заканчиваю. Без троек. В сентябре перейду в вечернюю, буду работать с братом на заводе «Спецэлеватормельмаш» в инструментальном цехе. Уже есть договоренность, меня примут. А фамилия моя - Тер-Петросян.
     Услышав фамилию, Татьяна внутренне напряглась. Как член приемной комиссии аэроклуба, она наизусть знала жесткие инструкции ОСОАВИАХИМа. Приставка «Тер-» в армянских фамилиях означала принадлежность к духовному сословию. В тридцать девятом году с такой анкетой путь в военную авиацию парню был закрыт наглухо - первый же инспектор из спецотдела отсеял бы его как классово чуждого.
     Татьяна внимательно, с сочувствием посмотрела на Митю. Перед ней стоял очевидный будущий летчик: умный, крепкий, безумно преданный небу парень, который только что выдал на турнике невероятный рекорд. Сзади к ним подошел дядя Ваня, переводя взгляд с серьезного лица летчицы на притихшего Митю.
     Резцова негромко, но твердо произнесла,
     - Вот что, Митя Тер-Петросян. Спортсмен ты отличный, и парень, видать, правильный. Но скажу тебе прямо, по-комсомольски. С этой приставкой в фамилии приемная комиссия твое заявление завернет, даже до медицинских тестов не допустит, - Татьяна внимательно, с сочувствием посмотрела на Митю.
     Сделав шаг поближе к парню, понизила голос,
     - Понимаешь, о чем я?
     Митя растерянно кивнул. Он знал историю своей семьи - знал про погибших в пятнадцатом году в Кагызмане дедушку с бабушкой, про отца, сына священника, который отказавшись от сана, работал механиком-наладчиком оборудования на маслозаводе и пропал без вести в поезде по пути из Кропоткина в Ереван четырнадцать лет назад. Мама поднимала их с братом Оганесом одна, и мальчишки с детства привыкли быть опорой в доме.
     - И что же делать, Татьяна Николаевна? - глухо спросил Митя, - Я без неба не смогу.
     - Выход один, - Татьяна оглянулась на ангар и еще тише произнесла,
     - Разговаривай с матерью и старшим братом. Брату сколько лет? Восемнадцать в конце года? Понятно, в военное училище, небось, собирается?  Поднимите документы на регистрацию брака отца с матерью, сходите на консультацию в паспортный стол. Потом всей семьей пишите заявление на имя начальника городского отдела милиции. Просите упростить фамилию, убрать «Тер-» как дореволюционный и религиозный пережиток. Пусть вся семья станет просто Петросянами. Советская власть такое решение только поприветствует. Процедура эта долгая, займет несколько месяцев, так что в этом году ты к нам не успеешь. Но документы очистишь. Справишься?
     Глаза Мити вспыхнули прежней решимостью. Он выпрямил спину и твердо ответил,
     - Справлюсь. Спасибо вам, Татьяна Николаевна. Я все сделаю.
     Вечером на семейном совете при участии соседа, Ивана Михайловича, мама, Анаида Соломоновна, и старший брат Оганес согласились с предложением Мити. Единодушно решили открыто, ничего не скрывая, хлопотать о смене фамилии в части исключения приставки «Тер» и получении новых документов.
     Собрав пакет необходимых бумаг, в начале июля они обратились с заявлением на имя начальника городской милиции, приложив безупречные характеристики с места работы матери и старшего брата, а также из Митиной школы.
     С августа по ноябрь от семьи Тер-Петросян требовали всё новые и новые подтверждения их благонадежности. Запрашивали то письменное мнение комсомольских организаций школы и завода, где трудился Оганес, то официальное письмо от профсоюза Кропоткинской городской больницы, где Анаида Соломоновна работала операционной медсестрой. Требовали справки с бывшего места работы отца, заключение участкового оперуполномоченного и выписки из домовой книги по месту жительства.
     Апофеозом проверок стало вынесение вопроса о смене фамилии комсомольцами Оганесом и Дмитрием на открытое заседание бюро городского комитета ВЛКСМ.
     Пока шла эта изнурительная бумажная карусель, Митя времени не терял. Он вовсю трудился учеником слесаря на заводе «Спецэлеватормельмаш», прилежно посещал вечернюю школу, а по выходным с рассвета до заката пропадал в аэроклубе. Парень брался за любую, самую грязную и тяжелую работу. Он укатывал летное поле после кубанских дождей специальными ручными катками, косил траву у полосы, начисто смывал мыльной водой следы масла и копоти с фюзеляжей учебных "У-2". Митя помогал курсантам укладывать парашюты, вместе с техниками закатывал авиатехнику в ангары и наваливался всем телом на хвост биплана, удерживая машину на земле во время яростной гонки двигателя и многое другое.
     В конце ноября 1939 года долгожданное положительное решение, наконец, пришло. Члены семьи получили новые паспорта, став отныне просто Петросянами.
     Первым делом Митя поспешил поделиться новостью с Татьяной Резцовой,
     - Очень хорошо, искренне рада за тебя, - с теплотой поддержала его инструктор,
     - Готовься, в конце февраля или начале марта следующего года будет дополнительный весенний набор. Твоему заявлению очень поможет комсомольская путевка или направление от завода, имей это в виду.
     В марте 1940 года Кропоткинский аэроклуб ОСОАВИАХИМа открыл свои двери для приёма новых курсантов весеннего набора. Благодаря отличным вступительным оценкам, негласной поддержке Татьяны Резцовой и заветной путевке от комитета комсомола завода «Спецэлеватормельмаш», Дмитрий Петросян - теперь уже официально под этой очищенной фамилией - был зачислен в списки учлетов первым номером летного отделения . Резцова, как и обещала, сразу включила парня в свою учебную группу.
     Целый год пролетел для него как один затяжной, головокружительный вираж. Днем Митя до седьмого пота трудился в инструментальном цехе завода, по вечерам штудировал навигацию и аэродинамику в классах, а каждые выходные с рассвета до заката проводил на летном поле. Хорошие знания физики и математики помогали парню глубоко, «на лету» осваивать сложную теорию полета.
     В начале апреля он перетерпел свой первый, заставляющий сердце замереть прыжок с парашютом с нижнего крыла "У-2". Воздушная стихия так увлекла его, что до момента окончания учебы Митя упрямо напросился в парашютное звено и совершил двадцать таких прыжков, став одним из самых надежных высотников клуба.
     К середине лета он научился и безупречно «чувствовать ручку» на безмоторных учебных планерах, совершив на них десятки самостоятельных полетов - парений.
     С этого же времени начались и регулярные вывозные полеты на учебном "У-2" с пилотом-инструктором Резцовой.
     И, наконец, наступил тот самый день. Погожим днем конца ноября сорокового года Татьяна Николаевна после очередного тренировочного круга мягко посадила самолет. Биплан замер на полосе, лениво похлопывая винтом. Вдруг Резцова неожиданно выбралась из передней кабины «утушки» на крыло, обернулась к сидящему сзади Мите и строго, без капли привычной теплоты скомандовала,
     - Ремни затянуть плотнее. Лети, Петросян, один!
     Митя беспрекословно выполнил команду. Тот первый самостоятельный полет, пронзительный свист ветра в расчалках, идеальную посадку на три точки, свой бешеный восторг и гордость оттого, что у него получилось, он запомнит на всю жизнь.
     К весне 1941 года Дмитрий Петросян окончил аэроклуб с отличием. Его летная книжка пестрела исключительно положительными отзывами инструкторов. Как раз в это время на Кубани, в соседнем Армавире, экстренно разворачивалась новая Военная авиационная школа пилотов. Красной Армии требовались сотни будущих истребителей, и военные комиссары прочесывали кубанские аэроклубы в поисках настоящих летных самородков. Блестящие показатели выпускника Петросяна, личная рекомендация Резцовой и безупречные характеристики с завода сделали свое дело. На призывной комиссии строгий майор в синей форме ВВС долго изучал чистую анкету Мити, затем перевел взгляд на его крепкую, поджарую фигуру и размашисто черкнул на личном деле: «Годен без ограничений. Направить в ВАШП г. Армавир».   
    В начале мая 1941 года восемнадцатилетний Митя Петросян, бережно сжимая в руке фанерный чемоданчик, шагнул через проходную Армавирской летной школы. На нем была новенькая, пахнущая сукном красноармейская форма, а впереди, всего через несколько коротких недель, его ждало суровое, грозовое небо Великой Отечественной войны.

Глава вторая
Школа пилотов – первые шаги, первые успехи

     В изнуряющий кубанский майский зной Армавирская военная авиационная школа пилотов организованно встретила несколько сотен выпускников аэроклубов, прибывших со всех концов страны. Заполонивших территорию новобранцев четко, без давки и толкотни распределили по учебным эскадрильям. Всех их разместили в лагере Бароновский — в огромных, вытянувшихся по краю летного поля армейских брезентовых палатках. Внутри на деревянных настилах ровными рядами стояли двухъярусные железные койки.
     Митя Петросян получил направление в одну из таких палаток. Когда он переступил порог, его обдало густым, сложным ароматом: пахло свежей стружкой от новых, еще не покрашенных полов и тумбочек, прогретым под нещадным солнцем брезентом и степным сеном, которым были туго набиты матрасы. Этот живой коктейль запахов не разделялся на части, а воспринялся им как единая, теплая волна, которая мягко толкнула в грудь и заставила на мгновение замереть.
     Митя аккуратно поставил фанерный чемоданчик на нижний ярус кровати и разгладил складки на новенькой гимнастерке. Жесткий воротничок непривычно тер шею, а латунные пропеллеры на голубых петлицах словно напоминали: прошлая гражданская жизнь осталась далеко за КПП.
     - Слышь, земляк, откуда такой чернявый? - раздался вдруг зычный голос.
     К Мите подходил коренастый, плечистый парень. Заходя, он так задел головой входной проем, что вся палатка ощутимо зашаталась. Казачья кубанка, которую он держал в руке, и весь его бесшабашный внешний вид выдавали в нем коренного кубанца. На широком скуластом лице задорно блестели серые глаза, а от всей его фигуры веяло абсолютной уверенностью.
     - Из Кропоткина я. Дмитрий Петросян,- Митя протянул руку.
     - А, почти соседи! Я Саня Оноприенко, из станицы Тбилисская, потомственный казак, - парень с силой сжал его ладонь, ощутив в ответ такое же крепкое мужское усилие.
     - В Армавирском кавалерийском отделении ОСОАВИАХИМа три года шашкой махал, коней объезжал. А тут клич: «Комсомолец — на самолет!». Ну, думаю, конь железный, крылатый — это ж еще круче! "У-2" я в своем аэроклубе за два месяца укротил. «Ишачка» дай только — я его, как дикого жеребца, в узду возьму!   
     - Извините, но самолет - это не жеребец, - раздался вдруг тихий, немного смущенный голос со второго яруса койки напротив.
     Там, поджав под себя ноги, сидел худой, бледный паренек. В руках он держал толстый блокнот, сплошь исписанный мелким почерком и математическими формулами.      Парень серьезно посмотрел на Саню,
     - Самолет — это торжество аэродинамики. Расчет пограничного слоя крыла, подъемная сила и крутящий момент. Если вы будете «брать его в узду» только силой, Александр, то на первом же вираже поймаете сваливание в штопор из-за срыва воздушного потока.
     - Опаньки, уже и профессура образовалась! - незлобливо рассмеялся Оноприенко, бросая свой вещмешок на соседнюю кровать,
     - Ты кто ж будешь, умник?
     - Владимир Степанов, из Ленинграда, - парень легко спрыгнул вниз и аккуратно поправил форму, которая висела на его худощавой фигуре чуть мешковато,
     - Окончил первый курс физмата и вечерний аэроклуб . Физику процесса надо понимать головой, а не уздой.
     - Ладно тебе, Володя, - с улыбкой вмешался Митя, одергивая принципиального ленинградца,
     - Но физика физикой, а ручку чувствовать надо крепкими, подготовленными пальцами. Я вот на заводе в инструментальном цехе работал перед аэроклубом. Там точность до микрона: чуть не дожал или пережал деталь - брак. Татьяна Николаевна Резцова, инструктор мой, всегда говорила, на всю жизнь запомнил: «Самолет — он живой. Его сильными, но чуткими руками слушать надо, а не хватать мертвой хваткой» .
     Саня прищурился, глядя на Митю уже с явным уважением,
     - Ишь ты, инструментальщик! А летаешь-то как? На три точки аккуратно сажаешь или «козлишь» по всей полосе? [
     - С отличием окончил, - спокойно ответил Митя,
     - Сорок часов налета. Петлю, ранверсман, бочку - всё крутил.
     Инструктор Резцова действительно благоволила к Петросяну, уделяя ему особое внимание как самому одаренному ученику. А восемнадцатилетний Митя, безоглядно влюбленный в нее первой мальчишеской любовью, готов был на всё ради одной её одобряющей улыбки. Устанавливая на учебных тренировках один негласный рекорд за другим, он научился выполнять фигуры высшего пилотажа так безукоризненно, как не умел никто из выпускников Кропоткинского аэроклуба.
     - Ого! - Володя взглянул на Митю с неподдельным, острым интересом,
     - На "У-2" бочку? Там же угловая скорость вращения из-за большого размаха и сопротивления коробки крыльев минимальная! Её удержать в горизонте без потери высоты чертовски сложно, это даже математически доказать можно!
     - Ничего сложного, если обороты двигателя вовремя дать, нос чуть приподнять на вводе и элероны четко выверить, - спокойно улыбнулся ему Митя.
     Оноприенко с размаху хлопнул себя по колену,
     - Во! Наш человек! Митя, Володя, давайте держаться вместе. Завтра, говорят, первый ознакомительный полет с военными инструкторами. Они тут почти все фронтовики, злые, Халхин-Гол, а то и Испанию прошли. Ох и дерут они шкуру с курсантов за малейшую ошибку. Ты, ленинградец, кстати, поосторожнее со своими формулами в воздухе, не запутайся.
     - Я не запутаюсь, - тихо, но упрямо буркнул Володя, утыкаясь обратно в свой блокнот, хотя в его глазах на мгновение и промелькнула тень понятной тревоги перед завтрашним днем.
     - Не переживай, Вова, прорвемся! - Митя подошел к открытому окну палатки и прислушался к ровному, тяжелому гулу моторов заходящих на посадку самолетов,
     - Мы зачем сюда пришли? На истребителей учиться. Значит, укротим мы этого «ишачка». Все вместе.
     Так в знойный майский день на Бароновском аэродроме зародилась крепкая дружба трех совершенно разных парней.

     В день первого проверочного полета курсанты школы были подняты в четыре утра. Аэродром встретил их совершенно иной, звенящей от напряжения атмосферой. Над бескрайним полем лагеря Бароновский стелился жидкий сизый туман, пахнущий сырой травой и пылью, но на линейке старта уже выстроились в ряд защитно-зеленые учебные "У-2" со спаренным управлением. На одном из них уже прогревался мотор, наполняя утренний простор родным для Мити сладковатым запахом сгоревшей касторки.
     Командир учебной эскадрильи капитан Васильев - плотный, небольшого роста, хмурый, с опаленным лицом и глубоким шрамом над левой бровью от ранения, полученного в небе Халхин-Гола, медленно обвел взглядом шеренгу курсантов. Его орден Красной Звезды тускло поблескивал в предрассветных сумерках.
     - Ну что, орлы ОСОАВИАХИМа, - голос капитана прозвучал глухо, с характерной командирской хрипотцой,
     - Каждого из вас проверяю лично. Задача: взлет, набор восьмисот метров, полет по кругу - две коробочки, скольжение и посадка на три точки. Покажите, чему вас учили в ваших гражданских кружках, - он чуть заметно усмехнулся и жестко добавил,
     - Посмотрим, из кого выйдет истребитель, а кому лучше сразу в обоз, коням хвосты крутить. Начну с отличников. Курсант Петросян - к машине!
     Митя твердо шагнул из строя, тяжелый ранец парашюта привычно бил по ногам сзади. Проходя мимо друзей, он перехватил ободряющий кивок Сани и увидел бледное, напряженное лицо Володи, который, казалось, прямо сейчас мысленно высчитывает углы сноса ветра. Одним слитным, отработанным до автоматизма движением Митя скользнул в переднюю, курсантскую кабину биплана. Заднее сиденье занял капитан Васильев. Ровный рокот мотора сразу вернул Мите абсолютное, уверенное спокойствие. Он сел на парашют, плотно расположив его в углублении сиденья, поправил кожаный летный шлем, затянул привязные ремни и подсоединил к нему наконечники резиновой трубки переговорного устройства.
     - К полету готов, товарищ капитан! - четко доложил Митя в раструб.
     - Взлет. Работай, Петросян, - глухо отозвалась трубка прибора.
     Митя плавно дал сектор газа вперед. "У-2", вздрогнув всем фюзеляжем, покатился по укатанной траве Бароновского аэродрома. Хвост биплана оторвался от земли почти сразу. Курсант аккуратно выдерживал направление разбега, мягко парируя легкий боковой ветерок педалями. Колеса оторвались от кубанской земли точно, как по учебнику, и самолет ровно, без рывков пошел в набор высоты. Когда стрелка высотомера замерла на отметке «800», а внизу, поблескивая в первых лучах солнца, раскинулась узкая водная змейка Кубани, Митя безупречно выполнил положенные две «коробочки».
     Тотчас в трубке переговорного устройства раздался слегка скучающий голос капитана Васильева,
     - Ну, Петросян, оба круга - чисто. Шарик в центре, скорость держишь. Теперь давай, крути свой аэроклуб. Покажи, чему там тебя на гражданке научили.
     В этот миг в голове Мити яркой вспышкой пронеслись подробности его выпускного полета в Кропоткине. Он словно наяву увидел красивое, ставшее ему таким близким лицо и растрепанные светлые волосы Татьяны Резцовой, услышал её строгий, но теплый, вдохновляющий голос,
     - Помни, Митя, небо робких не любит. "И-16" тебе ошибок не простит, так что выжимай из нашего трудяги всё, чему я тебя учила. Лети так, чтоб чертям в аду жарко стало!
     Митя прищурился. Внутри него проснулся тот самый дворовый, драчливый кропоткинский азарт, который всегда помогал ему побеждать в жестоких уличных схватках. В честь Тани он решил не просто сдать зачет, а показать всё, на что способен, этому суровому военному летчику-фронтовику.
     - Выполняю пилотажную зону, товарищ капитан! - выдохнул он в раструб и решительно толкнул ручку управления от себя.
     "У-2" послушно опустил нос, устремляясь к земле. Встречный поток воздуха мгновенно превратился в плотный ураган, а расчалки между крыльями бешено запели, как натянутые струны. Скорость на пикировании стремительно росла: 140... 150... 160 километров в час - уже у самого предела для стосильного мотора. Поймав нужный миг, Митя плавно, но мощно потянул ручку на себя. Тяжелая перегрузка сразу вдавила его в сиденье, налив тело свинцом. Капот резко пошел штурмовать чистое небо. Секунда - и горизонт перевернулся. Прямо над головой Мити оказалась зеленая степь и блестящая лента Кубани. Самолет шел вверх колесами в высшей точке идеальной, круглой мертвой петли. Поплавковый карбюратор в этом положении на мгновение лишил мотор бензина. Двигатель коротко захлебнулся и одновременно на долю секунды закашлялся от масляного голодания, но Митя уже уверенно выводил биплан из пике, возвращая машину в ровный горизонт без малейшей потери скорости.
     Капитан Васильев в задней кабине, глухо охнув от неожиданности, даже не успел перехватить ручку управления.
     Не дав инструктору опомниться, Митя тут же задрал нос "У-2" в крутую горку. Самолет стремительно терял скорость на грани сваливания, но будущий пилот, хладнокровно, дождавшись момента, когда замершие рули еще слушались, коротким, выверенным движением левой педали бросил машину в ранверсман. Биплан, как бы взмахнув правым крылом, развернулся строго на сто восемьдесят градусов и скользнул носом вниз. Выровняв машину, Митя заставил неповоротливый с виду самолет сделать то, чего от недавнего выпускника аэроклуба преподаватель мог ожидать меньше всего - штопорную бочку. Резкое, точное движение ручки вправо с одновременным толчком левой педали, и "У-2" сорвался в начальную фазу штопора, совершая быстрое вращение вокруг своей продольной оси. Весь мир вокруг кабины бешено крутанулся на триста шестьдесят градусов. Спустя мгновение самолет замер в идеальном горизонтальном полете точно по оси движения.
     - Закончил, Петросян! Заходи на посадку! - в раструбе переговорной трубы раздался уже совсем не скучающий, а резко изменившийся, напряженный голос капитана Васильева.   
     Митя заложил глубокий, лихой вираж со скольжением на крыло, гася избыток высоты, и мягко, «впритирку», без единого «козла» приземлил "У-2" точно у линии старта. Полная, идеальная посадка на все три точки. Двигатель смолк, глухо кашлянув напоследок.
     Васильев довольно долго не покидал своего сиденья. Митя, замерев в передней кабине, чувствовал, как под сукном гимнастерки бешено, на форсаже колотится сердце.
     - Не перегнул ли? - стучало в висках, - Вдруг прямо сейчас спишут за воздушное лихачество?
     Наконец комэск отстегнул привязные ремни, приподнялся и, перегнувшись вперед, сдернул полетные очки на лоб. На его серьезном лице не было злости. Шрам над левой бровью дернулся, а в глазах горело профессиональное, чисто охотничье удивление и азарт.
     - Ты откуда такой самородок взялся, Петросян? - негромко спросил Васильев, внимательно разглядывая парня, - В каком аэроклубе тебя так крутить учили?
     - В Кропоткинском, товарищ капитан! Инструктор - Резцова Татьяна Николаевна! - четко, по-уставному отчеканил Митя.
     - Резцова, говоришь? - капитан усмехнулся и покачал головой,
     - Передай земной поклон своей Резцовой, если свидитесь. Хотя нет, сам ей при случае черкну пару строк в Кропоткин. Расчет у тебя ювелирный, Митя. Ты машину не руками - кожей чувствуешь. Воздушный хулиган, конечно, но одаренный, чертяка.
     Васильев тяжело выбрался со своего места, встал на плоскость крыла и, обернувшись, размашисто хлопнул Митю по плечу,
     - Всё, Петросян. Проверку ты прошел, и на «кукурузнике» тебе делать больше нечего. С завтрашнего дня переводишься в первую учебную эскадрилью капитана Самойлова на освоение боевого "И-16". Родине твое умение очень скоро понадобится.
     Митя спрыгнул на сочную майскую траву, едва сдерживая торжествующую улыбку. Первый, один из главных этапов пройден. Впереди его ждал грозный, скоростной «ишачок».
     Когда он вернулся к шеренге стоявших на летном поле курсантов, его встретила оглушительная тишина. Десятки пар глаз пожирали восемнадцатилетнего парня с нескрываемым восхищением, легкой завистью, а у кого-то - и с откровенным шоком. Еще бы, крутить фигуры высшего пилотажа в спарке, непосредственно на глазах у требовательного преподавателя, опытнейшего фронтовика Васильева, не осмелился бы больше никто. Да и смог ли бы?
     - Ну, ты, Митя, даешь! - Саня Оноприенко первым выскочил из строя, наплевав на уставную дисциплину, и сгреб друга за плечи,
     - У меня аж дыхалку перехватило! Когда ты в горку пошел и ногу дал на ранверсман, «утушка» наша взвизгнула, точно конь, перетянутый плетью. Я аж  глаза зажмурил!
     - Это была не плеть, Саша, - подал голос Володя Степанов. Ленинградец стоял бледный, его пальцы судорожно сжимали карандаш, а смотрел он на Митю так, словно увидел перед собой живое чудо,
     - Дмитрий, это... это было математически безупречно! Я засекал по часам: радиус петли оставался постоянным, без потери кинетической энергии в верхней точке. А бочка? На "У-2" из-за огромного лобового сопротивления коробки крыльев бочку крутят секунды четыре, с потерей высоты метров на пятьдесят. А ты уложился в три! Ты как угловую скорость вращения компенсировал? Элероны до упора выдавил?
     - Мягко надо, Володя, - улыбнулся Митя, вытирая рукавом взмокший под летным шлемом лоб,
     - Если элероны до упора рвануть, "У-2" просто застрянет в воздушной струе и завалится. Там ловить момент надо, когда капот горизонт режет.
     К их троице уже подтягивались другие курсанты из эскадрильи. Парни наперебой хлопали Митю по спине и расспрашивали про Кропоткинский аэроклуб, уважительно цыкая зубами.
     - Слышь, Петросян, а Васильев чё сказал? Не орал? - спросил белобрысый курсант из Ростова.
     - Нет. А завтра меня на "И-16" переводят, в первую учебную эскадрилью капитана Самойлова, - тихо ответил Митя.
     По цепочке курсантов пронесся вздох удивления. Перевод на «ишачка» в первый же день, минуя долгие вывозные полеты, был высшим признанием мастерства.
     - Ну всё, казаки, пропали мы, - весело подмигнул Оноприенко окружившим их парням, с гордостью глядя на друга,
     - Нам-то вскоре тоже лететь. Васильев после такого концерта с нас три шкуры спустит, потребует, чтоб и мы как боги летали!
     - Не спустит, если головой думать будете, - Митя серьезно посмотрел на друзей, особенно на Володю, у которого от волнения продолжали подрагивать пальцы,
     - Давайте вечером рядом с палаткой соберемся. Я вам прямо на земле нарисую, как Васильев за шариком следит и где у нашего трудяги мертвая зона по газу. На "И-16" вас с Саней сразу за мной переведут, вот увидите.
     Вечером того же дня в палатках только и было разговоров, что о полете Петросяна. Авторитет Мити среди курсантов вырос до небес: из простого чернявого паренька с фанерным чемоданчиком он в один миг превратился в признанного лидера эскадрильи, на которого равнялись все остальные.
     Помощь Мити на этапе освоения биплана оказалась для его друзей спасительной соломинкой. Каждый вечер у палатки, чертя прутиком на сухой кубанской земле схемы и графики, он переводил сложные книжные формулы Володи и бурную кавалерийскую удаль Сани на понятный язык летной практики.
     И если сначала из-за сильного волнения в воздухе Володя цепенел и судорожно сжимал штурвал, допуская опасные перетяжки, то после того, как Митя научил его простому приему Татьяны Резцовой - управлять мягким движением кисти и пальцев, а не зажимать ручку в кулак от самого плеча, ленинградец преодолел скованность. На зачете капитан Васильев удовлетворенно хмыкнул: Степанов выполнил «коробочку» с математической точностью, поймав идеальный баланс по приборам.
     Саня же со своей кавалерийской привычкой постоянно рвал управление на себя перед самым касанием полосы. Из-за этого легкий "У-2" взмывал вверх и шел по земле опасными прыжками — «козлами». Митя на земле заставил его закрыть глаза и руками имитировать правильный ход рулей,
     - Саш, ты самолет, как коня, на дыбы вздымаешь - это грубая ошибка. Ты должен плавно, бережно, как девушку любимую, вести машину к траве. Едва-едва притягивай ручку к себе, чувствуй, как воздух из-под крыла уходит.
     На экзамене Оноприенко притер биплан на три точки так мягко, что Васильев весело буркнул,
     - Ну вот, ведь можешь не только копытами по полосе стучать!
     Митины подсказки сделали свое дело. Его друзья успешно сдали проверочные зачеты на "У-2", и вслед за ним шагнули к кабинам боевых "И-16".

     В начале июня вся тройка друзей уже была на аэродроме Бароновский, зачисленная в строй первой учебной эскадрильи капитана Самойлова – среднего роста, подтянутого, светловолосого тридцатилетнего испанского добровольца. На его щеголеватой, идеально пригнанной гимнастерке гордо блестели ордена Красного Знамени и Красной Звезды.
     Перед замершими курсантами на коротких, узко расставленных стойках шасси приземисто сидели тупоносые истребители "И-1" — легендарные, но капризные машины. Они казались крошечными по сравнению с раскидистыми крыльями "У-2", но от их хищных силуэтов веяло настоящей боевой мощью.
     Первый же день стал для парней шоковой терапией и жесткой проверкой на прочность. В «ишачке» была узкая, спартанская кабина-капсула и жуткий обзор вперед: из-за огромного лобового капота двигателя земли перед носом не было видно вообще. Из-за этого самолет на рулении приходилось вести размашистой «змейкой», чтобы хоть как-то обозревать полосу через откидные боковые борта, что требовало безукоризненного чувства габаритов.
     И, конечно, проклятая «мясорубка» уборки шасси — главный кошмар первоначального обучения на "И-16". У истребителя не было автоматики. Сразу после отрыва от земли пилоту приходилось перехватывать ручку управления левой рукой, строптивая машина была крайне неустойчива, а правой - бешено вращать механический коловорот у правого борта. Ровно сорок четыре оборота вперед при взлете и столько же назад при заходе на посадку!
     Митя вновь первым улетел с инструктором Самойловым на двухместном "УТИ-4" - учебно-тренировочном варианте «ишачка». После тихоходного "У-2" скорость ошеломляла: почти четыреста километров в час против привычных ста десяти!
Успешно выполнив сложное полетное задание в зоне, Митя посадил машину жестко, но уверенно, строго удерживая истребитель на узком шасси от опасного разворота на пробеге. Самойлов, выбравшись из кабины, размашисто записал в свой полетный планшет: «Курсант Петросян - координация движений отличная, внимание в полете распределяет правильно. К самостоятельным вылетам на "И-16" допустить досрочно, после двух дополнительных полетов в спарке».
     Саше Оноприенко пришлось тяжело. На посадке учебная спарка дважды опасно «скозлила», и капитан Самойлов по наушникам шлемофона обложил казака крепким матерным словом. Саша вылез со своего места мокрый как мышь, с искаженным от неудачи лицом.
     Володя Степанов от дикой скорости и рева мотора и вовсе растерялся как при взлете, так и в горизонте. Самойлову пришлось самому перехватить управление, вернуть машину на землю и устроить ленинградцу жесткий разнос прямо на линейке старта.
     Вечером в палатке друзья сидели без сил. Митя приобнял их за плечи и твердо сказал,
     - Ничего, парни. Теперь до подъема и после будем ходить на тренажер-«сухопут» исправлять ошибки. Научимся вслепую эти сорок четыре оборота шасси крутить, пока руки намертво не запомнят и другие вопросы оттачивать. Время не ждет. Нам «ишачка» ломать нельзя - на нем нам скоро Родину защищать.
     Через два дня Митя успешно отлетал дополнительные вывозные зоны с инструктором. Вечером капитан Самойлов долго изучал его полетный лист, задумчиво попыхивая папиросой «Казбек». Напротив фамилии «Петросян» уже стояли размашистые подписи трех разных проверяющих с одинаковой резолюцией: «Техника пилотирования отличная. Внезапные отказы материальной части в воздухе парирует хладнокровно».
     - Ну что, Петросян, - Самойлов закрыл тетрадь и строго посмотрел на восемнадцатилетнего курсанта,
     - Завтра летишь сам. На боевом, одноместном. Инструктора сзади не будет, подсказывать некому. Ошибешься на посадке - «ишак» тебе этого не простит, спикируешь прямо в кубанский чернозем. Понял?
     - Понял, товарищ капитан. Не подведу, - твердо ответил Митя.
     Утро 15 июня встретило аэродром ясной, сухой погодой с пронзительно синим, без единого облака небом. На стоянке первой эскадрильи, отдельно от учебных спарок, замер боевой "И-16". Его тупой, тяжелый нос, скрывавший мощный девятицилиндровый мотор, хищно смотрел ввысь. На нижних плоскостях крыльев и хвосте алели красные звезды, а на фюзеляже горела ярко-красная бортовая цифра «05». Этот истребитель был значительно легче учебного "УТИ-4", стремительнее и гораздо строже в управлении (именно этот истребитель с бортовым номером «пятый» со временем станет для Петросяна надежным другом).
     Все девяносто курсантов первой учебной эскадрильи, замерев в строю, наблюдали за подготовкой курсанта к первому самостоятельному полету на боевой машине. С личного разрешения комэска Володя и Саня прошли с ним к самолету. Ленинградец суетливо порывался дать Мите последний совет по углам атаки, а казак - просто молча и крепко, до хруста, пожал ему руку.
     Митя, уже застегнув на земле тяжелый седалищный парашют, легко запрыгнул на левое крыло и проскользнул в тесную кабину-капсулу. Он устроился в чашке сиденья и туго, до предела затянул плечевые и поясные привязные ремни. Металлические борта плотно зажали его с боков. В лицо пахнуло знакомой смесью бензина, горячего минерального масла и нагретого под солнцем дюраля. Петросян уверенно, на ощупь проверил органы управления, и ладонь его правой руки на мгновение замерла на тугой рукоятке коловорота шасси.
     - От винта! - крикнул Митя из открытой кабины.
     - Есть от винта! - отозвался техник у крыла.
     Курсант включил зажигание. Мощный мотор рявкнул с такой силой, что "И-16" задрожал всем своим коротким, плотным телом. Земля под самолетом ощутимо затряслась, а яростный поток воздуха от винта мгновенно прижал к земле сочную майскую траву вокруг стоянки. Митя прогрел двигатель, вывел его на рабочие обороты и, получив отмашку руководителя полетов, вырулил на взлетную полосу. Обзора вперед не было вовсе - лобастый капот полностью закрывал горизонт, и Митя, как учили, вел истребитель размашистой «змейкой», чтобы видеть направление. На линии старта он и его «ишачок» замерли как единое целое. Весь мир вокруг сузился до размеров узкого козырька кабины и приборной панели. В груди парня взволнованно стучало сердце.
     «Ну, Митя, соберись. У тебя всё получится», - пронеслось в голове. Он плавно, но решительно двинул сектор газа почти до упора вперед. Мощный, сокрушительный толчок в спину едва не вдавил его в бронеспинку сиденья. "И-16" сорвался с места, как пущенная из лука стрела. Скорость росла лавинообразно. Через пару секунд Митя чуть отдал ручку от себя, поднимая хвост и отрывая металлический костыль от земли. Взлетная полоса превратилась в сплошное зеленое марево. Еще мгновение, легкое движение ручки на себя - и колеса оторвались от кубанской земли! Скорость мгновенно подскочила к двумстам километрам в час. Бросать управление было нельзя ни на секунду - строптивый истребитель тут же потянуло бы в кренение. Митя намертво зажал ручку коленями и сразу жестко перехватил её левой рукой. Благодаря регулярным тренировкам на турнике у парня были железные руки. Правой он вцепился в рукоятку коловорота и со всей силы начал бешено вращать ее вперед. Один, два, десять, двадцать... Ровно сорок четыре оборота без чрезмерных для себя усилий открутил, удерживая капризную машину на заданном курсе. До седьмого пота заученные на земле движения и ночные бдения на «сухопутном» тренажере с Володей и Саней помогли: Митя уложился всего в семь секунд и услышал глухой, победный щелчок вставших в замки стоек шасси.
Истребитель, избавившись от лобового сопротивления колес, словно облегченно вздохнул и резко прибавил в ходе. Стрелка указателя скорости уверенно перешагнула за отметку в четыреста километров в час! Митя испытывал фантастические, ни с чем несравнимые ощущения. Земля внизу мчалась с калейдоскопической быстротой и кубанские станицы пролетали мимо, как игрушечные кубики. Набрав полторы тысячи метров, он сделал первый разворот. Грозная машина слушалась малейшего, ювелирного движения пальцев. Стоило чуть наклонить ручку - и "И-16" мгновенно закладывал глубокий, бритвенно-острый вираж.
     Петросян безупречно выполнил положенную по заданию «коробочку», проверил поведение «ишачка» на разных режимах, а затем не удержался и заложил крутую горку, заставив самолет свечой уйти в синюю высь. На выходе из вертикали он крутанул стремительную, управляемую бочку. Если на "У-2" для этого требовался сложный маневр педалями, то чуткий истребитель перевернулся вокруг своей оси за долю секунды, словно ввинтился в воздушный поток. Размытый в стремительном вращении горизонт на мгновение слился в сплошную цветную полосу и тут же встал на место.
     Митя испытал необыкновенный, первозданный восторг от обладания настоящим боевым оружием — этой капризной и одновременно послушной, хищной крылатой машиной.
     Впереди его ожидало самое сложное в первом пилотировании "И-16" - посадка. Самолет подходил к земле на огромной скорости, около ста сорока километров в час, и малейшая ошибка у самой земли могла привести к капотированию. Митя зашел на посадочный курс, зажал ручку коленями и снова жестко перехватил её левой рукой. Правая привычно вцепилась в коловорот шасси - бешено закрутилась тугая рукоятка на сорок четыре оборота назад. Выскочившие из верхних плоскостей крыльев механические штыри-«солдатики» подтвердили: колеса вышли и намертво встали на замки. Посадочная полоса стремительно неслась навстречу. Митя плавно убрал газ, и истребитель начал быстро просаживаться. Перед самым касанием, когда "И-16" шел буквально в полуметре над ней, курсант аккуратно дотянул ручку на себя, удерживая машину от сноса легким боковым ветром. Колеса и хвостовой костыль коснулись утоптанного летного поля одновременно. Мягко, без единого прыжка-«козла», «ишачок» покатился по нему, постепенно гася скорость. Полная, идеальная посадка на все три точки!
     Митя лихо зарулил на стоянку первой эскадрильи и прижал к ручке рычаг тормозов. Перекрыв пожарный бензокран, он подождал, пока двигатель выработает остатки топлива и смолкнет, а следом выключил тумблер зажигания.
     К самолету первыми подбежали друзья. Саня орал что-то победное, лихо размахивая пилоткой, а Володя радостно тормошил Митю за плечо, едва тот откинул левую боковую створку кабины. Капитан Самойлов подошел к машине не спеша. Он оглядел сияющего, мокрого от пота Митю, скупо улыбнулся и размашисто черкнул в своем блокноте: «Курсант Петросян Дмитрий. Первый самостоятельный вылет на "И-16" выполнил безошибочно. Оценка - отлично».
     - С первым самостоятельным, Петросян. Гордись! - негромко сказал Самойлов, крепко пожимая руку юноше,
     - И бочку исполнил безукоризненно, хоть задания на это и не было. Всё хулиганишь? Будем ломать!- он строго покачал головой, но в глазах ветерана промелькнула теплота,
     - Но ты первый, кого с завтрашнего дня подключаю к программе боевого применения истребителя.
     Несмотря на замечание, счастливый Митя стоял на крыле своего «ишачка», подставив лицо горячему степному ветру. Он теперь точно знал: суровое небо Армавира приняло его как своего.
     До начала Великой Отечественной войны оставалось ровно семь дней.

   
     Автор благодарит своего друга - ветерана ЛИИ имени М.М. Громова за неоценимую помощь в описании и привязки к тексту эксплуатационных характеристик самолетов и нюансов их пилотирования.

Примечания:

«Мёртвая петля» (петля Нестерова) — фигура высшего пилотажа в виде замкнутой петли в вертикальной плоскости (названа в честь ее первого исполнителя - русского военного лётчика Пётра Николаевича Нестерова). Самолет описывает полный круг, в верхней точке которого пилот на мгновение оказывается вниз головой, после чего выходит в горизонтальный полет в направлении первоначального движения.

«Ранверсман» — фигура высшего пилотажа (также известная как «поворот на горке»), при которой самолет круто задирает нос, выполняет вертикальный набор высоты, а затем разворачивается на 180° вокруг своей вертикальной оси, меняя направление полета на противоположное.

«Бочка» — фигура пилотажа, при которой самолет поворачивается вокруг своей продольной оси на 360 градусов с сохранением общего направления полета.

«Вираж» — фигура простого пилотажа. Разворот самолета в горизонтальной плоскости на 360 градусов с постоянным креном и скоростью.

«Горка» — фигура пилотажа, при которой самолет по прямой линии резко набирает высоту с потерей скорости (уходит «свечой» вверх).

«Коробочка» — полет по аэродромному кругу (обычно прямоугольному маршруту над аэродромом). Базовый элемент обучения пилотов, включающий взлет, четыре разворота на 90 градусов и заход на посадку.

Скольжение - движение самолета относительно воздуха, при котором встречный поток воздуха набегает на самолёт не строго спереди, а сбоку, под углом к плоскости его симметрии. Используется для безопасной и быстрой потери высоты перед посадкой самолета без закрылков, для компенсации бокового ветра.

«Держать шарик (в центре)» — лётное выражение, означающее выполнение маневра (например, виража или бочки) чисто, без скольжения самолёта вбок. Речь идёт об указателе скольжения на приборной панели - стеклянной трубке, внутри которой свободно катается тяжёлый шарик. Лётчик обязан так ювелирно координировать движения ручки и педалей, чтобы этот шарик всегда оставался строго по центру. Если шарик «убегал» в сторону, самолёт терял скорость и управляемость, что было смертельно опасно.

«Расчалки самолета У-2» - это система стальных профилированных расчалок (лент или тросов), которые соединяют между собой верхнее и нижнее крыло для обеспечения жесткости и прочности всей конструкции крыльев биплана.

«Капотирование» — аварийный переворот самолета через нос на спину («капот»). Часто происходило на И-16 при резком торможении или попадании колес в яму на мягком грунте из-за специфической центровки самолета.

«Козел» (козление) — опасная ошибка на посадке, при которой самолет из-за слишком высокой скорости или резкого касания земли отскакивает от полосы вверх. Неумелое исправление «козла» часто приводило к авариям.

«Посадка на три точки» — идеальное приземление для самолетов с хвостовым колесом (костылем). Самолет касается полосы одновременно двумя основными колесами шасси и хвостовой опорой.

«Касторовое масло» (масло из семян клещевины обыкновенной) активно применялось на заре авиации для поршневых двигателей. Оно ценилось за высокую прочность масляной пленки и стойкость к смешиванию с топливом.

«Программа боевого применения» — следующий, продвинутый этап обучения курсантов после освоения техники пилотирования. Включает в себя воздушный бой, стрельбу по мишеням, штурмовку наземных целей и тактику групповых полетов. 

Глава третья
Война. Программа боевого применения.

    В первой учебной эскадрилье капитана Самойлова нагрузка на курсантов росла с каждым днем, но строптивый «ишачок» для многих из них продолжал откровенно капризничать. Инструкторы, изнуренные бесконечными вылетами под палящим июньским солнцем, порой теряли терпение.
     Успех Мити воодушевил друзей, но первый самостоятельный вылет на "И-16" по-прежнему оставался для Оноприенко и Степанова огромной, почти непреодолимой стеной. Видя, как Саня после очередного жесткого разноса в сердцах швыряет пилотку о сухую кубанскую землю, а Володя по ночам сидит на нарах, обхватив голову руками и путаясь в собственных расчетах, Митя понял: надо брать дело в свои руки. Каждый вечер, когда над лагерем Бароновский сгущались прохладные степные сумерки и объявлялся личный час, он уводил друзей на дальнюю окраину капониров. Там, у самой лесополосы, стоял списанный, со снятым двигателем учебный "И-16", который курсанты ласково прозвали «сухопутом» и использовали для наземных тренировок.
     - Так, казак, садись в кабину, - строго, подражая тону Татьяны Резцовой, командовал Митя,
     - Забудь про шашку и про коня. Сейчас мы будем лечить твоего «козла» на посадке.
     Саня послушно втискивался в тесную кабину-капсулу. Митя вставал на плоскость крыла, наклонялся внутрь и заставлял друга закрыть глаза.
     - Закрыл? А теперь представь: ты идешь на глиссаде. Скорость сто сорок, земля бешено несется навстречу. У тебя в подсознании сидит кавалерийский наскок - рвануть штурвал на себя, чтобы осадить машину. От этого твой «ишачок» взмывает вверх, теряет скорость и с размаху бьется колесами о полосу. А ты делай плавно. Ручка — это смычок скрипки, а не поводья. Миллиметр за миллиметром. Чувствуй, хоть задницей, как воздух держит крыло. Ну-ка, покажи движение.
Саня, зажмурившись от напряжения, медленно смещал рукоятку управления. Митя аккуратно перехватывал его запястье, корректируя усилие,
     - Вот, вот так. Слышишь, как мягко? Запомни это мышечное чувство. Посадку делает не сила, а ювелирная точность.
     Потом в чашку сиденья «сухопута» садился сосредоточенный Володя. У ленинградца была другая беда: от дикой скорости и рева мотора у него наступал ступор, и он катастрофически медленно крутил «мясорубку» уборки шасси.
     - Вова, твоя теоретическая физика тебе же и мешает, - мягко говорил Митя, пока Степанов судорожно пытался сосчитать обороты рукоятки,
     - Ты в уме высчитываешь сопротивление воздуха. Брось! Левой рукой держишь ручку намертво, зубами вгрызайся в заданный курс. А правой - работай как поршень на заводе. Не думай об оборотах, думай о ритме. Раз-два, раз-два! Погнали!
     И Митя засекал время по карманным часам «Кировские», подаренным мамой в честь окончания аэроклуба, напряженно вглядываясь в крошечный диск секундной стрелки. Володя крутил тугую лебедку, стирая пальцы о металл, задыхался, но под мерный, подбадривающий шепот друга: «Ритм, Вова, держи ритм, еще десять оборотов, до замков!» - постепенно ловил нужный темп. С каждым вечером бег тонкой стрелки словно замедлялся: тридцать секунд на полный подъем колес, двадцать, пятнадцать...
     Эти тайные ночные бдения у капониров не остались незамеченными. Поздним вечером 19 июня комэск Самойлов и начальник учебной части школы майор Чернов возвращались из штаба. Проходя мимо стоянки списанной техники, они услышали негромкие голоса. Чернов нахмурился, и хотел было строго приструнить полуночников, нарушающих лагерный режим, но Самойлов вовремя придержал его за рукав,
     - Подождите, товарищ майор, послушайте. В густеющих сумерках отчетливо раздавался хрипловатый, но удивительно спокойный голос курсанта Петросяна.
     - Саня, когда Самойлов тебе кричит: «Газ убирай!», ты не дергай сектор, - доносился уверенный голос Мити из темноты.
     - На "И-16" при резком сбросе оборотов нос сразу тяжелеет, машина мгновенно проваливается вниз. Ты сдвигай левой рукой рычаг газа плавно, на полсантиметра на себя. Понимаешь? Обе твои руки должны работать как чаши весов - левая мягко идет назад, а правая одновременно подтягивает ручку управления чуть-чуть на себя. Попробуй еще раз.
     Майор Чернов, опытный кадровый летчик, внимательно вглядывался в серые очертания списанного корпуса самолета. Из его тесной кабины восемнадцатилетний парень буквально на пальцах объяснял товарищу сложнейшие нюансы балансировки скоростного истребителя в полете.
     - Это кто там у нас такой академик? — тихо спросил Чернов.
     - Петросян Дмитрий, - шепотом ответил Самойлов, и в его голосе прозвучала скрытая, искренняя гордость,
     - Лучший мой курсант. Сам вылетал программу самостоятельно и досрочно, а теперь, видать, своих палаточных друзей подтягивает.
     - И как успехи у друзей? - заинтересовался майор.
     - Знаете, удивительное дело. Ленинградец Степанов сегодня уборку шасси уложил в жесткий норматив с первого раза. А казак Оноприенко начисто перестал «козлить», три посадки подряд — чистые, строго на три точки. Я еще думал, с чего бы вдруг такой прогресс? А оно вон как... Петросян у них за внештатного инструктора работает. Причем объясняет так, что у меня самого не хватило бы терпения на подобные подробности. И послушайте, как доходчиво, спокойно, на их языке.
     Майор Чернов ничего не ответил. Он лишь задумчиво потер подбородок и размашисто сделал какую-то короткую пометку в своей карманной книжке.
     Результат Митиных ночных трудов грянул 21 июня. В этот день и Степанов, и Оноприенко успешно, без единого замечания сдали проверочные зачеты и совершили свои первые самостоятельные вылеты на боевых, одноместных "И-16". Когда счастливый, сияющий Саня чуть не задушил Митю в медвежьих объятиях, а Володя, смущенно улыбаясь, протянул руку для крепкого рукопожатия, к их сразу притихшей троице подошел комэск Самойлов.
     - Ну что, летчики-истребители, поздравляю, - Самойлов обвел парней строгим взглядом, а затем посмотрел прямо на Митю,
     - А тебя, Петросян, вызывает начальник школы полковник Ларов. Живо. Форма одежды — чистая повседневная, приведи себя в надлежащий порядок, - и капитан ободряюще улыбнулся.
     У Мити внутри неприятно, болезненно похолодело. Он не знал ни одного случая, когда кого-либо из курсантов первого курса вызывали на ковер к самому полковнику.
     - Что я сделал не так? - недоумевающе застучало в висках, - Неужели за ночные нарушения режима на «сухопуте»? Накажут?
     В кабинете начальника Армавирской военной авиационной школы пилотов было прохладно. За большим столом сидел сам полковник Лавров, а рядом, у залитого закатным солнцем окна, молча стоял начальник учебной части майор Чернов. Митя четко зашел, приложил руку к пилотке и громко отчеканил,
     - Товарищ полковник, курсант Петросян по вашему приказанию прибыл!
     Лавров окинул парня долгим, изучающим взглядом. Он взял со стола плотную папку его личного дела - того самого, на котором почти два месяца назад строгий майор еще в Кропоткинском военкомате размашисто написал: «Годен без ограничений…
     - Садись, Петросян, - неожиданно мягко произнес полковник,
     - Знаю, что летаешь ты отлично. Капитан Самойлов докладывает - технику чувствуешь великолепно. Но вот майор Чернов мне тут другую, куда более интересную вещь изложил. Оказывается, ты у нас не просто пилот, Дмитрий? Ты еще и педагог прирожденный? Дружков своих, Оноприенко и Степанова, сам на крыло поставил?
     Митя с трудом сглотнул ком в горле, всё еще не понимая, куда клонит строгое начальник школы.
     - Товарищ полковник, мы просто… - на секунду он запнулся, - товарищескую взаимовыручку проявляли. Парни они талантливые, им просто подсказать надо было рабочим языком.
     - «Рабочим языком», говоришь… - полковник усмехнулся и понимающе переглянулся с Черновым,
     - Это хорошо. Это очень хорошо, Дмитрий. Уметь летать самому - это полдела. А вот уметь хладнокровно, понятно и без мата научить летать другого - это редчайший дар. У нас такие люди в школе - на вес золота. Ладно, свободен, иди в расположение эскадрильи. Учись дальше.
     Митя вышел из штабного здания с огромным облегчением. Он еще не знал, что этот короткий вечерний разговор и размашистая пометка майора Чернова в личном деле через несколько месяцев сыграют непредвиденную роль в его судьбе.
     До конца мирной жизни оставались считаные часы. Солнце над Армавиром стремительно уходило за горизонт, окрашивая бескрайнее кубанское небо в тревожный, огненно-красный цвет.

     Наступивший воскресный день, двадцать второе июня, начинался обычно. Ничто не предвещало беды. Однако сразу после завтрака все плановые мероприятия были внезапно отменены, и по лагерю Бароновский разнесся  приказ: «Общее построение школы на тринадцать ноль-ноль!».
     В назначенное время четыре учебные эскадрильи - около четырехсот курсантов - замерли в плотном строю, невзирая на кубанскую жару. В раскаленном полуденном воздухе незримо, но осязаемо витала тревога.
     - Товарищи курсанты! - голос начальника школы Лаврова на секунду дрогнул, но тут же набрал прежнюю стальную, командирскую силу,
     - Сегодня в четыре часа утра, без объявления войны, германские войска вероломно атаковали границы нашей Родины. Только что по радио передали официальное сообщение заместителя Председателя Совета народных комиссаров товарища Молотова. С раннего утра Киев, Минск, Севастополь и другие наши города подверглись варварской бомбардировке. Наша страна вступила в смертельную войну с фашистской Германией.
     По строю пронесся тихий, словно единый вздох возмущения и суровой, мужской решимости. Война. То, к чему все они долго готовились в аэроклубах и в этих стенах, обрушилось на них прямо сейчас, в это душное кубанское лето.
     - Панике не поддаваться! — жестко, как отрезал полковник, - Наша задача прежняя - готовиться к защите родного неба. Школа переходит на полевое положение по штатам военного времени и экстренную, ускоренную программу обучения. С сегодняшнего дня никаких вольностей в графике полетов. Учебная программа сокращается втрое. Фронту нужны сотни пилотов-истребителей, и мы обязаны дать их Родине как можно быстрее. Прямо сейчас командирам эскадрилий приступить к рассредоточению и маскировке материальной части по капонирам. Разойдись! Выполнять!
     Команда Лаврова еще звенела в ушах, когда аэродром в один миг превратился в растревоженный, гудящий муравейник. Жара давила немилосердно, но никто больше не обращал на нее внимания. Курсанты, навалившись всем телом, вручную выкатывали тяжелые «ишачки» со взлетной полосы, заталкивая их глубоко в земляные капониры или пряча под густую сень приаэродромной лесополосы. В воздухе густо пахло липким соком срезанных веток, пылью и раскаленным под солнцем железом.
     Саня Оноприенко, яростно орудуя топором, с плеча рубил раскидистые ветки кубанских тополей и карагача. С его лба крупными каплями катился пот, мгновенно смешиваясь с серой аэродромной пылью.
     - Эх, Митька! - зло, сплевывая на землю, бросил казак, передавая Петросяну очередную охапку пахучей зелени,
     - Разобьют ведь гадов за пару недель! Без нас разобьют. Сейчас не ветки к брезенту вязать надо, а патроны в ленты набивать и на фронт лететь. А мы тут в тылу кусты стрижем!
     - Не мели чепухи, Саня, - резко осадил его Володя Степанов, методично натягивая тяжелую маскировочную сеть на плоскости «ноль-пятого»,
     - Еще скажи, шапками их закидаем.
     Ленинградец был бледен, но его пальцы действовали аккуратно и четко. Он внимательно следил, чтобы листва полностью закрывала фюзеляж, и ни один кусок дюралевого капота или плексигласа на козырьке кабины не бликовал под палящим солнцем.
     - Володя прав. Если Люфтваффе накроет школу, воевать нам будет просто не на чем, - поддержал друга Митя, упрямо завязывая узлы на масксетях, хотя пальцы уже горели от жесткой бечевы,
     - Физика процесса простая: маскировка сейчас - это наше выживание.
     В его голове набатом стучали тревожные мысли: «Как там мама в Кропоткине? А брат Оганес? Его пехотное училище теперь тоже наверняка на ускоренном выпуске... А Татьяна Николаевна? Она ведь точно на фронт рапорт подала! Ни на одно мое письмо из Кропоткина так и не ответила... А мой завод на какую военную продукцию теперь переходить будет?».
     К вечеру первый шок от страшной вести прошел. Аэродром Бароновский превратился в ощетинившуюся военную крепость. Все учебные «утушки» и боевые "И-16" были надежно укрыты. У пулеметных зенитных точек на окраинах взлетного поля замерли в ожидании дежурные расчеты.
     Митя сидел на выжженной траве у капонира своего истребителя, бережно протирая ветошью козырек кабины. Мирная учеба ушла в прошлое. Сжимая кулаки, парень смотрел на чистое, но теперь такое опасное небо и был готов драться.
     Вчерашний огненный закат над Армавиром не был просто красивым — он оказался пророческим. Мир закончился. Начиналась изнурительная, грязная и смертельно опасная работа войны.

     Двадцать шестое июля 1941 года — этот день навсегда врезался в память курсантов. На месяц раньше довоенного срока в Армавирской авиашколе был объявлен экстренный выпуск летчиков-истребителей из числа тех, кто поступил на учебу в конце прошлого года. Полковой плац лагеря Бароновский замер в торжественном и суровом строю. Двести двадцать семь выпускников стояли в новеньких, еще пахнущих армейским складом гимнастерках. Вместо привычных черных курсантских на их воротниках теперь горели чистые голубые петлицы с золотистыми авиационными пропеллерами и двумя ярко-красными эмалевыми квадратами — кубарями. Школа провожала лейтенантов первого военного выпуска. Молодые командиры ждали предписаний в действующую армию, рвались в бой и были готовы до последнего вздоха защищать Родину.
     Петросян, Степанов, Оноприенко и остальные курсанты младшего набора с нескрываемой, доброй завистью смотрели на подтянутых, гордых офицеров. Под грохот полкового духового оркестра те слитным строем, чеканя шаг по запыленному плацу, прошли парадным маршем перед всей авиашколой.

     Август и начало осени сорок первого года слились для троих друзей в один нескончаемый, серый от усталости конвейер. Вся былая романтика полетов испарилась окончательно. Курсанты летали на износ: подъем объявляли в пять утра, когда над кубанской степью еще стлался сырой, уже по-осеннему холодный туман, а отбой звучал в полночь, после обязательной чистки оружия и изнурительных политзанятий. Школьной столовой они теперь почти не видели. Закопченные котелки с кашей привозили прямо на стартовую линейку в кузове полуторки. Будущие летчики ели наспех, сидя прямо на крыльях истребителей, пахнущих бензином и раскаленным авиационным маслом. Их замшевые полетные перчатки от частого использования навсегда пропитались густой ружейной смазкой.
     Технические службы школы и авиамеханики работали круглыми сутками, обеспечивая непрерывную подготовку машин к полетам по программе боевого применения.
     Курсантов натаскивали на самое главное: слетанность в плотной паре «ведущий - ведомый» для группового боя, резкое оборонительное маневрирование под огнем противника с глубокими виражами и боевыми разворотами, а также штурмовку наземных целей с пикирования. На приаэродромном полигоне они расстреливали из крыльевых пулеметов макеты вражеских танков и пехоты. Учили их и смертельно опасному трюку — намеренному вводу "И-16" в крутой штопор как оборонительному маневру, позволяющему мгновенно уйти из-под удара зашедшего в хвост «Мессершмитта».
     При этом общий налет на боевом истребителе перед выпуском был сокращен вдвое. Командование считало, что к остальным тактическим навыкам пилоты должны будут окончательно прийти уже непосредственно во фронтовом полку, в суровых условиях реальных боевых действий.
     Дмитрий Петросян в этой бешеной пилотажной и огневой гонке неизменно шел первым. Его крепкие руки теперь действовали на чистых, доведенных до автоматизма рефлексах. На воздушных стрельбах он с первого захода срезал пулеметными очередями буксируемые конусы-мишени, а при штурмовке на полигоне точно пробивал самый центр фанерных щитов, поднимая фонтаны сухой кубанской земли. В паре с Володей Степановым они держались в небе так плотно, что плоскости их истребителей, казалось, шли в полуметре друг от друга, сливаясь в единый грозный силуэт
     Полковник Лавров, наблюдая с вышки командно-диспетчерского пункта (КДП) за филигранной работой Петросяна в воздухе, лишь удовлетворенно кивал. А майор Чернов аккуратно вкладывал в личное дело Мити всё новые и новые полетные листы с неизменными оценками «отлично».
     Восемнадцатилетний курсант Петросян стремительно становился лучшим пилотом выпуска и в жестких условиях военного времени продолжал оставаться негласным спасителем для всей своей эскадрильи. Проводить прежние ночные тренировки на «сухопутном» тренажере теперь строго запрещалось уставом - лагерь соблюдал режим тотальной светомаскировки, и Бароновский с наступлением темноты погружался в глухую черноту. Но Митя все равно находил выход. По вечерам, прячась в густой тени капониров, он буквально на пальцах, вслепую помогал отстающим курсантам отрабатывать координацию движений, терпеливо разбирал типичные ошибки и объяснял, как их устранить.
   
     Это произошло в конце сентября сорок первого года. Петросян в паре со Степановым возвращался с очередного полетного задания. Володя, казалось, уверенно держался на своем «ишачке» чуть сбоку и сзади, и Митя уже собирался скомандовать заход на посадку.
     Внезапно сверху, со стороны слепящего полуденного солнца, на них хищной тенью обрушился незнакомый истребитель. Лишь в следующее мгновение, разглядев ярко-красную бортовую цифру «01», Митя обомлел: комэск! Капитан Самойлов решил устроить лучшим курсантам внезапную проверку на излом. Нападение со стороны солнца было излюбленным приемом фронтовых летчиков - защищаться от него вслепую практически невозможно. Петросян энергично, резко покачал крыльями и заложил глубокий вираж в сторону угрозы, что на языке немых авиационных сигналов означало: «Внимание, опасность! Враг сверху!». Ведомый Степанов должен был повторить маневр ведущего без секунды промедления, защищая хвост его истребителя. Но ленинградец на долю мгновения замешкался, нарушив железный закон парного полета. И комэск, лихо заложив бритвенный вираж, с легкостью отсек растерявшегося ведомого от Петросяна: Степанов понял, что условно он уже сбит.
     А Самойлов намертво сел в хвост Митиной «пятерке». На такой дистанции в реальном бою всё было бы кончено в один миг: враг расстрелял бы перкалевые плоскости машины в упор, превратив фюзеляж в дуршлаг. Дмитрий отчетливо, с ледяной ясностью понимал - он тоже, как и Володя, сбит. Но учебный бой продолжался, и парень бешено цеплялся за этот призрачный шанс, превращая поединок в жест отчаянной ярости. Испанский ветеран шел сзади, словно привязанный к нему невидимым стальным тросом. Митя пытался рвать истребитель вверх, резко бросал его переворотом вниз и уходил в крутое пике - комэск не отставал ни на метр. От бешеного темпа схватки и чудовищных перегрузок во рту у Мити появился металлический привкус крови, а на глаза начала наползать душная, серая пелена. Шея налилась свинцом, полетный комбинезон насквозь пропитался липким потом.
     Опытнейший боевой летчик наглядно показывал восемнадцатилетнему парню разницу между учебными полетами и безжалостной, кровавой фронтовой бойней.
     - Не оторваться, - лихорадочно стучало в висках у Мити, - Машиной Самойлов владеет в совершенстве, как собственными руками. Нужен трюк. Что-то запредельное, чего он от пацана точно не ждет!
     И тут Петросян вспомнил ночные беседы с Саней у лесополосы и те капризные повадки истребителя, которые они до косточек разбирали. Он плавно потянул ручку управления на себя, заставляя «ишачка» закладывать крутой разворот влево. Скорость быстро падала. Самойлов, мгновенно просчитав маневр, пошел следом. И в тот самый миг, когда капот командирской машины уже заносился для условного удара, Митя левой рукой резко, до упора рванул рычаг газа назад. Мощный мотор мгновенно притих. Без тяги винта тяжелый нос "И-16" должен был резко клюнуть вниз, отправляя истребитель в неуправляемое падение. Но Митя перехитрил физику: в ту же секунду правой рукой он ювелирно, всего на полсантиметра, дотянул штурвал на себя. Самолет буквально нажал на тормоз в воздухе и замер, балансируя на грани смертельного штопора. Перкалевые крылья мелко задрожали от страшного напряжения. Капитан Самойлов, шедший сзади на огромной скорости, просто не успел среагировать. Его «ноль первый» со свистом пролетел вперед над самой головой Мити. Рокировка заняла долю секунды. Петросян тут же дал полный газ, мотор снова яростно взревел, и парень легким движением вогнал свою «пятерку» строго в хвост командиру . Теперь уже Митя держал комэска на мушке и хладнокровно нажал пустые боевые гашетки пулеметов.
     Истребители летели на опасно близкой дистанции: впереди шел командир эскадрильи, в пяти метрах за ним — «ноль пятый», а следом пристраивался Степанов. В открытых кабинах пилоты отчетливо видели затылки друг друга. Ведущий группы Самойлов поднял левую руку на уровень лобового козырька, привлекая взгляд Мити, описал кистью круговые движения над головой, имитируя сбор по кругу, а затем решительно показал ладонью на сто восемьдесят градусов назад. Митя понял сигнал: «Конец задания — разворот домой». Он тут же продублировал приказ покачиванием крыльев для отставшего Степанова.
     Заходя на посадку, Митя окончательно осознал: настоящий боевой летчик-инструктор своей внезапной атакой преподал им, мальчишкам, жестокий, но спасительный урок. На войне побеждает тот, кто первым заметил врага и не растерялся, а не тот, кто умеет крутить в облаках цирковые фокусы.
     Когда «ноль-пятый» мягко притерся к утоптанной траве аэродрома и отрулил на стоянку, Петросян еще долго не мог разжать пальцы, прикипевшие к ручке управления. Его комбинезон, особенно на спине, был насквозь мокрым от пота. Капитан Самойлов подошел к машине, когда усталый курсант уже откинул боковую створку, но всё еще продолжал сидеть на своем месте. Командир медленно снял полетные очки, и Митя увидел, что лицо ветерана покрыто точно такой же испариной, а дыхание еще не выровнялось после бешеной круговерти виражей.
     - Чисто срезал, Петросян... Поймал-таки ветерана за хвост, - негромко, без тени злости произнес Самойлов,
     - Ручку на себя докрестил, когда газ убирал?
     - Так точно, товарищ капитан. Чтобы нос не клюнул, - тихо ответил Митя.
     Самойлов уважительно покачал головой и размашисто хлопнул ладонью по ровному борту кабины.
     - Ну что ж, давай на разбор полета.
     Вся эскадрилья уже строилась у деревянного здания КДП. Капитан Самойлов подошел к строю не спеша. Взгляд комэска мгновенно стал тяжелым, суровым, по-фронтовому холодным - без малейшего намека на недавнюю мимолетную усмешку.
Ну что, соколы, - негромко, но отчетливо начал комэск,
     - Вот мой разбор без прикрас. Курсант Степанов!
     Володя сделал шаг вперед, бледный как полотно.
     - В настоящем бою, Степанов, ты уже догорал бы в кубанской степи, - хлестко, как ударом бича, припечатал капитан,
     - Ведущий дал тебе четкий сигнал: «Внимание, опасность! Враг сверху!». Ты понял этот приказ? Тогда почему замешкался? Обязан был мгновенно повторить маневр Петросяна. На фронте секунда задержки - ваша путевка на тот свет. В результате ты позволил мне отсечь себя и оставить ведущего одного. Я навязал Петросяну одиночный бой с заведомо трагическим для него концом. Запомните все: одиночка на войне не живет! В пару вы встаете не для красоты, а чтобы дышать в один такт. Впитай всё, что я сказал, Степанов. Встать в строй!
     Володя, судорожно сглотнув, отступил назад. Самойлов перевел тяжелый взгляд на Митю.
     - Теперь ты, «академик» Петросян. Шаг вперед. Митя четко выполнил команду, замерев перед командиром,
     - Фокус с газом и ручкой на себя на вираже - это красиво, Петросян. Физику машины чувствуешь шестым чувством, скрывать не буду. Перекрутил меня ювелирно. Но! - Самойлов подошел к Мите вплотную, глядя ему прямо в глаза,
     - Если бы это был не учебный поединок, а фронтовая схватка с немцами, ты бы погиб точно так же, как и твой ведомый Степанов. Знаешь почему?
     - Никак нет, товарищ капитан, - тихо, но твердо ответил Митя.
     - Да потому, что истребители люфтваффе парами летают! - рявкнул Самойлов так, что все девяносто курсантов в строю невольно вздрогнули,
     - Пока ты крутил свой цирковой трюк, гасил скорость и зависал в полуштопоре, ведомый как бы моего «Мессершмитта», шедший чуть сзади и выше, просто расстрелял бы тебя как неподвижную мишень! Ты - потерял скорость, Петросян! Лишил самолет маневра! На фронте такой фокус прошел бы как один из ста, и то - от полного отчаяния. Летчик-истребитель должен побеждать головой и зорким глазом, замечать врага до того, как тот сядет на хвост, а не надеяться на каскадерские выкрутасы, когда его уже прижали! - Петросян удрученно молчал. Все курсанты на плацу замерли, боясь пошевелиться ,
     - Встать в строй, Петросян!
     Капитан Самойлов перевел дух, его суровое лицо немного разгладилось. Он повернулся к стоявшему рядом майору Чернову и тихо, почти шёпотом, добавил,
     - А ведь он меня перекрутил, товарищ майор. На чистом чувстве машины. Характер у парня железный. Другой бы на его месте газ сбросил и сдался, а этот до последнего сантиметра воздух грыз. Загнал «ишачка» в такую фигуру, из которой по учебнику только в землю входят. У парня не просто реакция, у него голова профессора работает на рефлексах дикого зверя. Оценка ему за пилотажную зону - «отлично».
     Майор Чернов молча кивнул, и его карандаш вновь скользнул по страницам неизменной записной книжки. Начальник учебной части понял: этот уникальный курсант уже впитал особую, кровную значимость группового боя, сыгранности ведущего и ведомого.
     Митя вернулся в шеренгу. Сердце стучало как сумасшедшее. Жесткий, безжалостный разбор Самойлова мгновенно выветрил из его головы последние остатки мальчишеской спеси. Война оказалась не красивым кино, а сухой, беспощадной математикой коллективного выживания, где за малейшую ошибку товарища платят кровью. Он отчетливо осознал: на фронте личное мастерство не значит ничего, если ты не умеешь драться в команде.
     Этот урок комэска заставил Митю полностью пересмотреть свое отношение к небу. Весь октябрь сорок первого года, пока затяжные холодные дожди превращали полосу Бароновского в липкое, тяжелое месиво, он упорно дорабатывал нюансы парного слётывания. Вместе с Володей Степановым они в небе и над тетрадными листами моделировали тактику взаимного прикрытия и атаки. Митя больше не искал запредельных одиночных виражей. Теперь на учебных стрельбах их пара работала как единый, безупречно отлаженный механизм. И Петросян шел в атаку, твердо зная: его хвост надежно прикрыт Степановым. Ленинградец перестал цепенеть от скорости - он научился читать небо на секунды вперед.
     А горячий казак Саня Оноприенко, летая ведомым у самого Самойлова, наконец-то перестал бездумно рвать ручку управления и полностью освоил строгую, железную дисциплину строя.
   
     Итоговый экзамен по боевому применению эскадрилья сдавала в последний день октября 1941 года под пронзительным, ледяным осенним ветром, но на удивление в солнечную погоду. Пары Петросян - Степанов и Самойлов - Оноприенко сошлись в учебной атаке на встречных курсах. На этот раз Митя не позволил комэску застать себя врасплох со стороны солнца. Он  вовремя разгадал маневр командира, а Володя четко отсек его ведомого Саню. Грамотно используя предельную скорость и высоту, они намертво зажали «ноль-первый» в тиски классической парной атаки.
     На земле капитан Васильев и присоединившийся к нему майор Чернов долго и молча курили у крыла истребителя, разглядывая повзрослевших, серьезных друзей, замерших перед ними.
     - Ну что, товарищ майор, - убеждённо произнес Самойлов, выпуская струйку дыма,
     - Эти трое тактику боя всосали с кровью, а Петросян больше не каскадер. Он теперь готовый фронтовой ведущий, понимает воздушную схватку как командир - хоть завтра в самое пекло.
     Чернов, сделав глубокую затяжку, лишь согласно кивнул. Личное дело Петросяна уже лежало на столе начальника школы полковника Лаврова, и на нем стояла окончательная, не подлежащая обсуждению резолюция.
     В связи с проводимой в ноябре сорок первого года тотальной мобилизацией всех людских, промышленных и фронтовых ресурсов страны, до отправления на передовую двух боевых авиационных полков, сформированных из летно-технического состава и инструкторов Армавирской военной школы пилотов, оставалось всего две недели.

Глава четвертая
Боевая задача - военный летчик-инструктор

         Ноябрь 1941 года на Кубани нарушил все климатические нормы, хотя выдался сухим, без осадков и с первыми заморозками, сопровождаемыми ледяным, пронизывающим ветром. Хрупкий иней покрыл пожухлую траву.
     Вести с фронта приходили страшные: немцы рвались к Москве и Ростову-на-Дону, уже два месяца задыхался в блокаде Ленинград, враг занял большую часть Украины и Белоруссии. Лозунг «Всё для фронта! Всё для победы!» в Армавирской военной школе пилотов отозвался экстренным приказом выпустить курсантов досрочно - 11 ноября.
     Этот памятный день был тихим и суровым. Ни оркестров, ни парадных кителей. Почти четыреста человек - курсанты учебных эскадрилий и технический состав - замерли на плацу. Было по-зимнему холодно: минус четырнадцать. Под сапогами хрустел тонкий лед, а поверх теплых вещей на парнях были натянуты пахнущие бензином полетные комбинезоны.
     Полковник Лавров, чеканя слова, зачитал приказ Наркомата обороны об образовании на базе школы двух боевых истребительных полков. Командирами назначались майоры Васильев и Самойлов, бывшие командиры учебных эскадрилий, а больше половины постоянного инструкторского состава зачислялись комэсками. Каждому летчику-выпускнику присваивалось звание старшего сержанта.
     Один за другим бывшие курсанты - среди них Саша Оноприенко и Володя Степанов - делали два шага вперед. Из рук командиров они получали свидетельства об окончании школы и эмалевые треугольники знаков различия. У парней горели глаза: они уходили на фронт бить врага.
     Дмитрий нетерпеливо ждал. День выпуска в боевую часть, ради которого он до седьмого пота «пахал» кубанское небо, должен был стать самым значимым в его жизни. Но его фамилия не звучала. Сначала с недоумением, а затем с откровенной тревогой он смотрел на начальника школы, оглядывался на стоявших рядом друзей. От непонимания сердце в груди неистово колотилось.
     Вот и последний летчик сделал шаг назад, прижимая к груди свидетельство. На плацу повисла секундная тишина, и вдруг полковник Лавров снова развернул приказ,
     - Выпускника Дмитрия Петросяна, - командир на мгновение поднял глаза прямо на Митю, - в целях обеспечения бесперебойного учебного процесса и ввиду проявленных им отличных инструкторских способностей, назначить летчиком-инструктором первой учебной эскадрильи Армавирской авиашколы с присвоением воинского звания лейтенант.
     Взгляд полковника, устремленный на совершенно потерянного Дмитрия, стал суровым, жестким и не допускающим возражений.
     Митю словно обухом по голове ударили. Земля ушла из-под ног, а морозное дыхание застряло в горле. Весь плац, замершие шеренги друзей, тупоносые "И-16" на краю поля - всё поплыло перед глазами. Его оставляют? В тылу?! Пока Вовка и Саня, которым он помог укротить «ишачка», уходят на фронт?
     - Товарищ полковник! - не удержавшись, нарушая всякий устав, выдохнул Митя. Его молодой голос отчаянно сорвался на фальцет,
     - Ошибка какая-то! Я как все… Готов рапорт! Моя пара со Степановым…
     - В строй, лейтенант! - ледяным тоном оборвал его Лавров, хотя в глубине его глаз на секунду промелькнуло сочувствие,
     - Приказы командования не обсуждаются. Особенно в военное время.
     Митя на автомате сделал два шага назад, не чувствуя собственного тела. Вокруг него шумно дышал строй. Саня и Вовка растерянно косились на друга, не зная, радоваться за него или сочувствовать. А Мите казалось, что на него прямо сейчас, прилюдно, навесили позорное клеймо тыловой крысы.
    В свои восемнадцать он научился крутить высший пилотаж и освоил тактику группового боя так, как никто другой. И ради чего? Чтобы остаться в глубоком тылу?

     После роспуска строя Митя, не помня себя, бросился к штабу, где в этот момент находился лишь начальник учебной части Чернов.
     - Товарищ майор... Павел Сергеевич, за что? - Митя едва сдерживал слезы, кулаки его были сжаты до белизны суставов.
     - Это из-за фамилии? Из-за прежней приставки «Тер-»? Меня посчитали неблагонадежным?
     Чернов медленно встал из-за стола, подошел к Мите и тяжело положил свои натруженные ладони ему на плечи. Он серьезно, по-отцовски, без капли уставной сухости посмотрел парню прямо в затуманенные слезами глаза.
     - Анкета твоя чиста как голубое небо, Митя, забудь, - тихо и внятно сказал майор,
     - Если бы особый отдел сомневался, тебя бы к боевому «ишачку» на сто метров не подпустили. Дело в другом. Ты летать умеешь так, как иные после года фронта не умеют. И людей учить можешь, проверено, - Чернов сильно встряхнул Митю за плечи,
     - Знаешь ведь, что Васильев и Самойлов уходят командовать полками, костяк которых - наши выпускники. Им нужна замена. Кем их заменить? Вот ты рвешься на фронт. Ну, собьешь в схватке одного немца, ну двух, даже четырех. Но пойми ты своей горячей головой: это война, на ней удача переменчива. А ну как останешься один против пары опытных асов из люфтваффе? И всё, нет летчика Петросяна. А здесь, в Армавире, ты за год выпестуешь больше двух эскадрилий таких, как Степанов и Оноприенко – почти тридцать зубастых истребителей! Да они, Митя, сотню вражеских самолетов в небе сожгут. Твой фронт теперь здесь - на тяжелейшей, на износ работе военного летчика инструктора. Выполняй приказ, сынок. Родине нужны новые пилоты, и ты должен взрастить их из пополнения, научить бить врага. Так ты защитишь Родину.
     Митя молча стоял, сглатывая горькую слюну. Слова одного из руководителей школы медленно, со скрипом, ложились на душу. Бунт утихал, уступая место тяжелому осознанию: быть летным инструктором во время войны - это теперь его долг. Теперь его фронт здесь.

     Вечером на железнодорожной станции Армавир-I было не протолкнуться. Эшелоны уходили на фронт. Повсюду плакали женщины, хрипло кричали командиры, наблюдающие за погрузкой. В воздухе пахло махоркой и мокрым сукном шинелей. В тусклом свете синих маскировочных фонарей шипел и плевался паром литерный эшелон, увозящий два полка новобранцев Армавирской школы.
     Троица, обнявшись, стояла у деревянной подножки теплушки.
     - Ты не кисни, Митя, брат, - Саша крепко пожал ему руку, в его глазах не было привычного смеха. - Мы за тебя фрицам еще как прикурить дадим! А ты нам пополнение готовь. Таких же орлов, как сам.
     - Митя, дорогой, спасибо тебе, - смущенно продолжил Володя. - Если бы не твои ночные уроки, не быть бы нам с Саней сейчас здесь. Я это всю жизнь помнить буду.
     Митя стоял между ними бледный, положив руки на плечи друзей.
     - Вы там... держитесь в паре, думаю, вас так поставят, - глухо, едва сдерживая подступающие слезы, выдавил из себя Митя. - Вовка, ты за Сашкой следи, должны быть как привязанные, не лезьте в одиночку. Мессеры парами ходят, помните, что Самойлов говорил?
     - Помним, Митя, все помним, - Саня со всей силы, до хруста в ребрах, обнял Петросяна. - Не смей себя грызть, слышишь? Командиры не дураки, не зря тебя оставили. Выучишь новых крылатых пацанов и нам на фронт пришлешь. Твоя передовая здесь, Митя.
     Следом, приобняв его, убежденно сказал и Володя: - Физика процесса простая: фронту будет очень тяжело без твоего боевого тыла. Береги себя, Митя, тебе будет ох как непросто. А мы встретимся. Обязательно встретимся.
     Паровоз дал протяжный, разрывающий душу гудок, и состав медленно тронулся. Парни запрыгнули на ходу в теплушку, отчаянно махая руками из темноты дверного проема.
     С приподнятой в прощальном приветствии рукой Митя шел по перрону за набирающим ход составом, пока тот не растворился в темноте кубанской ночи.
     Он остался один - восемнадцатилетний инструктор, на плечи которого Родина взвалила тяжелую задачу: учить выживать в воздушном бою и побеждать.
     А ранним утром наступившего дня лейтенант Дмитрий Петросян примет свою первую учебную группу курсантов. Начнется его собственная, изнурительная и великая война на кубанской земле.
   
     На следующий день распогодилось. На Кубани установилась морозная, но удивительно солнечная погода. Все десять курсантов, зачисленных в учебную группу Петросяна - в основном крепкие сибиряки и уральцы из новой волны выпускников аэроклубов, успевшие к тому же покрутить баранки грузовиков или поработать на заводе, были старше своего инструктора на пять-шесть лет. Около семи часов все они стояли на краю летного поля Бароновского аэродрома и ежились от холода, внимательно наблюдая за начальником учебной части школы майором Черновым, неторопливо прохаживающимся перед строем и изредка хитро поглядывающим на хмурых новобранцев.
     Неожиданно морозное небо, едва тронутое утренней зарей, разорвало яростным ревом авиационного мотора. Над полосой мелькнул крошечный тупоносый "И-16" и резко рванул вверх, заложив такую крутую, немыслимую петлю, что показалось, будто его крылья вот-вот отвалятся. На мгновение самолёт перевернулся, замер вниз головой, а затем без паузы плавно ушёл в бочку. Завершив маневр, истребитель нырнул в глубокий вираж, чуть ли не слившись с линией земли.
     Курсанты, дружно задрав головы, завороженно и с восхищением следили за невероятным танцем одинокого «ишачка».
     - Видали? – майор Чернов кивнул курсантам в сторону уже снижающегося на посадку истребителя,
     - Вот этот сокол, который сейчас кубанский воздух в клочья рвал - ваш инструктор и командир, лейтенант Петросян. Ему восемнадцать лет. Подчиняться ему беспрекословно. Но моя поддержка ему и не нужна, он сам с вами, если что, разберется: будете у него по струнке ходить. Вопросы есть?
     В строю повисла звенящая тишина. Насмешливые взгляды взрослых мужчин при упоминании возраста инструктора, мгновенно испарились.
     Спустя пару минут "И-16" изящно коснулся земли и остановился неподалеку от них у ближайшего капонира. Вскоре к курсантскому строю подошел подтянутый, совсем еще молодой и на вид летчик с уверенным, пронзительным взглядом, в зимнем коричневом шлеме и теплой кожаной летной куртке. Спокойный, не запыхавшийся, как будто и не он только что в полете бешено крутил фигуры высшего пилотажа.
     - Товарищ майор, лейтенант Петросян прибыл после выполнения полетного задания, - отдав честь, он опустил руку.
     - Приступайте к учебной программе, товарищ лейтенант, - майор Чернов еще раз окинул строгим взглядом курсантов и ушел.
     Митя встал в двух шагах напротив середины строя:
     - Товарищи курсанты, вы в составе первой группы первой учебной эскадрильи школы. Со списочным составом ознакомился.
     В этот момент он весело стрельнул глазами на своего одноклассника по Кропоткинской средней школе Юру Никифорова, стоящего последним справа, и продолжил:
     - Предметно с каждым буду знакомиться в учебном классе после обеда. Ко мне обращайтесь так: «товарищ лейтенант» или «товарищ командир». Запомните навсегда аксиому: война не прощает слабости. С настоящего момента в моей группе устанавливаются персональные правила:
    - Первое - внешний вид: короткая стрижка, бритье ежедневное, до синевы. Подворотнички на гимнастерках - свежие каждое утро. За засаленный комбинезон перед началом занятий - сразу наряд вне очереди.
     Второе - физподготовка. Отныне подъем на полчаса раньше общего. Утренний кросс вместе со мной - три километра вокруг аэродрома до завтрака: в мороз, дождь, в любую погоду. Обязательный турник - норма подтягиваний пятнадцать раз. А для тех, кто хочет выжить под перегрузкой, а также беспроблемно крутить коловорот убирания и выпуска шасси истребителя - норма другая. Кругом, смотреть на меня!
     Петросян подошел к расположенному неподалеку снаряду, сбросил на лавочку куртку. Легко подпрыгнув, он ухватился за перекладину одной правой рукой, а левую завел за спину. Мощным, слитным движением, без единого рывка Митя подтянул свое тело вверх пять раз. По плацу пролетел вздох изумления. Даже для этих крепких мужиков трюк был запредельным.
     Спрыгнув на хрустящую морозную траву, лейтенант спокойно надел куртку и продолжил: - Завтра утром проверю физические возможности каждого. Теперь к стратегии учебного процесса с учетом сокращенной программы: минимум времени на зачеты по "У-2", месяц на обучение пилотированию "И-16". Все оставшееся время - на освоение практики боевого применения. Предупреждаю: малейшие сбои графика боевой подготовки со стороны кого-либо из вас повлекут немедленное отчисление из школы.
     Вопросы есть? - Никак нет, товарищ командир! - с суровым уважением гаркнул строй.
     - И последнее: до обеда выделяю вам время на обустройство. Вся группа размещается в палатке лагеря, первой к аэродрому. В 14 часов жду вас в учебном классе на проверку теоретических знаний. Разойдись.
     Юра Никифоров, после команды, нарушив уставные требования, радостно бросился к Петросяну, не обращая внимания на еще стоящих рядом курсантов. Митя крепко сгреб его в охапку, на душе у него впервые за эти дни стало тепло.
     - Юрка! Черт, послушался меня, летчиком решился стать! - он с силой хлопнул школьного друга по спине, - Как наши в Кропоткине?
     - Да нормально. Повезло, встретил твою маму. Так - то она круглыми сутками пропадает в больнице, много раненых. Прочитала мне письмо от Оганеса, на фронте он под Ростовом с сентября – командир стрелкового взвода.
     Вдруг, улыбнувшись, он полез в нагрудный карман гимнастерки,
     - Тут тебе еще оказия от Татьяны Николаевны Резцовой. Перед моим отъездом просила тебе лично в руки передать. Она ведь на фронт к Расковой уходит, женские авиаполки формируются.
     Юра бережно достал плотный конверт, и Митя аккуратно вытянул из него глянцевый прямоугольник. Со снимка на него смотрела Татьяна, стоящая вплотную к "У-2" на летном поле Кропоткинского аэроклуба: в летном комбинезоне, озорно улыбающаяся, уверенная, сильная, красивая, с растрепанными, видимо, от сильного ветра светлыми волосами.
     Митя перевернул карточку. На обороте знакомым, размашистым почерком синими чернилами было выведено:
     «Дмитрию Петросяну - моему лучшему "учлету" на добрую память. Беспощадно бей фашистов, Митя. Татьяна Резцова.   
01 ноября 1941 года».
     - Спасибо, Юр, - тихо сказал Митя, пряча снимок в карман у самого сердца, - этот снимок теперь мой талисман, сберегу. И фашистов бить будем, куда мы денемся!

    Потянулись долгие, изнурительные четыре учебных месяца. Будни лейтенанта Петросяна превратились в бесконечный круговорот из предрассветных кроссов, гимнастических рекордов, теоретических занятий в ледяных классах и сотен часов, проведенных в небе на вывозных полетах. Юра Никифоров и его товарищи про себя проклинали жесткие требования своего юного командира, но брились до синевы, отдавали все силы на перекладине и до темноты пропадали на аэродроме. Стоило лейтенанту подойти к капониру "И-16", как взгляды парней становились уважительными и сосредоточенными: они осознавали, что этот мальчишка - их единственный спаситель, который научит их выжить в грядущей мясорубке.
     Понимая, что на фронте строгость спасет парням жизнь, Петросян требовал от них невозможного. Он учил жестко, до хрипоты объясняя просчеты и добиваясь их немедленного устранения. Не прощал малейшей небрежности, вбивал теорию боевого применения и до автоматизма отрабатывал элементы пилотирования. Ведь секунда, сэкономленная на уборке шасси здесь, в тылу — это чья-то спасенная жизнь там, под Ростовом или Вязьмой.
     Голос молодого инструктора огрубел от постоянного крика в раструб переговорной трубы под рев мотора, а ладони - от въевшегося пушечного сала. Когда измотанные курсанты падали в палатке на койки, он шел проверять матчасть. Знал: «ишачок» ошибок не прощает, его техническое состояние решает всё.
     Самолетные техники изнывали от дотошности лейтенанта. Митя требовал ежедневного, до мельчайших деталей, осмотра учебных машин, немедленного ремонта и идеального порядка в капонирах.
   
     Весточки с передовой поступали редкими треугольниками. В холодном феврале 1942 года пришел первый привет от Сани Оноприенко и Вовки Степанова. Друзья писали из-под Ростова: воюют в паре, бьют фрицев, летают «как привязанные». Вовсю используют тактику, которую отрабатывали с Митей еще в учебных полетах и на двоих записали на счет уже пять сбитых фашистских стервятников.
   
     В середине марта курсанты учебной группы Петросяна в полном составе успешно сдали выпускные экзамены по боевому применению истребителя и убыли на фронт.
   
     А в июне 1942 года от Юрки Никифорова пришло письмо, перевернувшее Митину душу: «Митька, дорогой мой брат... Наша Татьяна Николаевна погибла, случайно узнал. Она воевала на "Як-1" под Саратовом, была комэском в женском полку Расковой. В ночном бою она сбила тяжелый бомбер «Хейнкель», но ее подожгли, и из боя она не вернулась»...
     Читать дальше Митя не смог. Со слезами на глазах он достал из нагрудного кармана фотографию Тани Резцовой и долго смотрел на такое родное лицо, мысленно прощаясь с ней.
     - «Беспощадно бей фашистов, Митя», - этот ее боевой приказ, оставшийся на обороте глянцевого снимка, стал для него теперь священной клятвой мести.
   
     На следующий день, ясным июньским утром, по установленному распорядку Петросян привел свою уже вторую учебную группу курсантов к бревенчатому бараку санчасти на очередной медицинский фильтр. Оставив их за дверью, он привычно вошел в процедурный кабинет, намереваясь первым пройти осмотр. Митя ожидал увидеть здесь Марию Павловну - пожилую грузную медсестру, у которой последние несколько месяцев, будучи еще курсантом, ежедневно измерял давление.
     Но за дощатым столом сидела незнакомая девушка - одна из тех гражданских девчонок, которых недавно призвали из Армавирского медучилища. На ней были белый халат и белоснежная косынка, из-под которой выбивались светло-русые волосы. Она оглянулась на заскрипевшую дверь и внимательно посмотрела на вошедшего лейтенанта.
     Митя замер на пороге, как громом пораженный. Он смотрел на молоденькую медсестру и не верил своим глазам: тот же упрямый разлет бровей, те же светлые пряди, та же спокойная, уверенная красота. Сходство было невероятным - девушка как две капли воды походила на Таню Резцову. Словно сама судьба сыграла с ним в странную игру, возвращая из небытия образ его далекой мечты.
     - Лейтенант Петросян, первая учебная эскадрилья, - не отрывая от нее восхищенного взгляда и слегка запнувшись, произнес Митя. - На предполетный осмотр прибыли одиннадцать человек, включая меня.
     Семнадцатилетняя Надя Дашкова всего две недели назад получила свидетельство об окончании училища с отличием и теперь привыкала к суровой обстановке авиашколы. Разумеется, она уже много слышала о Дмитрии Петросяне. Восемнадцатилетний лейтенант-инструктор вызывал жгучий интерес у всей женской половины аэродромного обслуживания: от официанток летной столовой и укладчиц парашютов до лаборанток ГСМ и зенитчиц, прикрывавших небо над Бароновским.
     Стоило молодому командиру переступить порог, как сердце Нади совершило болезненный кувырок. В ней мгновенно, с первого взгляда вспыхнуло то самое чистое девичье чувство, от которого перехватывает дыхание. Отчаянно заволновавшись и пряча глаза, она тихо сказала: - Давайте ваши полетные листы, товарищ командир. Садитесь, пульс буду мерить.
      Митя послушно сел рядом с ней на шаткий табурет и его обдало тончайшим ароматом сухой полыни и полевых цветов - точно так же пахло от Тани Резцовой. Надя мягко взяла его руку, прижала прохладные пальцы к запястью, а другой рукой достала старые отцовские часы - луковицу. В комнате повисла тишина. От близости к ней сердце Мити пустилось вскачь, словно мотор «ишачка» на форсаже. Прошло десять секунд. Надя удивленно вскинула брови и внимательно вгляделась в его лицо.
     - Сто сорок, получается - тихо, чтобы не слышали курсанты за дверью, произнесла она с искренним беспокойством,
     - Товарищ лейтенант, у вас пульс зашкаливает. Вы здоровы? В чем причина?
     - Здоров, - выдавил Митя, - разволновался, увидев Вас. Очень вы похожи на моего летного инструктора в аэроклубе. Вчера получил известие, что она погибла в воздушном бою, - и тяжело вздохнув, спросил,
     - А Вас как зовут?
     Девушка, пытаясь скрыть свой неожиданный к нему личный интерес, немного застенчиво произнесла:
     - Меня зовут Надя. Давайте вновь вернемся к вашему пульсу после того, как проверю состояние курсантов.
     Так начались и продолжились весь июнь их ежедневные мимолетные утренние минуты в санчасти. Надя молча мерила Мите пульс, который неизменно зашкаливал, а он молча робел под ее взглядом. Оба прятали свои чувства за сухими уставными фразами, почему – то мучаясь от уверенности, что их любовь безответна.
   
     В один из душных июльских вечеров, когда аэродром затих после полетов, Митя встретил Надю у старой развесистой вербы рядом с пожарным водоемом на краю летного поля. Она возвращалась со смены - бледная, с темными кругами под глазами. Митя и сам валился с ног после изнурительных вывозных полетов. Эта усталость, незатихающая боль от потери Тани и отчаянная жажда тепла прорвали плотину его молчания. Он заглянул в ее глубокие зеленые глаза, взял за руку и, неожиданно для самого себя, тихо, но горячо произнес:
     - Надя... Не могу больше молчать. Я люблю тебя. С самого первого дня, как увидел в санчасти. Думал, летчику не место для нежностей на войне, но без тебя мне и небо не мило.
     Надя замерла, выронив медицинскую сумку на примятую траву. Губы её задрожали, а на глаза навернулись слезы облегчения и безумного счастья - конец её тайным страданиям.
     - Митя... - прошептала она, прильнув к его жесткой гимнастерке. - Я ведь тоже люблю тебя, Митенька. С той самой первой секунды, как пальцы к твоему запястью прижала. Молюсь каждый день, чтобы с тобой всё было хорошо, чтобы ты всегда возвращался с неба.
     В этот вечер под кубанскими звездами, укрытые от посторонних глаз ветвями вербы, они впервые в жизни поцеловались - неистово и нежно, скрепляя свою чистую фронтовую любовь. Теперь Надя каждый день мечтала, как заберет своего Митю со службы, отогреет домашним уютом и обязательно познакомит с родителями.
   
     Судьбоносный день для Петросяна наступил в середине июля 1942 года. Небо затянуло жидкой, сизой хмарью. В учебной программе возникла пауза в преддверии нелетной погоды. Митя был дежурным по аэродрому и его «ишачок» с бортовым номером «05» стоял у капонира, заправленный и готовый к бою. Он сидел на грубой деревянной лавке рядом с пожилым техником Иванычем. Старик неторопливо ворчал о том, что на «ноль пятом» давно пора менять свечи и магнето, да и тормозные ленты на колесах шасси износились подчистую. Митя слушал его краем уха: все мысли занимала Надя и предстоящая встреча с ее родителями. Любившая его нежно и преданно, она по-прежнему мечтала хоть на пару часов вырвать Митю из изнурительного аэродромного ада и погрузить его в домашний уют кубанского гостеприимства.
     Вдруг в десять часов над полем взвилась огненная змейка красной ракеты. Из штабного блиндажа выскочил майор Чернов, на ходу застегивая планшет.
     - Петросян! Воздух! - зычно крикнул он,
     - Со стороны Ростова идет одиночный «Юнкерс». На четырех тысячах, наглец, без прикрытия! Фотографирует железнодорожные узлы, только что над Кавказской прошел. Дежурное звено соседей его упустило. Взлетай, Митя! Срежь гада, сынок!
     Митя не бежал - он долетел до кабины за секунды. Техник уже крутил ручку стартера. Девятицилиндровый мотор резко отрывисто рыкнул, выплевывая сизый дым. Петросян прыгнул в кресло, устраиваясь на парашюте, рванул привязные ремни, захлопнул створку кабины, отрешившись от всего земного.
     - От винта! - крикнул он в пустоту.
     "И-16" сорвался с места без прогрева, прямо из капонира. Самолет оторвался от полосы и Митя, бешено раскрутив «мясорубку» шасси за рекордные пять секунд, свечой ушел в серую погодную хмарь. Скорость - 450. Высота - две тысячи, три, три с половиной. Воздух стал ледяным, но парень не чувствовал холода. В его глазах горел тот самый уличный кропоткинский азарт.
     - Эта гадина фотографировала станцию Кавказская, а ведь это и есть город Кропоткин - всего в шестидесяти километрах. И теперь его цель - железнодорожный узел Армавира. Я просто обязан уничтожить немца, - рассуждал про себя Митя, оглядываясь по сторонам, высматривая противника.
     На четырех тысячах, чуть левее курса летчик, наконец, увидел огромный, хищный, грязно-зеленый силуэт «Юнкерса-88» с черными крестами на плоскостях.
     - Фашистская мразь, попалась! - прошептал он.
     Митя резко пристроился в хвост немцу, прикручивая газ, чтобы не проскочить мимо. На «Юнкерсе» заметили угрозу, и из хвостовой турели брызнули огненные пулеметные трассы. Но поздно: легким скольжением вправо Петросян вывел «ишачка» из-под немецких очередей и вошел в мертвую, недоступную для врага зону. Сдержав эмоции, он спокойно поймал цель в перекрестие прицела и нажал на гашетку пушек:
     - За Таню, убийцы проклятые, за Таню!
     "И-16" вздрогнул от мощной отдачи. Огненный ливень снарядов полоснул по правому мотору «Юнкерса». Немецкий двигатель мгновенно захлебнулся, выплюнув густой шлейф черного дыма. Митя, не отпуская гашетку, довернул машину и дал длинную пушечную очередь прямо по кабине пилотов, превращая её в кровавое месиво. Немецкий экипаж нашел свою смерть прямо в воздухе.
     Двухмоторный гигант тяжело свалился на крыло и, оставляя за собой жирный черно-огненный шлейф копоти, устремился вниз. Митя заложил крутой вираж, провожая взглядом поверженного врага. Спустя несколько мгновений на горизонте, у самой излучины Кубани, грохнул мощный взрыв.
     По прошествии нескольких минут Петросян лихо крутанул над аэродромом победную «бочку» и пошел на посадку. Когда колеса коснулись земли, Митя почувствовал, как от пережитого напряжения его руки слегка подрагивают. Но на бледном лице сияла торжествующая улыбка. Это был его первый настоящий бой. Первая кровь. Первое сбитое чудовище.
     На следующий день перед общим строем школы полковник Лавров зачитал экстренный приказ командующего Северо-Кавказским военным округом,
     - За проявленное мужество и героизм при уничтожении фашистского воздушного разведчика в небе над Армавиром...,- начальник школы сделал паузу и посмотрел на смущенного девятнадцатилетнего парня,
     - Лейтенанта Петросяна Дмитрия Карповича наградить орденом Красного Знамени и выдать денежную премию в размере двух тысяч рублей.
     Полковник прикрутил к его командирской гимнастерке тяжелый серебряный орден с развернутым Красным Знаменем и рубиновой пятиконечной звездой.
     - Служу Советскому Союзу, - отрапортовал вытянувшийся в струнку Митя. Он выстоял, доказал самому себе, что фронт, на котором ему нужно побеждать - здесь.
     Курсанты первой эскадрильи смотрели на своего юного командира с нескрываемой восторженной гордостью.
     Всю сумму денежной премии по собственной инициативе Петросян передал в фонд школы.

     Через несколько дней вечером с замиранием сердца Митя подошел к небольшому дому, утопающему в густой зелени фруктовых деревьев в уютном переулке всего в трех улицах от привокзальной площади Армавира. Война здесь словно отступила. Он поправил ремень портупеи и одернул безупречно отглаженную, подшитую свежим подворотничком гимнастерку, на которой ярко выделялись голубые петлицы с двумя красными эмалевыми лейтенантскими кубарями и золотистым пропеллером. На груди тяжело поблескивал серебром и рубиновой эмалью новенький орден. В руках он сжимал два букета только что распустившихся садовых астр, купленных у старушки рядом с вокзалом, а в кармане лежали две плитки дефицитного шоколада «Гвардейский» из лётного пайка.
     Дверь веранды дома отворилась, и на порог выбежала Надя в легком ситцевом платье в мелкий цветочек. Она показалась Мите такой хрупкой и родной, что у парня перехватило дыхание. Ее зеленые глаза засияли гордостью, когда она посмотрела на орден. Они обнялись и поцеловались.
     Следом вышли родители: отец Нади, Алексей Иванович - подтянутый, с суровым лицом инженер-путеец, и мать, Лидия Михайловна - спокойная, мягкая женщина с усталыми глазами, работавшая врачом-терапевтом в городской поликлинике.
     - Добрый вечер. Лейтенант Дмитрий Петросян, - слегка смутившись под пристальными взглядами, представился Митя и протянул цветы улыбающимся женщинам.   
     - Вот еще… к чаю, - и бережно положил на стол шоколад.
     Он явно понравился родителям: Лидия Михайловна по-матерински приобняла его за плечи, а Алексей Иванович крепко и уважительно пожал парню руку.
     Оглядев его поджарую, сильную фигуру, отец Нади улыбнулся:- Ну, здравствуй, Дмитрий. Весь Армавир вчера на твою победную «бочку» любовался. Проходи к столу, рады тебе.
     Митю ожидал настоящий, щедрый кубанский обед: в центре стола исходила паром большущая кастрюля наваристого борща, лежали нарезанное сало с чесноком, вареная картошка с укропом, домашние лепешки и пирожки с капустой, стояла глубокая чаша свежего овощного салата.
     Алексей Иванович разлил по стопкам домашнюю настойку и поднял свою: - За победу, родные мои!
     Митя сидел рядом с прижавшейся к нему Надей, чувствуя хрупкое тепло её плеча, и был в этот момент по-настоящему, абсолютно счастлив.
     Они еще не знали, что к Армавиру, ломая редкие заслоны, уже рвутся железные клинья танковой армии Клейста. Судьба отмерила влюбленным всего десять дней - до экстренного приказа советского командования об эвакуации Армавирской военной авиационной школы пилотов далеко на восток, за Каспийское море...

Глава пятая
На фронт

     Степной суховей нес над аэродромом Бароновский душную гарь пожарищ с неубранных пшеничных полей. Земля трескалась от зноя: начало августа 1942 года выдалось на Кубани аномально жарким и сухим. Фронт стремительно отходил на юг. Сводки Совинформбюро становились всё суше и страшнее. Над Армавирской авиашколой повисла гнетущая атмосфера тревожного ожидания. Полеты почти прекратились: экономили горючее.
     В один из дней над притихшими капонирами прозвучала протяжная, заунывная сирена - сигнал общего сбора постоянного состава. В штабном блиндаже у развернутой карты стоял полковник Лавров с серым от усталости лицом и покрасневшими от бессонных ночей глазами. Рядом замерли хмурый майор Чернов, другие руководители школы и летчики-инструкторы.
     - Товарищи командиры, - полковник обвел всех тяжелым взглядом,
     - Немецкие танки прорвали оборону и развивают наступление вглубь Кубани. До Армавира им осталось всего несколько переходов. Возникла прямая угроза захвата материальной части школы.
     Полковник тяжело вздохнул и с силой ударил ладонью по столу:
     - Поступил экстренный приказ Ставки. Школе экстренно эвакуироваться в Фергану, Узбекистан. Сборы - сутки. Всю неисправную технику, которую невозможно поднять в воздух или погрузить на платформы - сжечь! Ни одного винта врагу!  Секретную документацию - уничтожить.
     Эвакуация! Слово обухом ударило Митю.
     - Уходить в глубокий тыл, в далекую Среднюю Азию, когда враг топчет родную кубанскую землю? Когда мама остается в Кропоткине? А Надя? Моя Надя, с которой всего чуть больше недели назад сидел за семейным столом? Остается? Где она сейчас? Броситься искать? - в отчаянии думал Митя.
     Ночь на пятое августа превратилась на Бароновском аэродроме в адскую работу. На окраинах летного поля полыхали гигантские костры - курсанты и техники обливали керосином и поджигали старые учебные планеры и неисправные "У-2". Сердце Мити обливалось кровью: прожорливое пламя уничтожало крылья машин, на которых он сам учился летать. Горький, жирный дым перкаля и бензиновая гарь застилали раскаленное небо, смешиваясь с черной копотью горящих на горизонте нефтебаз Армавира.
     Около двух часов ночи Петросян спешил к штабному блиндажу на оперативный инструктаж первой перегоночной группы, командиром которой его назначили. На площадке перед автогаражом, неожиданно, он наткнулся на Надю. С санитарной сумкой через плечо, вместе с другими медсестрами, она тащила тяжелый деревянный ящик с медикаментами к кузову трехтонки. Митя подлетел к ней, перехватил ящик и задвинул его в кузов. Обнял, зарывшись лицом в её волосы - теперь они пахли легким оттенком дымной гари. Лицо ее было бледным, в глазах - тревога и растерянность. Вокруг матерились механики, ревели моторы, а со стороны города доносился тяжелый, вибрирующий грохот: «Юнкерсы» методично засыпали бомбами железнодорожную станцию.
     - Надя, какое счастье, что встретил тебя. Мы уходим. В Узбекистан, - лихорадочно, глотая слова, заговорил Митя, - Рано утром улетаю с первой группой. Ты куда сейчас? Где родители?
     - Митенька! - заплакала Надя, сильнее прижимаясь к нему. Ей приходилось кричать, пробивая натужный рев моторов и грохот со стороны станции,
     - Мы с девчонками  не уходим со школой, мы же вольнонаемные. Нас прикомандировали к городскому госпиталю. Сейчас медикаменты туда повезем. Но госпиталь тоже завтра эвакуируют, мама там. Папа на путях. Всё разбито, он пытается собрать последний состав для раненых. Если успеет. Может, уйдем с эшелоном на Туапсе. Не знаю, Митя, ничего не знаю!
     Митя взял её лицо в ладони. Пальцы крупно, неудержимо дрожали,
     - Слушай меня, Наденька, - он смотрел ей прямо в глаза,
     - Я люблю тебя! Сбереги себя, слышишь? Напиши, как сможешь: Фергана, летная школа. Я найду тебя, где бы ты ни была. На фронте или после войны. Ты только верь!
     - Я верю, Митя! Буду ждать, что бы ни случилось. Я люблю тебя!
     Время вышло. Водитель трехтонки судорожно, зло просигналил и, высунувшись из кабины, прокричал: - Сестра, опоздаем! К машине, кому говорю!
     Митя и Надя рванулись друг к другу. Этот поцелуй был отчаянным, долгим  и горьким от пыли, слез и предчувствия разлуки в их юные, но уже обожженные войной годы. Прижимая к себе Надю, Митя остро, до боли ощутил, какая она беззащитная, тоненькая, хрупкая, с девичьими плечами под медицинским халатом. А она видела перед собой не грозного инструктора, а своего Митю – смертельно уставшего юношу, с черными волосами, выбивающимися из-под шлема, и с неистовым влюбленным взглядом.
     Они разом отпрянули и разбежались в разные стороны, ни разу не обернувшись. Знали: если обернутся - не смогут расстаться и жестокая сила этой войны их просто сломает.

     Через пару часов короткий, тревожный предрассветный сон на голой земле прямо у крыла прервал резкий голос майора Чернова. Он бежал по линейке готовности, перекрывая нарастающий рев моторов: - По кабинам! По кабинам, соколы! Взлет по эскадрильям! Сбор над точкой восемьсот метров, курс на юг! Живее, парни, немцы на хвосте!
     Митя взлетел первым, едва дождавшись, пока техник Иваныч выдернет из-под колес упрямые колодки. Мотор взревел на полном газу, вытягивая легкий «ишачок» в утреннее, затянутое дымом небо Кубани. Набрав положенные восемьсот метров, он заложил глубокий правый вираж, собирая вокруг себя первую перегоночную группу. Из открытой кабины Армавир был виден как на ладони. Город, где он встретил свою любовь, задыхался в десятках пожаров. Улицы вокруг железнодорожной станции, откуда отец Нади, Михаил Алексеевич, под бомбами пытался протолкнуть на Туапсе последний эшелон, были затянуты плотной серой пеленой. Митя покачал плоскостями, прощаясь с городом, с Надей, мысленно дав клятву вернуться. Ладонь в летной перчатке на секунду прижалась к груди. Там, под комбезом, у самого сердца лежали два его талисмана - две фотографии: Тани Резцовой и его любимой Нади.
     Тяжело вздохнув, он выровнял истребитель и повел эскадрилью на юг - туда, где из утренней дымки уже проступали суровые, сизые зубцы Кавказского хребта.

     Фергана встретила Армавирскую авиашколу пилотов слепящим солнцем и удушливым зноем. После зеленых кубанских просторов среднеазиатские пейзажи Ферганской долины казались чужой планетой. Вокруг летного поля тянулась растрескавшаяся, выжженная добела земля, а далеко на горизонте со всех сторон застыли снежные вершины горных систем Тянь-Шаня и Памира.
     Быт на новом месте обустраивали с нуля и в тяжелейших условиях: спали в наспех вырытых землянках и наскоро возведенных глинобитных бараках. Рацион из-за трудностей с тыловым подвозом сократился до минимума. Но самым страшным врагом авиации здесь стала не нехватка еды, а мелкая, всепроникающая, как мука, лёссовая пыль. Раскаленные сухие ветры - гармсили - налетали внезапно, за несколько минут превращая день в желтые сумерки. Эта пыль забивалась в глаза, скрипела на зубах и моментально проникала в самые мелкие узлы самолетов. Моторы на «ишачках» буквально задыхались. Иванычу и другим техникам приходилось совершать настоящие подвиги: после каждой летной смены они вручную перебирали забитые грязью карбюраторы, до бесконечности промывали масляные фильтры и укутывали носы машин брезентом, борясь за каждый час работы техники. Учеба в этой душной азиатской глуши шла на износ, без выходных.

     В конце октября сорок второго года, когда Фергана, наконец, вздохнула от летнего удушающего зноя, уступив место прохладным ночам, случилось то, во что Митя уже почти перестал верить. После тяжелого летного дня он, шатаясь от усталости, подходил к своему бараку, когда его окликнул дежурный по штабу. В руках у того был засаленный на углах бумажный треугольник. На серой бумаге, сквозь фиолетовые штемпели полевой почты, едва угадывались строки, выведенные знакомым, аккуратным девичьим почерком. У Мити остановилось сердце. Бережно, боясь порвать, он развернул листок. Надя писала  карандашом, буквы местами расплылись от слез, но каждое слово въедалось в память:
     - «Митенька, родной мой! Если бы ты знал, как я молилась, глядя в небо, когда наши ястребки улетали из города. Мы успели. Папа невозможное чудо совершил - угнал с разбитых путей последний эшелон прямо под бомбами. Станцию Армавир-I разбили в щепки через час после нашего ухода. Мы в Туапсе и с мамой без сна работаем в госпитале. Папа восстанавливает взорванные перегоны на перевалах. Немцы рвутся к морю, канонада слышна круглые сутки, но мы держимся. Учи мальчишек, Митенька, взрасти новых сталинских соколов. Спасите нашу землю. Я буду ждать тебя. Обязательно буду. Я люблю тебя. Твоя Надя. 25 сентября 1942 г.»   
     Митя прижал измятый треугольник к губам. Горло перехватило, но на худом, иссушенном ветрами лице впервые за долгие месяцы появилась счастливая улыбка. Надя жива, борется и ждет его на израненном побережье Черного моря. Смутные сомнения и тоска от неизвестности прошли, уступая место холодной, звенящей ярости. Он повернулся и жестко полоснул взглядом ряд тупоносых И-16, укутанных техниками в серый брезент.
     Завтра на рассвете и впредь каждый день он будет рьяно вколачивать в парней лётную науку - пока песчаное марево не раскалит воздух за сорок градусов, а жуткая термическая болтанка не заставит прекратить дневные полёты. Научит их побеждать и выживать в воздушном бою. Ради Нади, ради памяти Тани, ради спасения Родины.
     И Митина закалка работала безотказно - курсанты его летных учебных групп не допустили ни одной крупной аварии. Более тридцати обученных им летчиков трех выпусков уже успешно воевали на фронте.
     Так в бесконечной пахоте пролетели тяжелейшие по нагрузке на рабочие часы зима и весна. Школа выдавала в действующую армию выпуск за выпуском. На смену им, уже в четвертую для Петросяна смену курсантов, пришли мальчишки значительно моложе.

     В начале лета 1943 года поступил секретный, долгожданный приказ: Армавирская школа пилотов одна из первых включалась в программу экстренного переучивания на новейшую технику. Честно отслужившие своё потрепанные, латаные-перелатанные, пропахшие гарью и бензином «ишачки» - уходили в прошлое. На аэродром прибывали скоростные красавцы "Як-7Б" - их безупречно гладкая, пахнущая свежей краской обшивка и хищный оскал пушечного носа резко контрастировали со старыми, разбитыми в тяжелых условиях эксплуатации машинами.
     Начиналась совершенно новая, стремительная эпоха. Новый истребитель с мощным мотором жидкостного охлаждения и тяжелым пушечным вооружением привел Митю в полный восторг. За несколько дней он досконально освоил новый самолет, совершая уже полеты на скоростях далеко за пятьсот километров в час.
     На его командирской гимнастерке рядом с орденом Красного Знамени теперь блестела медаль «За боевые заслуги», а на защитных погонах с голубым летным просветом новой формы к двум прежним звездочкам добавилась третья.

     Драматический случай, едва не стоивший Мите жизни, произошел в небе Ферганской долины осенью 1943 года. Это был обычный вывозной полет на двухместном учебно-тренировочном истребителе "Як-7УТИ". В передней кабине сидел курсант - двадцатилетний, стеснительный парень из нового набора по фамилии Новиков, а Митя из задней кабины, как инструктор, контролировал полет. На выходе из зоны, перед самой посадкой, он перекинул кран выпуска шасси. Левая стойка вышла с глухим щелчком, а правая - наглухо застряла в центроплане. Пневмосистема обреченно зашипела, давление в сети упало, но правая зеленая лампочка на приборной панели упрямо не загоралась. Шасси заклинило.
     С земли, с командного пункта школы, неисправность заметили сразу. В шлемофоне Мити раздался резкий, взволнованный голос руководителя полетов: - Петросян! Вижу одну «ногу»! Правая стойка осталась в замке уборки! Приказываю набрать полторы тысячи, отвести машину к предгорью! Экипажу - прыгать!
     Посадка на одну стойку для скоростного «Яка» почти всегда означала неминуемую катастрофу: на пробеге самолет зацепит крылом полосу, перевернется и похоронит пилотов под обломками. Как летчик-инструктор, Митя не имел права рисковать жизнью курсанта. Он решительно взял управление на себя, набрал положенную высоту и строго скомандовал:
     - Новиков, фонарь назад! Ноги с педалей! Прыгай, лови кольцо! Выполнять!
     Курсант с исказившимся от испуга лицом перевалился через борт и мгновенно исчез в ревущем воздушном потоке. Митя заложил короткий вираж и убедился, что над парнем раскрылся белый купол парашюта - он был в безопасности.
     Из наушников шлемофона требовательно летела одна и та же команда:
     - Бросай машину! Прыгай!
     Но Митя покидать самолет отказался. Уничтожить новенький, дефицитный учебный истребитель, в который на тыловых заводах был вложен тяжелейший труд стариков, женщин и подростков, он не мог.
     - Рано, - упрямо буркнул Митя в микрофон, напрочь игнорируя приказы земли, - Есть еще время.
     Топлива оставалось минут на десять. Митя крепче зажал ручку управления и пошел на смертельный риск. Если стойку заклинило, её нужно выбить из замка колоссальной перегрузкой. Он бросил свой «Як» в крутое пике. Разогнав машину до предельных шестисот километров в час, резко, до темноты в глазах, рванул ручку на себя. Самолет застонал всеми шпангоутами, выходя в крутую мертвую петлю. На самом пике тяжелейшей перегрузки Петросян заложил свирепый, заставляющий дикую инерцию преодолеть упрямое железо, ломаный вираж. И на выходе из него под полом кабины что-то глухо и мощно ухнуло. Он бросил взгляд на панель - правая сигнальная лампа вспыхнула чистым, победным зеленым светом! Центробежная сила сорвала заклинивший замок и вытолкнула стойку наружу. Оба колеса жестко встали на упоры.
     Митя зашел на посадку на последних каплях горючего. Двигатель чихнул и заглох уже на рулежной дорожке, прямо напротив командного пункта. Когда бледный, мокрый от пота летчик откинул фонарь, к самолету бежало всё руководство школы во главе с полковником. Формально за дерзкое нарушение приказа Мите грозил трибунал, но полковник Лавров, осмотрев целую, без единой царапины машину и, узнав, что курсант благополучно приземлился, лишь тяжело перевел дыхание. Он крепко обнял Митю и тихо произнес:
     - Безумец. Но какой летчик... Самолет спас!
     За безошибочные, смелые действия в экстремальных условиях и сохранение дефицитной техники летчик-инструктор старший лейтенант Дмитрий Петросян был награжден орденом Красной Звезды.

     Чем дальше на запад возвращался фронт, тем невыносимее становилось Мите в глубоком среднеазиатском тылу. В январе сорок третьего освободили родную Кубань - Кропоткин и Армавир, в сорок четвертом - советские войска вышли на государственную границу. Каждый месяц Митя упрямо клал на стол начальника школы очередной рапорт: «Прошу направить во фронтовой полк». Полковник Лавров рвал эти бумаги, майор Чернов сурово хмурился, повторяя: «Твой фронт здесь, Петросян!».
     Стена сдалась только в конце июля 1944 года. Началось грандиозное наступление в Молдавии и Румынии. На передовой массово вводились в бой новые авиаполки, и опытные инструкторы, досконально знающие «Яки» и умеющие летать в любых условиях, потребовались фронту. Полковник Лавров вызвал Митю в штаб, молча протянул ему пакет с предписанием и крепко, по-мужски обнял:
     - Поздравляю - твоя взяла! Сдавай свою учебную эскадрилью. Направляешься в истребительный авиаполк 5-й Воздушной армии. И бей врага, Дмитрий, так, как ты очень хорошо умеешь.
     Из штаба Митя вылетел как на крыльях. Ведь он уже знал, что Надя вернулась в Армавир, а у него есть четыре дня законного отпуска.

     Поезд дальнего следования тяжело вздохнул, окутав перрон Армавира-I густым облаком паровозного пара. Ранним утром Митя сошел на платформу и на секунду зажмурился. Два года назад, он улетал отсюда над сплошным морем огня и дыма. Теперь, Армавир стоял свободным, хоть и был жестоко изранен: здание вокзала лежало в руинах, повсюду чернели остовы сожженных домов, но на улицах повсеместно велись восстановительные работы. В воздухе пахло не гарью нефтебаз, а известкой и краской, речным кубанским ветром и мирным тополиным листом.
     Петросян уверенно шагал по знакомым улицам. На его новенькой, подогнанной по фигуре гимнастерке, рядом с боевым Красным Знаменем теперь поблескивала рубиновая эмаль Красной Звезды и Медаль «За боевые заслуги». Он уже успел заскочить на сутки в Кропоткин к маме - обнял, успокоил, пообещал вернуться, рассказал о Наде.
     Теперь всё его существо рвалось в дом за три квартала от привокзальной площади. Дыхание перехватило, когда он свернул в знакомый переулок. На месте дома соседей – зияющая воронка. Сад Дашковых выгорел больше, чем наполовину. Сам дом был цел, даже аккуратно побелен и с чистыми стеклами в оконных рамах, веранда покрашена. Митя зашел во двор, хрустя гравием на дорожке, и поднялся на крыльцо. Помедлив мгновение, негромко постучал. За дверью послышались быстрые, легкие шаги. Замок щелкнул, створка распахнулась, и Митя замер. На пороге стояла Надя: красивая, с тонкими чертами лица, повзрослевшая, со строгими, узнавшими человеческое горе глазами. На ней было всё то же простенькое ситцевое платье в мелкий цветочек, которое Митя вспоминал каждую ночь в удушливой Фергане.
     Она изумленно переводила взгляд с его опаленного азиатскими ветрами лица на погоны старшего лейтенанта и боевые награды и вскрикнула, прижав ладони к губам:
     - Митя… - сорвавшимся, едва слышным шепотом произнесла она, - Митенька… Живой!
     Надя отчаянно заплакала, уткнувшись лицом в его жесткое сукно командирской гимнастерки, прямо под тяжелыми боевыми орденами.
     - Живой, Наденька! Живой, родная! - глухо повторял Митя, чувствуя, как к самому горлу подкатывает горячий ком. - Три дня у нас, Надя... Всего три дня. Потом на фронт.
     Митя бережно и крепко прижимал её к себе, зарывшись лицом в волосы. Они снова, как тогда, до войны, пахли домашним теплом, сухой полынью и полевыми цветами. Надя вдруг слабо, но радостно улыбнулась: позади два года разлуки, изнурительной тыловой пахоты и гнетущей неизвестности, а впереди - целых три дня кубанского счастья. Она вытерла слезы тыльной стороной ладони и тонкими пальцами обеих рук прикоснулись к лицу Мити.
     Через мгновение они забылись в долгом страстном поцелуе.
      
     А впереди Дмитрия Петросяна ждало небо Молдавии, верные фронтовые друзья и яростные воздушные схватки с асами люфтваффе.
     В кармане гимнастерки, у самого сердца, у него по-прежнему лежали глянцевые снимки Тани Резцовой с её жестким наказом: «Беспощадно бей фашистов, Митя» и, конечно, улыбающейся Нади.
     Митя теперь точно знал: на этой израненной, возрождающейся земле у него есть самый надежный и верный тыл, ради которого стоит жить, бороться и побеждать.

Глава шестая
Фронтовой полк.  Как встретили.

     Истребительный полк усиленного состава 5-й Воздушной армии находился под Яссами во втором эшелоне фронта, и его временный аэродром встретил старшего лейтенанта Петросяна 1 августа 1944 года привычным, родным запахом авиационного бензина, пушечного сала и перегретой на солнце земли. Однако обстановка здесь была иной - жесткой, суровой, свидетельствующей о недавних тяжелых боях. Полк, понесший потери в сражениях начала лета, стоял на доукомплектовании. Из запасного полка фронта прибывала матчасть и необстрелянная молодежь. Все службы аэродрома функционировали в режиме максимальной оперативной загрузки: велась непрерывная работа по приемке новых машин и вводу в строй личного состава.
     В штабной землянке было душно, у входа за столом с двумя телефонными аппаратами сидел дежурный, молодой лейтенант. Командир полка майор Морозов - подтянутый, сухой, с обветренным до черноты лицом и глубокими морщинами у глаз, лет тридцати пяти - быстро что-то помечал на карте. На правой стороне его гимнастерки, чуть ниже полосок за ранения, поблескивал орден Александра Невского, а слева теснились две колодки орденов Красного Знамени. Этот наградной набор выдавал в нем настоящего летающего командира - нередко он лично водил полк на самые тяжелые задания и штурмовки.
     - Товарищ майор, старший лейтенант Петросян прибыл для прохождения службы, - Митя вытянулся в струнку, четко приложив руку к пилотке, и передал пакет документов.
     Морозов перевел цепкий, оценивающий взгляд на его подтянутую фигуру. На груди старшего лейтенанта ярко блестели ордена Красного Знамени и Красной Звезды, а также медаль «За боевые заслуги». Для вчерашнего инструктора тыловой авиашколы это был более чем солидный «иконостас».
     - Летчик-инструктор, значит, - произнес Морозов, за минуту пробежав глазами предписание. Голос его, способный перекричать рев моторов, звучал резко и внятно.
     - В Фергане, выходит, пахал? Что ж, дело хорошее. Только ты пойми, старлей, фронтовое небо Молдавии - это тебе не среднеазиатский класс. Тут за ошибки не наряды вне очереди выписывают. Тут немец плоскости под корень срезает.
     Морозов тяжело вздохнул и бросил карандаш на карту.
     - Полк развернули до четырехэскадрильного состава, и сейчас у меня на аэродроме каша полная. Первую эскадрилью Ермакова спешно пересаживаем на новейшие "Як-3" - машины только с завода, скоростные, строгие. Остальные три эскадрильи остаются на проверенных "Як-7Б". И вот тут у меня зарез: из училищ прислали пополнение, матчасть «семерки» они вроде знают, но налета - слезы. Чуть боковой ветер на посадке - они уже хвосты бьют, ломают шасси. Скоро сам поведу полк в бой, на носу - наступление. А у меня в небе одновременно и скоростные «тройки» с ветеранами, и на «семерках» молодежь, которую надо экстренно на крыло поднимать.
     Митя сдержал внутреннее волнение:
     - Товарищ майор, матчасть "Як-7Б" знаю до последнего винтика. В Фергане  «слепые» полеты и высший пилотаж с курсантами крутил круглые сутки. Под тысячу часов налета. И мои выпускники на фронте хвосты не били. Готов подтянуть вашу молодежь.
     - Узнаем, каков ты мастер, - майор скупо, по-военному улыбнулся,
     - Завтра комэск Ермаков проверит тебя в контрольном вылете. Я тоже подойду с выпускниками из училищ - погляжу, как ты «семерку» в воздухе, как говоришь, крутишь. Сдавай документы дежурному по штабу и ступай в расположение эскадрильи, - и комполка крепко пожал ему руку.

     Выйдя на ослепительное августовское солнце, Митя направился к капонирам, где у зачехленных машин сидели летчики. Стоило ему подойти, как разговоры мгновенно смолкли. Десять фронтовиков - крепкие, худые ребята от двадцати двух до двадцати шести лет в выцветших пилотках и пропотевших насквозь расстегнутых комбинезонах, окинули новичка откровенно скептическими, настороженными взглядами.
     Митя поздоровался. От его коренастой плотной фигуры веяло силой и уверенностью. На чистейшей гимнастерке бросались в глаза два боевых ордена и медаль. Но для ветеранов полка, прошедших через ад сорок второго и сорок третьего годов, этот двадцатиоднолетний парень, хоть и с такими боевыми наградами на груди, все равно оставался чистокровным тыловиком, а его ордена «училищными», полученными за спасение фанерной учебной матчасти или красивый пилотаж перед начальством.
     Один из них, высокий капитан с глубоким шрамом на щеке - это и был командир эскадрильи Георгий Ермаков - неторопливо поднялся, затягиваясь папиросой:
     - Пополнение? Петросян? Передали, на "Як-7Б" массу часов накатал? Это хорошо, нам учить недосуг, а на фронте у немцев сейчас «зелени» не осталось. Против нас асы стоят, у них прицел хладнокровный. Завтра покажешь, чему ты  в глубоком тылу своих курсантов учил. Если ручка в руках не задрожит - сработаемся.
     Митя спокойно встретил его испытующий взгляд, крепко сжав кулаки. Холодная, безразличная встреча - подобное можно было предположить. Внутри него снова закипала та самая холодная, звенящая ярость, которая помогала постоять за себя везде, где бы он ни был, а также выживать на тяжелейшей, изматывающей инструкторской работе в Армавире и Фергане.
     Внешне спокойно он кивнул: - Не задрожит, товарищ капитан. Завтра убедитесь.

     Ранним утром следующего дня аэродром едва успел остыть после душной ночи. Чтобы проверить инструктора-тыловика на излом, комэск распорядился выделить Мите самый израненный и «уставший» "Як-7Б" в полку. На его фюзеляже топорщились дюралевые латки после осколков зенитных снарядов, краска выгорела до неузнаваемости, а управление, как предупредил ворчливый полковой техник, было строгим и «дубовым» - после спешного ремонта машину на скоростях отчаянно валило в левый крен.
     Летчики эскадрильи демонстративно уселись на ящики из-под снарядов неподалеку от взлетной полосы. Вокруг на траве развалились новобранцы из других эскадрилий, которых направил командир полка, и стояли, покуривая, несколько техников. Капитан Ермаков, лениво покусывал травинку и поглядывал на часы. Все ждали, когда новоявленный инструктор Петросян начнет жаловаться на матчасть или «споткнется» на взлете.
     Митя молча подошел к истребителю. Спокойно осмотрел плоскости, проверил лючки и легко взлетел на крыло. Стоило ему прыгнуть в кабину и затянуть привязные ремни, как весь земной мир с его недоверием и косыми взглядами переставал для него существовать. Ладони привычно нащупали ручку и сектор газа.
     - От винта! - скомандовал он технику. Двенадцатицилиндровый мотор отозвался тяжелым, громовым рыком. Нажав на тормозные гашетки, Митя плавно двинул сектор газа вперед, проверяя работу магнето и давление на максимальном режиме. Стрелки приборов привычно встали на свои места. Машина была старой, побитой, с капризным характером, но это все же был исправный боевой самолет, «анатомию» которого он знал до последнего винтика.
     Истребитель резво сорвался с места и пошел на разгон. Митя сразу уловил нюансы управления, требующие строгость и расчетливость. Он оторвал машину от земли, но не стал сразу набирать высоту - прижал «Як» к самой траве, заставляя его набрать максимальную, звенящую скорость. И у самого края аэродрома, когда техники невольно вжали головы в плечи, предполагая худшее, Петросян мощно потянул ручку на себя, закладывая крутую, агрессивную «горку» прямо в утреннее молдавское небо.

     То, что началось над аэродромом в следующие пять минут, заставило летчиков на земле побросать папиросы и дружно вскочить на ноги. Митя не просто сдавал зачет - он вымещал на этой израненной машине всю тоску долгих двух лет тыловой пахоты. Он бросил старую «семерку» в сумасшедший, запредельный каскад ломаных бочек, от которых фюзеляж самолета, казалось, стонал. Без малейшей паузы, на выходе из виража, он рванул в пике и завязал такую крутую, идеальную мертвую петлю, что у наблюдающего с земли Ермакова отвалилась челюсть: самолет прошел верхнюю точку без малейшей потери скорости, словно вычерченный по лекалу. Петросян вытворял в небе невообразимое: крутил резкие ранверсманы, вводил машину в крутой штопор и выравнивал её у самого грунта, буквально срезая верхушки прифронтового бурьяна воздушным винтом. Ферганская закалка, где разреженный воздух заставлял ловить каждый миллиметр движения ручки, сделала его пилотаж безупречным. Старый «Як» в его руках пел, подчиняясь стальной командирской хватке.
     Завершив комплекс, Митя изящно, мастерски зашел на посадку, несмотря на косящее крыло, безупречно коснулся грунта тремя точками и лихо зарулил прямо к командному пункту, развернув истребитель хвостом к штабу. Двигатель заглох, выплюнув сизый дым.
     На летном поле повисла звенящая тишина. Фронтовые асы молча, восхищенно переглядывались. Совсем молодые новобранцы, вчерашние курсанты-выпускники, вскочив, удивленно переговаривались между собой, понимая, что им довелось увидеть наивысший уровень владения боевой машиной.
     - Да… Ручка у тебя золотая, старлей. Забираю назад все свои вчерашние сомнения. Умеешь ты воздух в клочья рвать. С таким летчиком я хоть к черту в пекло пойду, - искренне сказал Ермаков, крепко пожав Мите руку.
     Майор Морозов тоже всё видел. Командир полка подошел, тяжело положил ладонь на израненное крыло «Яка» и коротко бросил:
     - Так за что получил ордена и медаль старший лейтенант? Неужели за невообразимый, просто цирковой высший пилотаж, который сейчас показал?
     Летчики полка сгрудились около самолета и с интересом впились глазами в Митю.
     - Орден Красного Знамени – за сбитый в августе 1942 года разведчик "Юнкерс – 88". На чем сбил? На "И-16".
     - Ничего себе, - удивился один из ветеранов, - я с таким "Юнкерсом" трижды встречался на "Яке". Удалось «посадить» его только с последней попытки. Уж очень хорошо защищен. Пулеметные очереди от него просто отскакивают. А ты его сбил на «ишачке»? Поразительно.
     - Медаль «За боевые заслуги» получил в начале июня 1943 года за три выпуска на фронт выпускников - всего тридцать два летчика, - продолжил Митя,
     - Ну, а орден Красной Звезды - осенью этого же года за спасение учебного "Як-7УТИ", у которого не выходила одна нога, но я выбил ее через фигуры высшего пилотажа и посадил самолет без потерь.
     - Впечатляюще, Дмитрий! Так как, Ермаков, забираешь орденоносца к себе?
     - Так точно, товарищ майор, - бодро отозвался комэск, - Забираю. Только на эту развалину его больше не посажу. Ему место в первой эскадрилье. Давай, Митя, прыгай на землю. Пойдем к новому самолету – сегодня еще одна «тройка» из Саратова пришла. И да, знакомься с товарищами по эскадрилье.
     Ветераны обступили Митю: по – доброму, улыбаясь, они пожимали ему руку и похлопывали по плечу. Он понял, эскадрилья приняла его в свою семью.

     Минут через десять в капонире первой эскадрильи Ермаков и Петросян уже осматривали новейший истребитель "Як-3", с которого техник только что снял маскировочную сеть. Митя замер, не в силах отвести взгляд. После угловатого,  массивного "Як-7Б" этот самолет казался легкой, изящной стрелой. Меньше размах крыльев, зализанные, аэродинамичные формы, чистые линии фюзеляжа - КБ Яковлева и Саратовский авиазавод сделали всё, чтобы облегчить конструкцию. Машина пахла свежей матовой краской, авиационным лаком и бензином.
     - Красавец, верно? - Ермаков с гордостью похлопал истребитель по гладкому фанерному борту. - С него умудрились снять почти триста килограммов веса по сравнению с твоей «семеркой». А мотор воткнули тот же - форсированный. Понимаешь, что это значит, старлей?
     - Понимаю, - уважительно выдохнул Митя. - Тяговооруженность бешеная. Он на вертикаль идти будет как ракета.
     - Именно, - кивнул комэск, и лицо его вдруг стало очень серьезным.
     - Яковлев эту машину не для штурмовок проектировал. И не для того, чтобы бомберы за хвост водить. Запомни, Петросян: "Як-3" - это чистокровный «истребитель истребителей». Его главная задача - выбить у немцев их «мессеры» и «фоккеры», очистить небо под ноль. На малых и средних высотах этот «ястребок» любого аса из люфтваффе в бараний рог скрутит. Скорость у земли под шестьсот. Но учти: машина строгая, крыло короткое. На посадке особое внимание. Сам еще к его особенностям приноравливаюсь. Времени на долгую учебу у нас нет. Вот тебе памятка по матчасти, изучай кабину, присиживайся. Завтра утром - ознакомительный вылет.

     Но Петросяну не нужны были письменные наставления. За два года инструкторской пахоты он изучил анатомию яковлевских машин до последнего шплинта. Забравшись в кабину, он мгновенно оценил изменения: безукоризненный обзор вперед - козырек фонаря теперь был цельным, без толстых, мешавших взгляду стальных переплетов. Приборная панель стала лаконичнее. Рычаги управления, тумблеры, сектора газа - всё было на своих местах, родное, знакомое, но доведенное до совершенства. Правая ладонь привычно легла на ручку, пальцы нащупали гашетки, готовые одновременно обрушить на врага огонь двадцатимиллиметровой пушки ШВАК и пары тяжелых пулеметов УБС.         
     В полку переучивание на новый тип самолета обычно занимало у строевых пилотов недели, но Петросян шел по сокращенной, своей собственной программе. На рассвете следующего дня он вырулил на взлетную полосу и дал полный газ. Двигатель взревел на взлетном режиме, он отпустил тормоза, и "Як-3" с места рванул вперед с такой дикой, ураганной силой, что летчика с непривычки вдавило в бронеспинку. Самолет оторвался от земли мгновенно, буквально через пару сотен метров разбега. Митя убрал шасси и шагнул в небо. С первой же секунды полета он понял: это не просто самолет, это продолжение его собственного тела. "Як-3" слушался малейшего, едва заметного движения пальцев на ручке. Маневренность на вертикалях была фантастической. Митя заложил крутой вираж, затем ушел в свечу, легко набрав две тысячи метров без малейшей потери скорости. Он крутанул пробную серию бочек - истребитель вращался как волчок, четко фиксируясь по воле пилота. Безупречный обзор позволял полностью контролировать воздушное пространство.
     Митя выполнил всю программу задания, проверил поведение машины на критических углах и пошел на посадку. Он строго выдержал повышенную скорость на глиссаде, как предупреждал Ермаков, изящно притер шасси к грунту и плавно затормозил. Весь ознакомительный полет занял у него ровно двадцать минут. Когда Митя откинул фонарь и спрыгнул с крыла на траву, к нему уже шел улыбающийся комэск.
     - Ну что, старлей, каков «ястребок» в деле?
     - Это не самолет, товарищ капитан - песня, - с горящими глазами ответил Митя, бережно обтирая перчаткой гладкий матовый борт,
     - На этой машине мы им хребет точно переломаем.

     До начала Ясско-Кишиневской наступательной операции оставались считанные дни, и полевой аэродром превратился в летучую академию. Майор Морозов, оценив ферганскую закалку Петросяна, официально закрепил за ним статус инструктора по вводу в строй "Як-3", придав его к группе летчиков ОКБ и НИИ ВВС, занимавшихся переучиванием летчиков его полка.
      Фронтовые асы, имевшие на счету по нескольку сбитых немцев, сначала хмурились, но быстро поняли: двадцатиоднолетний старлей знает анатомию «Яков» лучше, чем свои пять пальцев. Вечерами, когда душный зной сменялся прохладой, Митя собирал летчиков эскадрильи у капониров. Прутиком на сухом молдавском грунте он вновь, как когда-то в школе пилотов, чертил графики критических углов атаки.
     - Вы привыкли на тяжелых «семерках» ручку до пупка рвать, - спокойно, но твердо объяснял Митя бывалым пилотам, крутя в руках деревянную модельку истребителя. - На "Як-3" так нельзя. «Тройка» грубую силу не любит. У него крылышко короткое, зализанное. Ручку нужно водить не всей ладонью, а подушечками пальцев. Чуть заметно. На вираже перетянете - сорветесь в штопор раньше, чем успеете заметить. Особое внимание посадке: скорость держите строго, осторожно с ручкой на выравнивании – самолет мгновенно на крыло валится, если ее перетяните.
     Митя садился в заднюю кабину двухместной яковлевской спарки и гонял фронтовиков по кругу, имитируя строгий посадочный режим «тройки», пока они не начинали притирать машины к полосе четко и мягко. Через неделю изнурительной пахоты остатки скепсиса ветеранов окончательно сменились глубоким уважением к Петросяну.
     Капитан Ермаков, безупречно отлетав пилотажную зону, заглушил мотор, спрыгнул с крыла на траву и с размаху хлопнул Митю по плечу:
     - Ну, старлей, выдал учебный курс! Спасибо за науку! Теперь я этот самолет спиной чувствую.
   
     В один из последующих дней поздно вечером Ермаков вызвал Петросяна в свой блиндаж. Затянувшись папиросой, он смерил Митю оценивающим взглядом:
     - Дмитрий, командир полка утвердил новые штаты. Полк-то четырехэскадрильный, командиров звеньев катастрофически не хватает. Молодежь из училищ прибывает «сырая», в бой ведущими ставить нельзя - пожгут их в первом же вылете. Предложил Морозову дать тебе под командование первое звено нашей эскадрильи. Будешь ведущим четверки "Як-3", как раз тех летчиков, которых обучал и гонял. Ты их научил боевому применению "Як-3" - тебе их в небе и прикрывать. Жестко с ними, хоть хвосты  крути, но из первого боя живыми верни. Возражения есть?
     Митя на секунду замер, чувствуя, как внутри пробежала волна горячего волнения. Командир звена на фронте - это колоссальная ответственность за чужие жизни. Но отступать старший лейтенант Петросян не умел. Он выпрямился и твердо посмотрел в глаза комэску:
     - Возражений нет, товарищ капитан.

     Августовская ночь опустилась на молдавскую землю густой, душной темнотой. Степь вокруг аэродрома притихла, и только со стороны передовой, находившейся в нескольких десятках километров, доносился глухой, едва слышный гул - фронт тяжело дышал в предчувствии перехода к скорому взрывному, огненному состоянию. В землянке первой эскадрильи пахло махоркой, сыростью и ваксой. Митя сидел на углу бревенчатых нар, пристроив на коленях планшет. При тусклом свете коптилки из снарядной гильзы он в сотый раз вчитывался в карту района предстоящего полета, заучивая наизусть высоты, ориентиры и изгибы рек. Инструкторская привычка требовала знать маршрут так, чтобы уметь летать с закрытыми глазами.
     На соседних нарах, свернувшись калачиком и подложив под головы скатки шинелей, беспокойно спали его ведомые: Климов, имеющий полугодовой фронтовой опыт - во сне он судорожно дергал рукой, словно сжимая невидимую ручку управления, и что-то бормотал, а также двое вчерашних выпускников училища. Все они были практически ровесниками Мити, но сейчас, во сне, их лица казались совсем уж детскими.
     Петросян перевел взгляд на свои ордена Красного Знамени, Красной Звезды и медаль, аккуратно приколотые к гимнастерке, висевшей на вбитом в бревно костыле. Там, в Фергане, эти награды казались ему вершиной признания. Но здесь, глядя на спящих пацанов, пронзительно для себя он осознал: завтра эти мальчишки пойдут за ним в настоящее, смертоносное небо. А его главные задачи как командира звена - вернуть их всех живыми и уничтожить немецкие истребители. С этой мыслью, так и не раздевшись, он прикрыл глаза, проваливаясь в чуткий, тревожный предрассветный сон.
     Через несколько часов фронтовые будни потекли со стремительной, бешеной скоростью...

Глава седьмая
Первые фронтовые победы

     Свой первый боевой вылет во главе звена старший лейтенант Петросян совершил десятого августа. Его четверка "Як-3" в составе эскадрильи прикрывала бомбардировщики "Пе-2", нацеленные на удар по передовым позициям противника.
Небо казалось чистым, но Митя крутил головой на триста шестьдесят градусов, не ослабляя внимания ни на секунду.
     - «Тройки», я «Первый»! Слева сверху - «худые»! - прорезал треск радиопомех резкий голос комэска Ермакова. - Веду бой! «Второй»! Мне садятся на хвост!
     Четверка «Мессершмиттов-109» атаковала со стороны солнца. Немецкий ведущий демонстративно отвлекал на себя Ермакова, в то время как его ведомый уже перестраивался в хвост советскому командиру.
     Митя среагировал мгновенно.
     - Климов, прикрывай, бьем правого! - коротко бросил он по рации своему ведомому и рванул ручку на себя, бросая легкий "Як-3" в яростный, крутой боевой разворот. Новый истребитель устремился в небо с поразительной легкостью: там, где старый "Як-7Б" уже начал бы терять ход и заваливаться на крыло, этот самолет мощно вытягивал вертикаль, сохраняя отличную управляемость. Климов не подвел - четко удержался сзади, не подпуская к маневру вторую пару немцев. В верхней точке разворота Митя перевернул машину и коршуном ринулся вниз. Он ювелирно рассчитал траекторию, с пикирования заходя точно в хвост «мессеру», который уже ловил в прицел самолет комэска. Серая фюзеляжная обшивка с черным крестом мгновенно заполнила сетку прицела. Дистанция - не больше ста пятидесяти метров. Петросян одним слитным движением зажал гашетки на ручке. "Як-3" вздрогнул от яростной, плотной вибрации: пушка и два крупнокалиберных пулемета выдали сокрушительный свинцовый залп. Очередь точно легла в основание правого крыла немца. Двадцатимиллиметровый снаряд раздробил лонжерон. Плоскость «мессера» с корнем отлетела в сторону, и объятая пламенем машина, беспорядочно кувыркаясь, понеслась к земле.
     - Сбил! - крикнул в микрофон Ермаков. - Молодец, старлей! Помог, чисто срезал!
     Это была первая фронтовая победа Петросяна. Чувство выполненного долга и холодный азарт окончательно вытеснили из души Мити остатки тыловой скованности. Да и была ли она - эта скованность?
     Его четверка не просто выстояла - она удержала высоту, защитив комэска, обеспечив ему свободу маневра, и возвратилась в полном составе.

     Второй «мессер» Петросян перехитрил спустя три дня, и снова победу решила грамотная тактика. Обнаружив пару патрульных истребителей противника, Митя не бросился в лобовую, уповая на численное преимущество. Он приказал своей второй паре связать ведомого врага демонстративной атакой, а сам вместе с Климовым навалился на ведущего.
     В затяжной вертикальной карусели немецкий пилот попытался оторваться свечой вверх, по привычке рассчитывая на мощь своего мотора. Но облегченный "Як-3" шел за противником как приклеенный. На пяти тысячах метров враг запаниковал и решил использовать преимущество «Мессершмитта». Он бросил машину в крутое пике, надеясь оторваться за счет скорости разгона под силой тяжести. Митя хладнокровно просчитал этот шаг. Он знал, что соревноваться с «худым» в отвесном падении смертельно опасно - на бешеной скорости у легкого «Яка» могло просто сорвать обшивку плоскостей. И в момент, когда «мессер» только заваливался в переворот, не успев набрать ход и на долю секунды подставив под удар всю свою длинную серую спину, Петросян поймал противника. Именно в этот момент он дал короткую, расчетливую очередь на упреждение. Снаряды распороли фюзеляж вражеского самолета, пройдя от основания крыла до самого капота. Очередь разнесла кольцевой маслобак, и из моторного отсека истребителя мгновенно вырвался жирный черный шлейф, смешавшийся с языками пламени.
     Ткнувшись носом вниз, потерявший управление фашист факелом устремился к молдавским полям.

     Третьего врага Петросян сбил, наглядно доказав: его звено не зря уже прослыло в полку самым слетанным. Защищая штурмовики "Ил-2", четверка Мити связала боем четыре немецких истребителя. По его команде, вторая пара «Яков», шедшая с превышением, обрушилась на противника в демонстративной атаке с вертикали, сковав всю вражескую группу. Сам же Митя вместе со своим новым ведомым - совсем молодым младшим лейтенантом Беридзе - занялся ведущим «мессеров». Немецкий ас пытался спастись перекладыванием машины из стороны в сторону, но они зажали его в плотные, удушающие «ножницы». Как только «мессер» закладывал правый вираж, его встречал Беридзе; стоило ему качнуть крылом влево - наперерез шел Петросян. Измотав врага, Митя подловил его на выходе из очередного крутого пике, когда немец чуть передержал - затянул ручку, теряя драгоценную скорость. Короткий, сокрушительный залп пушки пришелся точно в носовую часть. Двадцатимиллиметровый снаряд раздробил винт и разнес редуктор. Двигатель немца мгновенно заклинило, трёхлопастной винт намертво замер. Из-под капота полетели обломки, и вырвалось яростное пламя. Объятый огнем самолет рухнул в лес у излучины реки.
     Потеряв командира и оказавшись в меньшинстве, остальные «мессеры» спешно ретировались. Бой завершился полной победой: штурмовики без потерь отработали по переднему краю, а звено старшего лейтенанта Петросяна вернулось на аэродром без единой царапины.

     Три подтвержденные личные победы Петросяна за десять дней и, главное, ни одной потери в звене полностью закрыли тему его тылового прошлого. Негласное прозвище группы - «ферганские академики» - теперь звучало без легкой колкости. В нем появилось глубокое, искреннее уважение. Летчики его звена работали безупречно: держали строй как единый организм и хладнокровно прикрывали хвост своему ведущему.
     На вечернем построении перед ужином командир полка майор Морозов объявил Петросяну благодарность.
     - Ну что, старлей, - негромко, так, чтобы слышал только Митя, произнес Морозов, крепко пожимая ему руку. - Воздух ты рвешь знатно. Но больше всего спасибо за пацанов. Живыми их из такой карусели вытащить - вот это настоящая командирская работа. Подписал на тебя представление на орден Отечественной войны первой степени, документы уже в штабе дивизии. Заслужил, Петросян.

     После разговора с командиром полка шумную столовую, пропахшую папиросным дымом, вкусной домашней едой и свежим хлебом, Митя покидал с легким сердцем.
     И главный подарок ждал его у своего блиндажа. Полковой почтальон, сержант со смешными вихрами из-под пилотки, протянул ему бумажный конверт. Сердце Мити взволнованно и радостно застучало. Он ушел подальше от капониров, к окраине летного поля, где в ковыле стрекотали вечерние кузнечики, бережно вскрыл конверт и развернул листок. Надин аккуратный почерк показался Мите самым прекрасным из всего, что он видел за эти дни:
     - «Митенька, родной мой, любимый! Получила твое фронтовое письмо, плакала от счастья всю ночь. У нас все хорошо. Армавир восстанавливается, вокзал уже очистили от завалов. Папа с бригадой круглые сутки укладывает новые рельсы, мама целыми днями в госпитале, как и я. Передала им твой теплый привет. Они мечтают увидеть нас с тобой вместе. Каждый раз, когда над городом проходят истребители, выбегаю на крыльцо и смотрю в небо. Я знаю, что где-то далеко, мой Митя, закрывает собой нашу землю, бьет немцев, чтобы скорее наступил мир. Сбереги себя, родной мой. Горжусь тобой и верю, что вернешься. Обязательно вернешься ко мне, на нашу тихую улочку. Как же хочу обнять и прижаться к тебе! Я буду ждать тебя! Обязательно буду! Люблю тебя! Твоя Надя. 9 августа 1944 г.»
     Митя долго стоял, прижимая листок к груди, пока над аэродромом медленно сгущались сизые южные сумерки, и прямо осязал дыхание Нади, запах кубанской полыни в ее волосах и тепло её рук так, как будто она стояла рядом.
     Он бережно спрятал письмо в нагрудный карман, застегнул пуговицу гимнастерки и твердым шагом направился к капонирам своего звена. Холодная, звенящая боевая ярость в его душе на время утихла, уступая место спокойной, несокрушимой уверенности: ради своих родных и близких он обязан выжить и победить. Ему есть куда возвращаться.
     Из Кропоткина от мамы вестей почти не было - она по-прежнему сутками пропадала в госпитале, отдавая всю себя спасению раненых, и Митя лишь молился, чтобы её измученное сердце выдержало эту бесконечную человеческую боль.
     Неожиданным и суровым откровением стало письмо от старшего брата. Оганес, ушедший на фронт еще в сорок первом, теперь был капитаном и командовал стрелковой ротой. В его скупых, опаленных окопной правдой строчках, дышала сама война. Брат писал из-под Сандомира. Уже был дважды тяжело ранен - осколки немецких мин кромсали тело, но каждый раз после госпиталя он наотрез отказывался от тыловых комиссий и упрямо возвращался на передовую: «Мы их дожали до Польши, Митенька, - размашисто писал Оганес карандашом. - Скоро погоним дальше. Ты там на своем "Яке" прикрывай нас с неба, пехоте без вас, соколов, солоно приходится. Встретимся в Берлине, брат».
     Прочитав письмо брата, Митя дал себе молчаливую клятву сделать всё от него зависящее, чтобы встретившиеся ему немецкие бомбардировщики и штурмовики не смогли сбросить свой смертоносный груз и были уничтожены.
     Он знал: на этой израненной земле у него есть три самые главные опоры - мать, брат и его любимая Надя.

     Ветераны полка теперь уважительно приглашали Митю за свой стол в столовой, а техник с гордостью нарисовал на левом борту его «Яка» три новые красные фронтовые звездочки - рядом с той самой, первой, кубанской.
     Вечером 22 августа командир полка Морозов перед строем эскадрильи  лично прикрепил к уже выцветшей от пота гимнастерке Петросяна орден Отечественной войны I степени. Тяжелая золотисто-серебряная звезда с рубиновой эмалью красиво и грозно встала на правой стороне груди, как бы уравновесив ордена Красного Знамени и Красной Звезды слева.
     - Ну что, старший лейтенант Петросян, - Морозов крепко, до хруста пожал Мите руку и обнял его по-отцовски. - Теперь ты у нас официальный хозяин воздуха в полку. Четыре сбитых на счету. Ручка, как я вижу, у тебя железная. Горжусь. Завтра утром предстоит тяжелая работа - обеспечиваем форсирование Прута нашей пехотой. Немцы полезут на переправы всей армадой. Готовься, сынок.
     Митя отдал честь: - Завтра, товарищ майор, встретим как надо эту армаду.
   
     Впереди было 23 августа 1944 года - день, описанный в прологе настоящей повести, в котором Петросян первым встретит лавину люфтваффе и увеличит свой победный счет.

Глава восьмая
Свободная охота

     Через два дня после боя над рекой Прут, где полк Морозова уничтожил десятки вражеских самолетов, старший лейтенант Петросян вернулся после ужина в блиндаж своего звена. Он присел на дощатые нары, предвкушая короткий сон, но в проеме неожиданно показался комэск.
     - Твои орлы, Митя, все трое, зависли в столовой - с официантками лясы точат, - негромко проговорил Ермаков. - И хорошо. Не помешают. Есть разговор по поводу завтрашнего вылета - вдвоем.
     Петросян заинтересованно молчал.
     - Командование дает нам «свободную охоту», - комэск присел рядом. - На участок фронта перед нами повадилась ходить пара немецких снайперов из пятьдесят второй эскадры. Работают только из засады: крутятся на четырех тысячах, выжидают. Пока наши сопровождающие «Яки» связываются боем с «мессерами» из их прикрытия, эти стервятники падают сверху на штурмовики, с ходу срезают два «Ила» и уходят на скорости. Завтра второе звено Нечаева как раз ведет эскадрилью штурмовиков. Пойдут низко. А мы с тобой пристроимся сзади, на пяти тысячах, повыше немецкой засады. Зажмем их в клещи, когда они полезут в атаку. Нечаев предупрежден.
     - На «охоте» секунды решают, товарищ капитан, - задумчиво произнес Петросян.            - Сложно заранее делить роли ведущего и ведомого. Не угадаешь, придется ли в лоб на вертикаль за ними тянуться или падать в пике, если они Нечаева прижмут. Предлагаю действовать по обстановке.
     - Прав, старлей, оперативно мыслишь, - одобрительно кивнул Ермаков. - В воздухе разберемся, кому атаковать, а кому щитом стоять.

     Рассветное солнце еще не успело прогреть кабину, когда пара истребителей «Як-3» Ермакова и Петросяна набрали заданные пять тысяч метров. Двигатель работал ровно, но Митя «кожей чувствовал», как разреженный воздух снижает привычную приемистость машины. Самолет, бывший идеальным на трех – четырех тысячах, здесь становился чуть менее послушным. Слева и далеко внизу, над самой кромкой утреннего тумана, ровной коробкой шли «Ил-2» соседнего полка под прикрытием четверки истребителей.
     - «Первый», я «Второй». Вижу штурмовики, - передал по радио Петросян, вглядываясь в бездну под собой. - Впереди пока чисто.
     - Понял тебя, «Второй».
     Минуты тянулись как резиновые. И вдруг наушники взорвались резким голосом Нечаева: - «Горбатых» атакуют «мессеры» с хвоста! Завязываю бой!
     Внизу закрутилась карусель. Четверка «Яков» резко пошла в вираж, связывая боем выскочившие из облачности две пары противника. «Илы» начали смыкаться, огрызаясь очередями турельных пулеметов. Один вражеский истребитель задымился. С высоты пяти километров Ермаков с Петросяном прекрасно видели схватку, но не вмешивались.
     - Внимание, «Второй», - голос Ермакова оставался ледяным. - Внизу Нечаев гоняет загонщиков. Смотри внимательно, сейчас прыгнут главные.
     И точно, чуть ниже, на фоне бледного утреннего неба, показались две черные точки. Они стремительно увеличивались в размерах, превращаясь в узкие силуэты «Мессершмиттов Bf 109G-14». Разрисованные машины - одна ведущего (с огромным шевроном штаба пятьдесят второй эскадры (JG 52) на фюзеляже в виде белой перевернутой стрелы), другая - с красным охотничьим рогом на капоте - начали падение с четырех тысяч метров.
     Немецкие хищники, разгоняясь на пикировании до бешеной скорости, ринулись к штурмовикам по своей излюбленной схеме: безнаказанно ударить сверху и тут же свечой уйти на вертикаль.
     Пара "Як-3" заходила наперерез противнику со стороны солнца. Увлеченные атакой немецкие асы не ожидали, что на пяти тысячах метров их кто-то подстерегает, и упустили появление затаившихся в слепящих лучах «ястребков».
     - «Первый», они пересекли наш курс! - крикнул Петросян, закладывая ручку вбок и вниз вслед промелькнувшим «мессерам». - Я в выгодной позиции, атакую ведущего, иначе проскочат!
     - Давай, Митя, я прикрываю! Бьем на пересечении, у них дикая скорость! - мгновенно среагировал комэск, ювелирным маневром занимая позицию ведомого.
     Внезапная атака советских истребителей со слепящей солнечной стороны застала противника врасплох. Немецкие машины даже на скорости за шестьсот километров в час уже не успевали уклониться. Рули словно налились свинцом, намертво лишив пилотов горизонтального маневра. Немецкий ведущий попытался выполнить коронный «мессеровский» трюк: резко потянул ручку на себя, рассчитывая использовать колоссальную кинетическую энергию пикирования и резко уйти обратно в небо. Но из-за отяжелевшего управления радиус его вертикальной дуги оказался недопустимо огромным. Митя, чей легкий «Як-3» обладал феноменальной приемистостью, хладнокровно срезал угол траектории немца. Косо летящий силуэт с шевроном белой стрелы на борту сам вполз в сетку прицела. Расстояние стремительно сокращалось: двести пятьдесят метров... двести... Митя зажал гашетки. Пушка и два пулемета отозвались глухой, яростной вибрацией по всему фюзеляжу «Яка». Короткая, злая секунда залпа в упор. Крупнокалиберные пули и снаряды наискось прошили плоскость вражеской машины. Из корня левого крыла немецкого истребителя вырвался шлейф сизого дыма, тут же сменившийся ярким пламенем. Самолет качнулся и беспорядочно повалился вниз.
     - Есть, разнесло его! - азартно крикнул Ермаков. - Его ведомый переворачивается, пытается повторить вертикаль! Преследую!
     Потеряв ведущего и оставшись один, «мессер» с красным охотничьим рогом на капоте, используя всю приемистость мотора на высоте, мощным рывком все же успел уйти вверх - туда, где «Яки» стремительно теряли свои преимущества. Ермаков бросил свой истребитель вдогонку, но нос машины после пяти тысяч метров уже начал мелко подрагивать: перегретый в погоне мотор не вытягивал такую безумную крутизну.
     - «Первый», аккуратнее, высоты не хватит, свалитесь! - предупредил Петросян комэска. - Он на солнце лезет, скорее всего, перевернётся на вас!
     Митя шел чуть в стороне после первой атаки и не стал ввязываться в изнуряющий крутой подъем. Вместо этого, прикладывая неимоверные усилия на ручке, он аккуратно начал вытягивать машину на пологую дугу, вслед за погоней, сохраняя драгоценную скорость.
     Немецкий летчик, заметив отставание преследующего «Яка», решил, что полностью контролирует ситуацию. Заложив крутой боевой разворот, он перевернул машину через крыло, готовый обрушиться на Ермакова сверху. Но в высшей точке маневра, бросив быстрый взгляд по сторонам, немец вздрогнул. Прямо перед ним из слепящего марева наперерез выскочил "Як-3" Петросяна. Митя безупречно рассчитал траекторию: он не пытался переиграть «мессер» на вертикали, а просто отсек ему путь к пикированию. Спасая машину и окончательно растерявшись, немец судорожно рванул ручку на себя, стремясь снова уйти на спасительную для себя высоту. И грубо ошибся. На резком выходе из маневра его истребитель на мгновение замер, полностью потеряв скорость и подставив под удар беззащитное серое брюхо.
     Этого мгновения Ермакову хватило. Его "Як-3", уже начавший валиться на крыло от потери скорости, напоследок огрызнулся точным залпом в самом конце кабрирования. Снаряды в упор разнесли двигатель «мессера» и прошили фюзеляж под кабиной. Немецкий пилот был убит на месте. Объятый пламенем истребитель камнем рухнул вниз, к молдавским лесам.
     Пара советских охотников сработала как единый, безупречно отлаженный организм.
     Убедившись, что Нечаеву помощь не требуется - его звено к этому моменту окончательно рассеяло «мессеров-загонщиков» - Ермаков с Петросяном сомкнули строй и легли на обратный курс.

     Техники полка, едва завидев заходящую на посадку пару «Яков», сразу поняли: охота удалась. Ермаков и Петросян стремительно прошли над полосой на бреющем полете, а затем один за другим заложили лихие победные бочки - по одной на каждого сбитого.
     Когда самолеты замерли на стоянке, летчиков уже встречали майор Морозов и запыхавшийся уполномоченный СМЕРШа капитан Сухов.
     - С полем, соколы! - громогласно поприветствовал их комполка кличем бывалых охотников и крепко пожал пилотам руки. - Пехота по рации подтвердила: оба ваших противника упали в трех километрах за передним краем, на нашей территории. Один сгорел в машине, а второй, с белой стрелой на борту, успел выброситься с парашютом. Его уже везут к нам, перед тем как отправить в штаб дивизии. Митя, ты же сбил «стрелу»? Пойдешь со мной. Мне звонили - немец требует показать ему пилота, который его перекрутил. Не верит, что его срезал молодой летчик.
     Через два часа в прохладном, пахнущем сырой землей штабном блиндаже, в котором помимо переводчика находились комполка Морозов и особист Сухов, Петросян столкнулся лицом к лицу со своей утренней добычей. Под конвоем автоматчика у края стола угрюмо сидел пленный - худой, подтянутый мужчина лет тридцати. Плетеные серебряные погоны с одной золотистой звездой выдавали в нем майора люфтваффе. На испачканном копотью лице застыло мрачное выражение. На шее вражеского аса выделялся Рыцарский крест, а на рукаве обгоревшего летного комбинезона угадывались контуры эмблемы с охотничьим рогом - знаком принадлежности к элитной 52-й истребительной эскадре.
     Это был майор Ганс-Ульрих Штольц, один из самых грозных «экспертов» на южном фланге фронта. Имея на счету более шестидесяти воздушных побед, Штольц был заместителем командира эскадры, и когда тот оставался на земле, именно он водил немецких «охотников» в бой (в то же самое время в этой эскадре воевал Эрих Хартманн - будущий самый результативный ас Германии).
     Увидев Петросяна, переводчик кивнул в его сторону:- Вот пилот, который вас сбил.
     Штольц медленно поднял голову. Он смерил Петросяна долгим, тяжелым взглядом, на секунду задержавшись на погонах старшего лейтенанта и орденах. Затем криво, горько ухмыльнулся и хрипло бросил короткую фразу.
     - Сколько вам лет, юноша? Двадцать один? Я поражен вашим мастерством, - прозвучал перевод.
     Неожиданно пленный заговорил снова - резко, яростно рубя слова. - Чего он там лопочет? - нахмурился майор Морозов.
     Переводчик бегло застрочил карандашом в блокноте, а затем зачитал:
     - Говорит, что воюет с сорокового года. Прошел Францию, Харьков, Курскую дугу. Заявляет, что был абсолютно уверен: у русских на этом участке фронта нет машин, способных на четырех тысячах зайти в хвост его «четырнадцатому», уходящему вверх на пределе возможностей. Он до последнего момента думал, что попал под засаду американских «Аэрокобр» из дивизии Покрышкина. Немец потрясен, что его переиграл такой молодой пилот на неизвестном ему типе самолета. Требует сказать, на чем именно его достали.
     - Переведи ему, - Митя спокойно и твердо посмотрел немцу прямо в глаза.     - Это "Як-3". Наш советский истребитель немецких истребителей. Впредь именно он будет вас сжигать.
     Штольц выслушал перевод. На секунду в землянке воцарилась звонкая, давящая тишина. Лицо майора медленно бледнело под слоем копоти, а в глазах промелькнуло нечто похожее на мистический ужас. Он судорожно сглотнул, словно ему не хватало воздуха.
     - Jagdflugzeug Jak-Drei… - едва слышно, одними губами прошептал немец.
     Он вспомнил экстренную тактическую сводку штаба 4-го воздушного флота, которую в начале августа, после тяжелых июльских потерь на Западной Украине, довели до всех командиров групп: «Избегать боя с русскими истребителями без масляного радиатора под фюзеляжем на высотах до четырех тысяч метров…». Штольц тогда лишь высокомерно ухмыльнулся, посчитав это предупреждение паникерством штабных крыс.
     И вот теперь перед ним стоял этот черноволосый русский дьявол в выцветшей гимнастерке с острым, бесстрашным взглядом и легким румянцем на щеках: совсем молодой мальчишка, который только что наглядно познакомил его с неуловимым «безрадиаторным» Ягдфлугцойг Як-драй.
     Челюсть немецкого аса судорожно дернулась. Он обреченно опустил голову и уставился в земляной пол.
     Хваленая стратегия «свободной охоты» гитлеровских асов была в пух и прах разбита неистовым, жестким расчетом двух советских летчиков на новом истребителе.
     Третий Рейх стремительно терял свое небо.

     Вечер в полку выдался шумным. Новость о том, что Ермаков и Петросян завалили не просто «мессеров», а знаменитых экспертов люфтваффе, мгновенно облетела весь аэродром.
     Однако перед самым ужином триумфаторов вызвал к себе уполномоченный контрразведки СМЕРШ капитан Сухов. Когда пилоты вошли в штабную землянку, особист сидел за столом, заваленным полетными картами. Он демонстративно не поднимал головы, продолжая что-то писать химическим карандашом, но негромко буркнул:
     - Садитесь, орлы. С победой, конечно. Но у меня к вам, товарищи офицеры, один юридический вопрос.
     Ермаков и Петросян переглянулись. - Слушаем, капитан, - спокойно ответил комэск.
     - Так вот. По боевому распоряжению штаба дивизии полк выделял звено для прикрытия штурмовиков. Про вашу пару в приказе нет ни слова. Как вы в воздухе оказались? Самовольный вылет? Свободная охота без санкции?
     Ермаков подался вперед, положив крепкие ладони на край стола:
     - Командир полка был в курсе. Мы шли на пяти тысячах как тактический резерв. Если бы Нечаева прижали, мы бы вступили в бой. А то, что мы перехватили немецкую засаду, так мы парням жизни спасли. Запросите штурмовиков, они подтвердят.
     - Ладно, ладно, не кипятись, - Сухов примирительно поднял руки. - Знаю я всё, спросил для порядка. Морозов ваш вылет задним числом в журнал записал как «воздушную разведку с целью прочесывания сектора». В общем, криминала нет. Но рапорты напишите подробно: во сколько по времени заметили противника, под каким углом атаковали. Мне для наградного отдела нужно, Морозов просил поторопиться.
     Сухов вдруг широко, искренне улыбнулся и подмигнул: - Минимум по ордену Красного Знамени получите. Из Москвы уже звонили, спрашивали, кто срезал одного из командиров немецкой эскадры и его аса-напарника. Идите, празднуйте. Заслужили.

     В столовой, наспех сооруженной из досок и маскировочных сетей, было не протолкнуться. На столах дымился молодой картофель, выложенный на блюда рядом с сочными котлетами. Желтела молдавская мамалыга с овечьей брынзой, в изобилии лежали свежие огурцы, помидоры и зеленый лук. Рядом с крупно нарезанным белым хлебом, масленкой со сливочным маслом и вскрытыми жестянками американского сыра красовались бутылки трофейного коньяка и глиняные кувшины с прохладным домашним вином, которое механики успели выменять у местных.
     Летчики эскадрильи Ермакова собрались в полном составе. Нечаев - командир звена, которое днем отбивалось от немецких «загонщиков», - поднялся навстречу вошедшим героям.
     - Товарищи офицеры! - закричал он на всю столовую. - У всех налито? Комэск! Дмитрий! Видели мы, как падали эти хваленые «эксперты». Сами чуть шеи не свернули, пока смотрели, как вы их на вертикали срезали. За вас, наши боевые братья! За то, чтобы поскорее перевелись у немцев те, кому рисуют стрелы да рога на фюзеляжах!
     Все дружно выпили. В минутное затишье, когда пилоты принялись за еду, к Петросяну подсел пожилой старшина техслужбы - дядя Степан, как по-свойски звал его Митя. В прошлом колхозный тракторист из-под Полтавы, теперь он своими мозолистыми руками обеспечивал безукоризненное состояние его «Як-3».
     - Товарищ старший лейтенант, докладываю, - негромко сказал старшина, улыбнувшись в пышные усы. - На фюзеляже нашей машины, аккурат под козырьком кабины, только что седьмую звездочку вывел. Имейте в виду: красной эмали у меня еще на целый полк припасено.
     - Спасибо, дядя Степан, - улыбнулся в ответ Митя. - Завтра на рассвете снова в небо. Пусть видят издалека, с кем дело имеют.

Примечание:
Кабрирование - перемещение самолёта в вертикальной плоскости вокруг горизонтальной оси в сторону увеличения угла атаки, когда нос машины поднимается вверх относительно горизонта.

Глава девятая
Последний бой

     Конец августа 1944 года принес большие перемены. Приказом Народного комиссара обороны полку Морозова за массовый героизм, мужество и высокое воинское мастерство, проявленные при разгроме большой немецкой авиагруппы на реке Прут, было присвоено почетное звание «гвардейский».
     На следующий же день стоянки «Як-3» превратились в художественные мастерские. Механики, вооружившись самодельными жесткими трафаретами и дефицитной белой и красной эмалью, начали бережно выводить на носах истребителей, прямо под козырьками фонарей, изображение развевающегося гвардейского знамени. Теперь в небе немецкие охотники будут высматривать их полк с особой «любовью» и осторожностью - гвардейцев люфтваффе боялось и уважало.
     Морозов, уже подполковник, пошел на повышение - принял дивизию. Командиром полка стал Ермаков, которому прямо на аэродроме, перед парадным построением, вручили майорские погоны.
     В тот же вечер Ермаков вызвал Петросяна к себе. На дощатом столе, рядом с оплывшей гильзой-коптилкой, лежала раскрытая папка.
     - По моему представлению ты назначен командиром первой эскадрильи. Так что, Дмитрий, принимай хозяйство, - Ермаков устало улыбнулся и пододвинул к нему пакет с документами.
     Митя на секунду растерялся: - Жора… - он по привычке назвал друга по-товарищески, но тут же поправился: - Товарищ майор! Мне же всего двадцать один. В эскадрилье мужики воюют - ветераны, у которых сотни боевых вылетов за плечами. Как они воспримут?
     Ермаков поднялся, подошел к нему и тяжело опустил руку на плечо - точь-в-точь как когда-то майор Чернов в далеком морозном Армавире:
     - Возраст на фронте по звездочкам на фюзеляже меряют, а не по паспорту. У тебя семь личных побед, среди которых знаменитый эксперт из пятьдесят второй немецкой эскадры, безупречный пилотаж, а главное - ты этих самых, как говоришь, «мужиков» учил выжимать всё из «Як-3». Кому, как не тебе, вести их в бой? Сдюжишь. Я в тебя верю. И Морозов одобрил.
     Ермаков взял со стола новенькие капитанские погоны и протянул Петросяну: - Вот, держи, из моих старых запасов. Носи уже сейчас. Заслужил. Приказ командующего фронтом на досрочное звание подписан, завтра выписка из штаба армии придет.
     Приняв эскадрилью, Дмитрий Петросян словно переродился. Юношеская горячность окончательно уступила место железной, взрослой ответственности - теперь он отвечал за двенадцать молодых жизней. На гимнастерке с капитанскими погонами, справа, поблескивал свежий, залитый рубиновой эмалью знак «Гвардия», приколотый рядом с орденом Отечественной войны I степени.
     Будни комэска превратились в изнурительный марафон. Каждый вылет эскадрильи он досконально разбирал до мельчайших деталей. От своего заместителя по инженерно-авиационной службе - старшего техника эскадрильи - он требовал жестко контролировать работу механиков и ежедневных докладов о боевом состоянии всех двенадцати истребителей, исправность которых нередко проверял лично. Машины были новые, со своими «детскими болезнями» - особое внимание комэск уделял проверке герметичности капотов, надежности полотняной обшивки крыльев, безотказности пушек и пулеметов, устойчивости радиосвязи и исчерпывающей маскировке «Яков» маскировочными сетями на земле. А по ночам, когда аэродром засыпал, Митя часами засиживался за картами, составляя схемы прошедших воздушных боев и кропотливо выводя строчки отчетов для штаба полка.
     Всё свободное время он также просиживал с полковым штурманом Кравцовым, изучая карты Румынии и Венгрии, куда стремительно катился фронт - в чужое небо Европы.
     Дмитрию казалось, что за этой бескрайней, неизвестной и обманчивой небесной синевой скрывается чье-то холодное, пристальное и непредсказуемое внимание. Это новое небо словно играло с ним по своим, ещё не известным ему законам.
     И чужая земля внизу, казалось, таила в себе гораздо больше опасностей, чем немецкие асы.
     Но Петросян командовал строго и грамотно. Первая эскадрилья полка держалась крепко, летала плотным, злым строем, ломая любые тактические уловки люфтваффе. Новейшие «Яки» третьего поколения в руках Мити и его пилотов творили чудеса маневренности.

     Роковой день, тридцатое августа, застал эскадрилью Петросяна уже в раскаленном от жары небе Румынии. Ясско-Кишиневская операция грохотала на полную мощь, Красная Армия ломала хребет немецкой обороне. Гвардии капитан Петросян вел свои «Яки-3» в этот день на прикрытие с воздуха наступающих мотострелковых полков. Сверху было видно, как передовая в пороховом дыму кипела от взрывов артиллерийских снарядов, а на позиции противника шла лавина советских танков.
     - «Тройки», внимание! - четко выдохнул в микрофон Митя. - На танки заходят «фоккеры-штурмовики», их прикрытие - четыре «худых» выше, у самого солнца. Климов и Беридзе - за вами «худые». С остальными - бьем штурмовую группу, не давать им сбросить бомбы! Атакуем!
     Прямо над полем боя завязалась смертельная воздушная карусель. Враг дрался с отчаянием обреченных, но легкие Як-3 на виражах действовали быстрее и острее.
     На командном пункте мотострелковой дивизии, расположенном на небольшой высотке у самой передовой, комдив впился биноклем в солнечное небо. Пожилой полковник не мог оторвать взгляда от невероятного воздушного танца «Яка-3» ведущего группы, который первым пошел в атаку.
     Тот как раз в стремительном пикировании обрушился на самолет лидера немцев и намертво пристроился штурмовику в хвост. Немецкий ас применил свой последний козырь - защитные «ножницы». Тяжелый, бронированный «Фокке-Вульф» бешено переваливался с крыла на крыло, выписывая крутую змейку. Расчет врага был прост: заставить несущийся на огромном ходу «Як-3» проскочить вперед, подставив себя под пушечный огонь. Но Митя разгадал уловку и хладнокровно поймал момент, когда перекрестие прицела замерло на силуэте врага, и до упора вдавил гашетки. Короткий, злой залп пушки и крупнокалиберных пулеметов распорол немецкую машину от хвоста до самой  кабины. «Фоккер» вспыхнул и огненным комом понесся вниз, рухнув прямо перед наступающими танками.
     - Ну и сокол... Что творит! - восхищенно выкрикнул полковник, когда «Митин «ястребок» резким переворотом ушел от огненной трассы внезапно атаковавшего сверху «мессера», заложив плотный нисходящий вираж.
     На выходе из пике Петросян поймал в светящееся кольцо прицела еще один «фоккер» и с пятидесяти метров, нажал на гашетку. Комбинированная очередь в упор из пушки и крупнокалиберных пулеметов разнесла брюхо немецкого штурмовика. Подвешенная на нем фугаска сдетонировала мгновенно: вражеский самолет ослепительно разорвался прямо в воздухе, осыпав небо облаком черного дыма и горящими обломками.
     Это были восьмая и девятая победы гвардии капитана Дмитрия Петросяна. Монолитный строй немецких штурмовиков разрушился.
     В этот момент Климов и Беридзе точными очередями подожгли два «мессера».
     Немецкие летчики, потеряв командира группы и еще три машины под ударами Митиной эскадрильи, не выдержали. Они бросили поле боя, прижались к зеленым верхушкам лесного массива и беспорядочно ушли на запад.
     Небо над передовой было полностью очищено.
     - Всем «Тройкам» - прекратить преследование! Задача выполнена! Выходим из боя, курс на точку, - учащенно дыша в микрофон, скомандовал Митя.
     Эскадрилья без потерь перестраивалась в походный порядок. Петросян на прощание покачал плоскостями над окопами наступающей дивизии, и мягко потянул ручку на себя, переводя истребитель в пологий набор высоты
     Он свято выполнял обещание брату Оганесу - до последнего вздоха защищать пехоту с воздуха.

     Все произошло в долю секунды. Едва группа начала разворот, как снизу, прямо под «Як-3» комэска, распустилось злое черное облако зенитного разрыва - немецкая малокалиберная артиллерия била вдогон. Раздался оглушительный треск. Осколки снаряда вражеского «флака» со страшной силой прошили фанерный пол незащищенной броней кабины. Приборная доска со скрежетом смялась, брызнув острым стеклом разбитых приборов, а рваный металл наискось располосовал тело пилота. Из перебитых трубок в лицо хлынуло вспыхнувшее масло. Летчик захлебнулся криком, мир вокруг него мгновенно превратился в багровый туман. Его правая рука судорожно дернула ручку управления, но самолет не отозвался - тяги рулей были перебиты.
Уже теряя сознание от болевого шока и ожогов, Митя инстинктивно рванул рукоятку аварийного сброса фонаря и откинул рычаг привязных ремней. Ураганный встречный поток ворвался в открытую кабину и, словно щепку, выдернул раненого пилота наружу. На последней грани сознания, проваливаясь в небытие, Митя успел нащупать и рвануть кольцо парашюта, и отключился. Белое полотнище вышло из ранца, но раскрыться полностью не успело - высоты было слишком мало.
     Охваченный пламенем «Як-3» камнем понесся вниз, рухнул на лесную прогалину и взорвался. Летчика же швырнуло в ветвистые кроны векового дуба. Нераскрывшийся купол и стропы мертвой хваткой вцепились в верхушку дерева, погасив смертельную скорость падения. И все же инерция была страшной - тело с хрустом и треском проволокло сквозь жесткие сучья. Ломались ребра и кости, ветви в кровь раздирали лицо, но дуб - спасал ему жизнь.
     Зажатое в подвесной системе тело Мити, истекая кровью, неподвижным грузом застыло в лесной тишине в метре от земли. В левую глазницу глубоко воткнулся мелкий острый сучок обломанной ветки. Портупея с планшетом и полетной картой оторвалась от разорванной гимнастерки и бесследно канула в густой траве вместе с завернутыми в платок фотографиями Тани Резцовой и Нади.

     Пехотный комдив, наблюдавший за воздушным боем, тяжело опустил бинокль. Его лицо потемнело. Он во всех подробностях видел, как в машину ведущего эскадрильи, только что спасшей дивизию от штурмового удара, попал зенитный снаряд. Истребитель сорвался в смертельное пике и исчез за верхушками деревьев. Спустя секунды оттуда, из лесного массива в полутора километрах за окопами, донесся глухой взрыв, и в солнечное небо поднялся столб жирной черной копоти. Полковник повернулся к адъютанту. Голос его прозвучал хрипло:
     - Капитан, отправить в квадрат падения самолета санинструктора и саперное отделение. Срочно прочесать лес. Найти сокола. Вытащить из обломков то, что осталось, и похоронить с высшими воинскими почестями на братском кладбище дивизии. Он сегодня нашу пехоту собой от смерти закрыл и танки сохранил. Выполнять!

     Пожилой старший сержант и его саперы уже полчаса прочесывали душный, пропитанный гарью лес. Они еще не вышли к месту взрыва, как вдруг один из бойцов негромко выдохнул: - Братцы, гляньте-ка туда... К дубу.
     В десяти метрах от них, беспомощно обмякнув в прочных ремнях подвесной системы, висел летчик. Стропы жестко запутались в кроне, и его сапоги не доставали до травы всего какой-то метр. Смертельно бледное лицо было залито запекшейся кровью.
     Солдаты замерли, пораженные страшным зрелищем, но совсем молодой санинструктор среагировал мгновенно:
     - Топоры, ножи живей! Рубите стропы! - скомандовал он. Пока саперы перерубали натянутые стропы и аккуратно принимали пилота на руки, парень припал ухом к его обнаженной, обгоревшей груди. Лицо санинструктора ошеломленно вытянулось, и он вскричал: - Живой! Сердце ниточкой ходит! Быстро носилки!
     Четверо бойцов бегом понесли Митю к опушке, где натужно сипела мотором побитая осколками полуторка. Подпрыгивая на каждой колдобине развороченной войной дороги, грузовик повез его прямиком в дивизионный медсанбат. А тот в хаосе стремительного августовского наступления уже снимался с места, на ходу сворачивая палатки вслед за уходящим на запад фронтом. Гвардии капитан Петросян, который по боевому обычаю, оставил в штабе полка перед вылетом документы и ордена, превратился для персонала медсанбата просто в «неизвестного обгоревшего летчика».

     В это же самое время на фронтовом аэродроме полка царил тяжелый, глухой траур. Командир звена старший лейтенант Нечаев, пряча глаза, доложил майору Ермакову: - Комэск Петросян подбит зенитками над передним краем. Машина вспыхнула, рухнула в лес и взорвалась. Шансов выпрыгнуть не было.
     Штабная землянка была переполнена пилотами. Ведомые Мити - Климов и Беридзе, отвернувшись к бревенчатой стене и кусая губы, безуспешно пытались сдержать слезы. Они были там, рядом, но ничем не могли помочь своему командиру.
     Пара «Яков», незамедлительно посланная комполка на разведку, прошла над местом падения на предельно малой высоте и подтвердила худшее: на лесной прогалине за Прутом дымилась лишь черная, выжженная воронка: дерево и перкаль сгорели дотла.
     Поздно вечером майор Ермаков сидел у себя в полном одиночестве, низко опустив уже седеющую не по годам голову. Ему было всего двадцать семь. Возрастная грань с двадцатиоднолетним Петросяном давно стерлась - они были настоящими боевыми друзьями, вместе прошедшими через ад воздушных августовских сражений. Теперь, на правах командира полка, Ермаков был обязан отправить роковое извещение семье.
     Перед ним на грубом деревянном столе, рядом с оплывшей гильзой-коптилкой, лежал чистый бланк. Он обмакнул перо в чернильницу. Пальцы, уверенно сжимавшие управление истребителя в десятках смертельных схваток, сейчас крупно, предательски дрожали. Превозмогая себя, майор вывел на бумаге те самые свинцовые слова, от которых бланк, казалось, прожигался насквозь:
     «Уважаемая Анаида Соломоновна! Ваш сын, командир эскадрильи гвардии капитан Петросян Дмитрий Карпович, проявив мужество и героизм, погиб 30 августа 1944 года при выполнении боевого задания на территории Румынии в районе села Тыргу-Тротюш уезда Бакэу за пограничной рекой Прут. Место захоронения - оставлен в обломках сгоревшего самолета на месте падения».
     Майор тяжело вздохнул, взял чистый лист бумаги и написал второе, уже личное письмо матери своего лучшего друга:
     «Дорогая Анаида Соломоновна! Знаю, что никакие слова не смогут заглушить ту страшную весть, которую приносит Вам этот конверт. Но как командир и боевой товарищ Дмитрия, я обязан написать Вам. Ваш сын был гордостью нашего полка. Мужественный, остроумный, он был настоящим мастером своего дела, прирожденным пилотом, грозой для немецких захватчиков - его искренне любил весь личный состав. Он одним из первых в части в совершенстве овладел нашим новым истребителем "Як-3" и водил своих боевых товарищей в бой с поразительным, исключительным бесстрашием.
30 августа его эскадрилья выполняла боевую задачу за рекой Прут, уже на румынской земле в уезде Бакэу - прикрывала наши наступающие наземные войска от ударов с воздуха. Дмитрий вел свои три звена «Як-3» наперерез немецким штурмовикам и истребителям прикрытия. Он надежно защитил нашу пехоту и танки, обратив противника в бегство. В районе села Тыргу-Тротюш, по завершении задания, эскадрилья попала под сильный заградительный огонь вражеских зениток. Зенитный снаряд попал в его машину. Истребитель мгновенно вспыхнул. Он до последнего мгновения пытался удержать горящий "Як-3", уводя его от позиций врага в сторону лесного массива. Самолёт упал в лес и взорвался. На месте падения осталась только глубокая воронка. Смерть настигла Дмитрия в воздухе, Ваш сын погиб мгновенно, как истинный герой-авиатор.
     Мы жестоко отомстим за него, Анаида Соломоновна. Враг дорого заплатит за жизнь нашего Мити.
     Его личные вещи, ордена и фотографии мы вышлем Вам со специальной оказией в ближайшие дни.
     С глубоким уважением и скорбью - командир гвардейского истребительного авиаполка гвардии майор Ермаков».
     Официальный конверт со штампом гвардейского полка и личное письмо от Ермакова ушли на восток, в родной Митин город Кропоткин.

     Никто в полку не мог и предположить, что в эти самые минуты за сотню километров от фронтового аэродрома - в подвале румынской больницы, приспособленной под армейский госпиталь, - шла своя, тихая битва. В холодном помещении, пропахшем эфиром и хлоркой, на грубо сбитом из досок топчане лежал человек. Зафиксированный проволочными шинами Крамера, сплошь забинтованный, словно кокон, он находился в глубоком беспамятстве. «Неизвестный летчик» - это было единственное, что успели наспех записать в его карточку со слов пехотинцев, передавших раненого санитарному отряду. У него не осталось ни документов, ни лица, ни имени. Изредка, в глухом забытьи, его искусанные, сухие губы упрямо шептали лишь одно-единственное слово: - Надя...

     Октябрь сорок четвертого года принес на Кубань ранние, сырые холода. Но для двух женщин - Митиной мамы и его любимой девушки - земля замерзла гораздо раньше, еще в конце августа.
     Надя не получала писем с фронта больше месяца. Ее дежурства в Армавирском госпитале превратились в сплошное, заиндевевшее от страха ожидание. Пальцы, которыми она привычно прижимала старые отцовские часы-луковицу к запястьям раненых, в тяжелом предчувствии мелко дрожали. Не выдержав гнетущей неизвестности, она добилась суток отпуска и на попутной полуторке примчалась в Кропоткин.
     Дверь коммунальной квартиры у станции была незаперта. Мать Мити сидела в одиночестве за столом в полумраке. Она больше не плакала - не осталось сил. Ее лицо, иссушенное бессонными хирургическими сменами в эвакогоспитале, превратилось в серую каменную маску. Перед ней на чистой скатерти лежал казенный официальный конверт с фиолетовым штампом полевой почты.
     Вошедшая Надя всё поняла без слов. Мир покачнулся перед её глазами, воздух стал густым и вязким. Она упала на колени у стола, вцепившись в безвольные руки матери, и дом огласился страшным, захлебывающимся девичьим криком.
     В этот день они вдвоем оплакали своего Митеньку и простились с ним – с кареглазым соколом, навсегда оставшимся по сухим строчкам из извещения и письма командира авиаполка в далеком лесу у румынского села, неподалеку от извилистого берега пограничного Прута.

Глава десятая
Возвращение

     Сначала была тишина. Огромная, тяжелая, зловещая: ни одной мысли, ни единого воспоминания - мир вокруг выключил все звуки. Потом в эту вязкую пустоту робко ворвался далекий надрывный кашель, мерный стук дождя по стеклу и глухой, монотонный женский голос, читающий вслух списки лекарств.
     Митя попытался открыть глаза, но наткнулся на глухую, непроницаемую стену. Веки не слушались, лицо намертво сковывала жесткая, насквозь пропитанная ихтиолом и сукровицей корка медицинских бинтов. Огненная вспышка боли, дремавшая где-то в глубине разорванной черепной коробки, мгновенно проснулась от этого движения и жестоко обожгла затылок.
     - Тихо, тихо, сердешный, не крутись, - над самым ухом раздался мягкий, усталый женский голос. - Лежи, касатик. Отбегался твой самолет. Слава Богу, ты выкарабкался. Насилу доктора тебя с того света вытянули, - пожилая нянечка тяжело вздохнула, с жалостью глядя на тяжело раненого неизвестного летчика, второй день как начавшего подавать признаки жизни.
     Он хотел спросить, где он находится и узнать, что произошло. Причем здесь самолет? Почему вокруг так нестерпимо, до тошноты пахнет эфиром и застоялыми бинтами? Однако обожженное, забитое гарью горло выдало лишь сухой, хриплый клекот. Великое и страшное забытье, державшее его в своей власти больше восьми месяцев, отступало неохотно. Митя судорожно попытался нащупать в темноте разума хоть какую-то зацепку. Кто он? Откуда? Почему его руки и грудь стянуты гипсом и жесткими лубками (шинами)?
     Но память была сродни пепелищу на выжженных, без единого растения, полях войны. Ни лиц, ни званий, ни близких, ни родного дома. Прошлое гвардии капитана Петросяна целиком сгорело в том роковом августовском небе. Единственное, что чудом уцелело на самом дне его израненной души - тонкое, как паутинка, и теплое имя, которое он периодически упрямо выталкивал сквозь спекшиеся губы: - На... дя...

     Так безымянный летчик, распластавшись на жесткой койке эвакогоспиталя в глубоком тылу, куда его после долгих недель пути доставил санитарный поезд, остался один на один с тишиной. Раны от осколков «флака» затягивались мучительно долго. Изломанные дубовыми ветвями кости конечностей срастались неохотно, но упрямое сердце, за годы службы привыкшее к предрассветным ежедневным трехкилометровым кроссам в любую погоду, отказывалось останавливаться. Месяцами он послушно отзывался на безликое слово «больной», пил с ложечки бульон и принимал горькие микстуры из рук жалостливых тыловых сиделок, так и не в силах вспомнить ни своего боевого прошлого, ни Кропоткина, ни Армавира.
     Всё изменилось в мае сорок пятого года. Вечером за окнами госпитальной палаты внезапно грохнуло так, что задрожали и жалобно зазвенели стекла. Страна праздновала долгожданную Победу. Весеннее небо озарилось яростными вспышками артиллерийских салютов. Этот мощный, раскатистый гул, до боли похожий на громыхание фронтового неба, сокрушительным тараном пробил глухую броню амнезии у спящего Мити. Ему приснился надрывный рев мотора «ишачка» на Бароновском аэродроме его курсантской юности. Сон стремительно менялся, перенося его в раскаленное марево далекой Ферганы, где он долгие два года, сжигая нервы, учил летать пацанов. И тут же сквозь узбекский зной проступил тонкий, ни с чем не сравнимый аромат кубанской сухой полыни, исходивший от прохладных пальцев Нади. Ожили образы прошлого: лицо мамы, узкий силуэт горящего, стремительно падающего «худого» с белой стрелой на фюзеляже и черные шапки зенитных разрывов вокруг его собственного «Як-3».
     Он проснулся в холодном поту. Превозмогая резкую боль в едва сросшихся ребрах, рывком сел на матрасе и хрипло, во весь голос, выкрикнул к изумлению медсестры и соседей по палате: - Петросян! Я - капитан Дмитрий Петросян! Первая эскадрилья!
   
     Начался долгий, мучительный процесс выздоровления. Потянулись бесконечные медицинские комиссии, вереницы запросов в штаб Пятой воздушной армии, сухие ответы из военных архивов. Благодаря ежедневным, через лютую боль, многочасовым упражнениям уже в июле Митя начал свободно передвигаться. Пусть пока с палочкой, зато он уже мог подтянуться на перекладине пять раз.
     Оба его глаза с виду казались нормальными. Правый, здоровый, сохранил привычный карий цвет. Но левый - после филигранной операции в знаменитой одесской клинике профессора Филатова, где Митя провел почти месяц, - стал невидящим. Он сделался чистым, прозрачным и холодным, как лед, голубым. «Приговор» врачей был суров и обжалованию не подлежал: с перебитыми суставами и потерей зоркости путь в небо закрылся навсегда. Инвалид войны второй группы.

     Для завершения процедуры восстановления личного дела и соблюдения всех формальностей предстоящей демобилизации в начале августа 1945 года Петросяну пришлось лично прибыть в штаб родного истребительного полка, временно дислоцировавшегося на аэродроме в Белоруссии.
     Война закончилась, полк медленно сворачивал боевую работу, застыв в неопределенности: директивы «сверху» о его дальнейшей судьбе или возможном расформировании еще не было. Атмосфера на аэродроме царила далекая от боевой. Самолеты стояли зачехленными, и Митя с щемящей грустью смотрел на свои родные «Як-3», на которых когда-то учил новичков крутить косые петли и всей эскадрильей зажимать в воздухе немцев в клещи. Машины казались спящими, ненужными гигантскими птицами. Несколько техников лениво курили у капониров, а у штаба – просторного одноэтажного кирпичного домика, отдыхали летчики, расслабленно растянувшись на траве в расстегнутых гимнастерках. Кто-то травил анекдот с зажатой в зубах папиросой «Звездочка», а остальные лениво, но шумно посмеивались.
     Никто по - началу не обратил внимания на подошедшего хромого капитана с палочкой в выцветшей, чистой, но явно чужой гимнастерке без наград.
     - Товарищ капитан, вы к кому? - не поднимаясь, спросил улыбающийся молодой лейтенант с новеньким орденом Красной Звезды на груди. Митя внимательно посмотрел на него и не смог вспомнить - видимо, из пополнения последних месяцев войны. От этого каре-голубого взгляда летчику мгновенно стало неуютно. Он посерьёзнел, начал медленно подниматься с травы, проговорив: - Штабные на обеде, через полчаса будут.
     В этот момент из-за угла блиндажа вышел усталый, что-то бормотавший под нос механик - старшина дядя Степан, по локти измазанный в мазуте. В руке он тащил тяжелое ведро. Поравнявшись с Митей, он скользнул по нему безучастным взглядом, сделал еще два шага и вдруг замер как вкопанный. Пальцы разжались. Жестянка с грохотом покатилась по земле, заливая траву отработанным горючим с резким, едким запахом керосина.
     - Митя?.. - изумленно, переходя на шепот, выдохнул старшина. - Петросян... Командир!
     - Я, дядя Степан, я! - шагнул ему навстречу Митя, выпуская из рук трость и крепко обнимая родного механика.
     Шумная компания пилотов у штаба вмиг смолкла. Бывший ведомый Петросяна Юра Климов - теперь уже капитан и новый командир первой эскадрильи - выронил из рук трофейную зажигалку. Он медленно поднялся, до боли в глазах всматриваясь в осунувшееся, но такое близкое лицо.
     - Живой... - Климов сделал шаг вперед, его губы дрожали. - Братцы, это же комэск наш, Митя Петросян!
     В следующую секунду тихий послевоенный аэродром взорвался. Летчики сорвались с мест. Митю подхватили десятки рук - бережно, но крепко, словно проверяя, не привидение ли это. Его обнимали, тискали, хлопали по плечам, кто-то восторженно матерился, кулаком вытирая внезапные слезы.
     - Как же так, Митя? Мы же сами видели, как твоя машина факелом пошла! Зенитка… - в который раз повторял его второй ведомый Резо Беридзе и вдруг осекся на полуслове, наткнувшись взглядом на левый, ледяной «филатовский» глаз.
     Радостные крики вокруг понемногу поутихли. Ветераны, только что прошедшие страшную войну, умели читать медицинские приговоры без бумаг. Они смотрели на этот неподвижный хрусталик и инвалидную палочку. В их глазах безумная радость спасения товарища смешивалась с горьким, понимающим сочувствием. Командир вернулся с того света. Но в небо он больше не поднимется никогда.
     Внезапное молчание прервал комполка Ермаков. Он прорвался сквозь плотную толпу пилотов и крепко, с влажными глазами, обнял Петросяна, не отпуская целую минуту.
     Полк, год назад отправивший на Кубань похоронку, простившийся со своим комэском, чьё имя было написано на табличке скромного деревянного обелиска у окраины румынского села, и сдавший в архив личное дело, неожиданно встретил его - воскресшего, живого и осязаемого.
     Позже летчики полка в полном составе сидели в столовой, где на грубом дощатом столе появился трофейный коньяк. Офицеры с содроганием слушали тихий рассказ Мити о последнем бое, чуде спасения, амнезии, безликих госпиталях и Одессе. Присутствующие боевые пилоты переглядывались, стараясь подолгу не задерживать взгляд на его левом, ледяном голубом глазе. Но в этой мертвой синеве они видели цену, которую их комэск заплатил за право остаться на этой земле.
     А Дмитрий Петросян в кругу своих боевых друзей был счастлив. Он с гордостью смотрел на награды на их гимнастерках - у некоторых золотом сверкали медали «Золотая Звезда» Героя Советского Союза.
     - Митя, дорогой ты наш брат и наставник! - горячо воскликнул Юра Климов. - Моя Золотая Звезда, мои семнадцать сбитых немцев - это твоя награда, это твои победы. Тот месяц боевой работы ведомым у тебя сделал из меня настоящего летчика. Ты научил меня драться на «Як-3».
     - Вай, почему только твоя Звезда, а не моя? Почему не мои пятнадцать фашистов? - зашумел Резо Беридзе, улыбаясь во весь рот, и его легкий грузинский акцент показался комэску самой прекрасной музыкой на свете. - Командир, родной, бери их себе тоже! Все мои дома, отец, братья - все знают, кто сделал из меня Героя!
     Петросян, тронутый до слез, лишь молча благодарил судьбу за то, что выжил и может снова обнять своих братьев по небу.
     Ермаков поднял руку, призывая к вниманию, и посмотрел на комэска с нескрываемым уважением.
     - У меня в полку сейчас пять Героев Советского Союза, включая, как видишь, и меня, - сказал командир полка. В столовой сразу стало тихо. - Но мы все здесь понимаем, Митя... Не будь той проклятой зенитки в августе сорок четвертого, никто в полку не сомневается: у тебя на груди сияла бы не одна Золотая Звезда.

     После долгого и эмоционального застолья подполковник Ермаков увлек боевого друга за собой в здание штаба. За дощатым столом, заваленным папками, сидел начальник штаба майор Воронин и полковой писарь - сержант с фиолетовыми от чернил пальцами.
     - Вот что, майор, - Ермаков через минуту прервал братские объятия Воронина с Петросяном. Устало опустившись на табурет, он снял фуражку и подставил лоб прохладному сквозняку. - Давай воскрешать капитана Петросяна. Поднимай его дело.
     Начальнику штаба потребовалось несколько минут, чтобы достать из железного ящика плотное досье, перевязанное суровой бечевкой. На обложке каллиграфическим почерком просматривалась запись: «Командир первой эскадрильи гвардии капитан Петросян Дмитрий Карпович» и синел въевшийся штамп: «Исключен из списков части по причине боевой гибели 30.08.1944 г.».
     Вместе с бумагами майор выложил небольшой деревянный ящичек - личную шкатулку Мити: летчики-истребители в боевых вылетах ордена никогда не надевали - берегли от намертво затянутых привязных ремней парашюта.
     - Видишь, Митя, всё твоё у нас уцелело, - тихо сказал Воронин, открывая крышку. Внутри, завернутые в чистую ветошь, тускло блеснули награды.
     - По инструкции мы обязаны были отправить ордена и медаль твоей маме на Кубань вместе с похоронкой. Наградной отдел всё упаковал, опечатал сургучом и сдал на почту. Да только через два месяца посылка вернулась. На купоне штамп: «Адресат выбыл. Местонахождение не установлено». Видно, мама твоя после оккупации куда-то переехала, или почта напутала с районом. В общем, я шкатулку обратно на армейский склад сдавать не стал. Положил в сейф. Думал, война кончится - сами отыщем твоих родных. А вышло, что она тебя и дождалась.
     На стол один за другим легли старые ордена: Красное Знамя, Красная Звезда и Отечественная война первой степени, а также медаль «За боевые заслуги». Металл был чуть потускневшим, но до боли знакомым. Митя с дрожью провел пальцем по холодной эмали своего первого ордена, полученного еще в летной школе. Возвращение этих наград ощущалось как восстановление собственной кожи.
     - Но это еще не все, капитан, - Ермаков переглянулся с начштаба и хитро прищурился. - Воронин, открывай секретный отсек.
     Начштаба снова повернул ключ в тяжелом железном ящике и достал маленькую, обтянутую бархатом коробочку. Внутри на чистой шелковой подушечке горел свежей рубиновой эмалью и золотом новенький, ни разу не надеванный орден Красного Знамени. На белом эмалевом щитке внизу отчетливо виднелась маленькая, покрытая позолотой цифра «2» - знак особого, высшего летного отличия.
     - Приказ командующего Пятой воздушной армией от двадцать седьмого августа сорок четвертого года, - торжественно произнес Ермаков. - За того «мессера» с белой стрелой из пятьдесят второй эскадры, которого ты срезал. Нам эту награду из штаба армии привезли тридцатого августа вечером. В день, когда в тебя попала зенитка. Назад в армейский отдел кадров её сдавать не стал, потянул время, а потом закрутилось наше наступление, мы вперед пошли, не до бумаг было. Вот она, твоя награда. Живая, боевая.
     Ермаков на секунду замолчал, наблюдая за ошеломленным лицом Мити, а потом весело стукнул ладонью по столу: - Думаешь, всё? Нет, Петросян, у советской власти память крепкая. Воронин, давай последнюю!
     Майор с улыбкой достал из сейфа еще одну коробочку - побольше - и плотную министерскую папку.
     - За твой последний бой, Митя, когда ты двух «фоккеров»-штурмовиков завалил, а эскадрилья пехотную дивизию и танковый полк спасла от ударов с воздуха, мы на тебя осенью сорок четвертого представления услали, - уже серьезно продолжил Ермаков. - Думали - посмертно. «Канцелярия» в Москве хоть и с задержкой, но отработала как надо: Указом Президиума Верховного Совета СССР от двадцатого мая сорок пятого года за мужество и героизм гвардии капитан Петросян Дмитрий Карпович награжден… - Ермаков выдержал секундную паузу, - третьим орденом Красного Знамени.
     Воронин щелкнул крышкой. На Митю глянула та же багровая награда, новенькая, как и предыдущая, но на белом эмалевом щитке внизу отчетливо виднелась покрытая золотом особая цифра «3».
     Командир полка поднялся, на ходу одергивая гимнастерку, и положил рядом с остальными футлярами круглую латунную медаль на пятиугольной колодке с черно-оранжевой лентой: - Ну и за то, что эту гадину в ее логове добили - держи медаль «За победу над Германией». Вручаю два ордена Красного Знамени и медаль от имени Президиума Верховного Совета СССР! Поздравляю, комэск! Носи с честью! Заслужил каждую крупицу золота!
     Митя смотрел на гладкостроганую деревянную поверхность стола, и в горле у него встал сухой, колючий комок. Перед ним ровным полукругом лежали пять орденов и две медали. Настоящий геройский иконостас: три ордена Красного Знамени - один «старый», со следами почти незаметной потертости на эмали, и два с дерзкими, почетными золотыми двойкой и тройкой; ордена Отечественной войны первой степени и Красной Звезды; медали «За боевые заслуги» и «За победу над Германией». Все вместе они казались невероятно тяжелыми.
     Он протянул левую руку, пальцы которой после госпиталей еще плохо слушались, и осторожно, словно боясь обжечься, коснулся холодного металла. В ушах вдруг явственно зашумело - не то эхо щемящей госпитальной тишины, не то далекий, надрывный рев мотора его «Яка-3», уходящего в крутое пике сквозь зенитные разрывы и огненные трассы.
     Год. Целый год его считали мертвым. Он страдал и бился за жизнь в палатах, заново учился ходить, мучительно выздоравливая и восстанавливаясь после страшных ран, и думал, что от прежней, крылатой жизни осталась только строчка в архивной ведомости потерь. Инвалид второй группы. Списанный материал. Но сейчас Родина через сурового комполка Ермакова возвращала ему не просто награды - она возвращала ему его имя, его небо и право называться асом.
     Митя глубоко, со свистом вдохнул пахнущий махоркой и сырой бумагой штабной воздух. Он медленно поднялся с табурета, стараясь держать спину ровно, несмотря на ноющую тупую боль в бедре, и прижал ладонь к пилотке:
     - Служу Советскому Союзу, - голос подвел его, прозвучав чуть глуше, чем хотелось бы, но взгляд был твердым и ясным. - Спасибо, командир… За то, что дождались. И за то, что сберегли.
     Ермаков подошел вплотную, тяжело опустил ладони на его плечи и крепко прижал к себе. - Куда б мы делись, брат, - тихо проворчал он в самое ухо капитану.
     - Полк своих не бросает. Даже на том свете.

     Через некоторое время после волнительного награждения Петросян, Ермаков и Воронин сидели за столом, обсуждая процедуру оформления документов.
     - В Москву тебе ехать незачем, - Ермаков внимательно изучил гербовое госпитальное свидетельство со строгими штампами ВЛК, которое Митя достал из кармана. Напротив графы «Заключение комиссии» синела короткая и страшная для летчика запись: «Негоден к военной службе с исключением с учета. Инвалид Отечественной войны II группы».
     Комполка аккуратно сложил бумагу и передал начштаба: - Воронин, бери в оборот. Раз комиссия уже всё решила, оформляем увольнение в отставку прямо через наш штаб. Спишем капитана Петросяна из списков части по инвалидности, как положено. Выправляй ему литерное требование на проезд прямо до Кропоткина. Выходное пособие, все аттестаты - денежный, вещевой, продовольственный - закрыть по высшему разряду. Чтобы ни одна тыловая вошь на вокзалах к нему не придралась.
   Ермаков поднялся, подошел к дверям и зычно крикнул в коридор: - Посыльного ко мне! Начальника вещевой службы - бегом к командиру!
     Через десять минут в комнату, отдуваясь, влетел капитан интендантской службы Стеценко и радостно пожал Мите руку. На приказ «одеть комэска с иголочки» тыловик только понимающе кивнул. Для Петросяна в полку никто ничего не жалел.
     Уже к вечеру Митю было не узнать. Полк снаряжал своего героя в гражданскую жизнь как на парад. Вещевик умудрился раздобыть со склада новую, пахнущую фабричным сукном офицерскую шинель, парадный двубортный мундир индивидуального пошива из плотного защитного сукна с жестким воротником-стойкой, украшенным золотистыми летными эмблемами в голубых петлицах. На плечах мундира красовались погоны золотистого поля, а в два ряда впереди сияли гербовые пуговицы. Одежду венчали жесткие темно-синие шаровары с яркими голубыми летными кантами в швах и хромовые сапоги, еще отдающие дегтем.
     Одежда была оперативно подогнана под фигуру.
     Юра Климов и Резо Беридзе лично помогали командиру. Они бережно, по линейке, прикрепляли к мундиру награды. Слева, в два аккуратных ряда на общих планках, разместились ордена и медали: три ордена Красного Знамени на пятиугольных колодках, а чуть ниже - медали «За боевые заслуги» и «За победу над Германией». Тяжелый металл приятно оттягивал плотное сукно. На правой же стороне друзья аккуратно вкрутили винты орденов Отечественной войны первой степени и Красной Звезды, проколов ткань шилом.
     Митя замер у стены перед старым зеркалом во весь рост. На него глядел незнакомец. Сердце екнуло: неужели этот статный офицер в парадном кителе, сидящем как влитой, - он сам? Золото и рубиновая эмаль наград ослепительно искрились в косых лучах заходящего солнца, заставляя поверить в реальность происходящего. Ниже боевых орденов, словно ставя знак качества на всей его новой жизни, горел налитый багрянцем гвардейский значок, а рядом с ним серебряные крылья знака военного пилота.
     Митя смотрел на себя и чувствовал, как внутри разгорается щемящее чувство гордости.
     Стеценко, победно улыбаясь, бережно, как хрустальную вазу, протянул капитану офицерскую фуражку - необыкновенно красивую, летную: тулья защитного сукна, лакированный черный козырек и ярко-голубой авиационный околыш с такими же кантами. Над козырьком на двух золоченых пуговицах переливался витой шнур-филигрань, а по центру околыша сияла парадная эмблема ВВС - золотые крылья, обрамлявшие сочную рубиновую звезду. Чистая, не знавшая пороха эмаль горела в лучах солнца.
     Митя взял её, примерил. Жесткая фабричная пружина внутри держала тулью слишком напыщенно, по-тыловому, никак не сочетаясь с его боевым прошлым.
     - Э-э, нет, брат, так не пойдет, - Юра Климов решительно снял фуражку. Запустив руку внутрь, он ловким, привычным движением выдрал стальной каркас, укрощая чрезмерную тыловую строгость, и слегка примял тулью по бокам. Мягкое сукно тут же послушно опало. Юра аккуратно водрузил фуражку обратно, чуть сдвинув её на правое ухо.
     - Вот теперь наш комэск - именно фронтовой летчик-истребитель! На Красную площадь тебя бы в ней не пустили, но для гражданки - в самый раз»?
     Резо Беридзе восхищенно цокнул языком: - Вай, Митя, дорогой, настоящий орел! Какой мужчина! На Кубани все девчонки твои будут, клянусь!
     Полк возвращал своего комэска домой во всем блеске его выстраданной славы. Только левый, ледяной филатовский глаз напоминал о том, что прежнего Мити Петросяна все же больше нет. Есть другой человек, которому нужно заново учиться жить на земле.

     На следующее утро полк построился на летном поле - прямо перед ровной шеренгой зачехленных «Як-3». Августовское солнце уже припекало, заставляя награды на груди Мити гореть слепящим золотом. Нога в новом сапоге отчаянно ныла, но он заставил себя стоять ровно, опираясь на трость.
     - Полк! Под Знамя… СМИРНО! - зычно разнесся над аэродромом голос подполковника Ермакова.
     От здания штаба чеканным шагом вышла знаменная группа. Впереди - старший лейтенант, прижавший ладонь к козырьку фуражки, за ним - знаменосец, старший сержант, несущий тяжелое, расшитое золотом бархатное полотнище с гвардейскими лентами и орденом Суворова. Замыкали шествие двое рослых автоматчиков.
     - Гвардии капитан Петросян! К Знамени полка, - скомандовал Ермаков.
     Митя сглотнул подступивший к горлу комок и сделал первый шаг. В абсолютной, звенящей тишине отчетливо слышался только сухой стук его трости по бетону взлетки. Сотни глаз - молодых пилотов, механиков, оружейников и уцелевших в боях ветеранов - неотрывно следили за каждым его движением. Подойдя к знаменщику, он переложил трость в левую, покалеченную руку и медленно, превозмогая резкую боль в раненом бедре, опустился на одно колено. Тяжелое полотнище пахло сухим пороховым дымом, бензиновой гарью и, едва уловимо, далеким домом. Митя бережно взял его край, прижал к губам и замер на несколько секунд.
     - Ну, вот и всё, - подумал он, - отлетал ты, Митька.
     Петросян повернулся к строю, выпрямился, насколько позволяли изрезанные осколками мышцы, и вскинул руку к козырьку фуражки:
     - Прощай, Знамя! Прощайте, друзья-однополчане! Спасибо за небо, братья. Берегите полк и себя!
     Шеренга застыла, держа уставное равнение, но по обветренным, покрытым авиационным загаром лицам пилотов родной первой эскадрильи ползли скупые, непроизвольные слезы.
     - Вольно! - выдохнул Ермаков, и строй мгновенно сломался. В следующую секунду Митю закружило в лавине крепких объятий, пахнущих табаком и кожей. Летчики тискали его, хлопали по плечам, бережно стараясь не задеть раненый бок.
     Ермаков подошел последним, когда суматоха немного улеглась. Он крепко пожал капитану руку, а затем обнял, троекратно, по-русски, поцеловав в щеки.
     - Ну, отпускаем тебя, комэск. Спасибо за службу. За ребят моих, которых летать научил, спасибо. Найди мать. Обустраивайся. Если что - пиши нам, поможем! Но мы с тобой не прощаемся. Еще увидимся, друг ты наш и брат! Жди нас на Кубани в гости!
     Митя по очереди обнял Климова, Беридзе, Кравцова, Воронина - всех. Старый механик дядя Степан сунул ему в руки увесистый вещмешок:
     - Тут сухпай в дорогу, сынок. И… вот, — старшина протянул Мите его старый, потертый летный планшет из толстой свиной кожи. Тот самый, который комэск оставил перед вылетом тридцатого августа прошлого года и который механик бережно сохранил все эти месяцы. - Пусть с вами будет, товарищ капитан. Как память о нашем небе.
     Неподалеку урчал заведенный штабной «Виллис», готовый везти Дмитрия на станцию. Он сел на переднее сиденье, положив трость на колени. Машина тронулась, поднимая легкую серую пыль. Он обернулся: на краю летного поля по-прежнему стоял весь полк - командир, боевые братья и верные, грозные соратники - истребители «Як-3», на которых ему больше никогда не суждено было взлететь.
     Несмотря на слезы и тяжесть в груди, у Мити впервые за год на душе было спокойно и светло. Неважно, что впереди полная неизвестность. Он возвращался домой. С Победой!

     Поезд мерно отсчитывал стыки рельсов. За окном проплывали разрушенные станции, скелеты сгоревших вагонов и бескрайние поля, которые уже успели засеять первой послевоенной пшеницей. В кармане нового кителя Мити лежали чистые, пахнущие типографской краской документы. Официально он снова был Дмитрием Петросяном. Капитаном, гвардейцем, живым человеком.
     Он прислонился лбом к прохладному стеклу и вспоминал, как долгие серые месяцы в меняющихся эвакогоспиталях существовал блеклой тенью, без прошлого и имени. Как неожиданно вернулась память в мае сорок пятого, когда грохот победных салютов словно разорвал снаряд в его голове, открыв лицо мамы и прохладные пальцы Нади, контуры капониров, силуэты «Яков» и тот проклятый зенитный залп в румынском небе за рекой Прут.
     Потом была Одесса, белые халаты клиники Филатова, сложнейшие операции. Хирурги совершили невозможное: по крупицам, ювелирно восстановили опаленные ткани. Ожоговые рубцы разгладились, лицо Петросяна больше не пугало страшными изъянами - филатовский метод вернул ему узнаваемые черты, пусть тонкие ниточки швов на виске навсегда изменили его мальчишеский облик.
     Начмед тогда строго предупредил: - Писать родным, капитан, пока не надо. Москва на наш запрос ответила, что ты похоронен еще осенью сорок четвертого. Для всех инстанций тебя не существует. Пока авиаполк, где служил, не подтвердит твою личность, и мы не закончим проверку, сиди тихо. Пожалей мать, сойдет с ума от таких качелей: то погиб, то живой.
     Митя и сам боялся писать. Что он мог сказать Наде? Что возвращается калекой, у которого вместо левого глаза - неподвижный кусок голубого льда? Из жалости она его, конечно, примет, он слишком хорошо знал ее характер. Но боевой летчик, привыкший побеждать, не хотел сострадания. Он намеревался приехать лично и посмотреть ей в глаза.
     Официальный рапорт Ермакова о «воскрешении» и демобилизации капитана, отправленный в Главное управление кадров Наркомата обороны, сейчас где-то трясся в военно-почтовом вагоне, погребенный под тысячами донесений. Военная канцелярия работала медленно, и Митя понимал, что обогнал штабные бумаги. В местном военкомате до сих пор лежало его личное дело с косой черной надписью: «Погиб при выполнении боевого задания».
     До станции Кавказская оставался час. Сердце в груди колотилось сильнее, чем перед лобовой атакой на немецкого аса. Дома его не ждали. Он ехал к матери и Наде, которые уже выплакали все слезы и, возможно, научились жить без него.

Глава одиннадцатая
Каверзы войны и судьбы

     Дмитрий Петросян вышел из вагона на перрон вокзала города Кропоткина, словно участник Парада Победы. Двадцатидвухлетний гвардии капитан ВВС выглядел безупречно: ладный, точно по фигуре скроенный парадный китель с золотыми погонами, темно-синие бриджи, заправленные в начищенные до зеркального блеска хромовые сапоги. На голове - щегольская, по-фронтовому заломленная офицерская фуражка. На левой стороне груди звенели награды: три ордена Красного Знамени, шедшие один за другим, и две медали. Справа грозно и гордо поблескивали ордена Отечественной войны I степени  и Красной Звезды, а чуть ниже - серебряные крылья знака военного пилота и тяжелый, покрытый бордовой эмалью знак «Гвардия».
     На капитана оглядывались почти все прохожие на привокзальной площади, особенно молодые девчонки. Лишь единицы подмечали, что его левая рука после тяжелого ранения двигалась чуть скованно, а правая ладонь крепко сжимала самодельную трость. Но те, кто заглядывал ему прямо в лицо, мгновенно цепенели от странного, каре-голубого взгляда. Неподвижный, словно ледяной, зрачок раненого глаза выдавал в нем инвалида, навсегда списанного из боевой авиации.
     Митя шел короткой дорогой от вокзала по пыльным, опаленным зноем улицам Кропоткина. Навстречу попадались прохожие, скрипучие телеги, пылящие полуторки, но он никого и ничего не замечал. Сердце обрывалось в тревоге от неизвестности. Что его ждет дома?
     Первым, кого Петросян встретил во дворе старой кирпичной трехэтажки, был дядя Татос - мамин брат. Узнав в вошедшем на подворье статном офицере племянника, которого вся родня оплакала еще год назад, старик смертельно побледнел. Он судорожно схватился за сердце и привалился к забору.
     - Митя, сынок... Живой... - только и смог выдавить он.
     Потом рванулся вперед, крепко обнял парня и беззвучно заплакал, уткнувшись лицом в жесткое сукно кителя, глухо звякнувшего орденами. Через минуту, кое-как взяв себя в руки, дядя отстранился и пристально поглядел Мите в лицо. Губы его дрожали.
     - Хорошо, что Анаида сейчас на смене, в больнице... Ты ведь еще ничего не знаешь. В мае на Оганеса черная бумага пришла. Под Остравой сложил голову наш старший. В начале мая, за шесть дней до Победы... Его больше нет, Митя. Она двоих вас похоронила. Если бы ты сейчас вот так, без предупреждения, ступил на порог - ее сердце тут же разорвалось бы.
     Новость ударила Митю под дых страшнее зенитного снаряда. Оганес... Старший брат, гвардии майор, комбат, на которого он всегда равнялся. Его больше нет. Какое горе! Но мама... как она выдержала это?
     Хромая, и сильнее прежнего налегая на трость, Митя вместе с дядей бросился к городской больнице, где мать всю войну проработала операционной сестрой. Они торопливо скользнули через служебный вход приемного покоя, насквозь пропитанного карболкой и эфиром, и поспешили к операционному блоку. Татос попросил Митю переждать в полутемном коридоре у окна, а сам подошел к дежурной, сидевшей за заваленным папками столом. Стоило ему спросить медсестру Петросян, как замученная бессонными дежурствами женщина молча кивнула на соседнюю дверь, разрешая войти.
     Анаида Соломоновна после тяжелой многочасовой смены устало сидела у раскрытого окна, спасаясь от духоты, и отрешенно смотрела на залитый солнцем больничный двор. За последний год эта красивая пятидесятилетняя женщина постарела на два десятка лет. Плечи осунулись, а волосы под белой медицинской косынкой побелели как лунь.
     - Сестра, здравствуй... Проведать тебя зашел, - тихо сказал вошедший Татос. Он подошел со спины и бережно взял ее за холодную, пахнущую антисептиками руку. - Ты только держись, Анаид. Помнишь, сама говорила, что на войне чудеса бывают? Что Господь иногда мертвых из земли поднимает?
     Мать медленно повернула к нему серое, окаменевшее лицо, в глубине глаз которого навечно поселилась глухая тоска: - Хватит, Татос. Оставь. Мои сыновья оба в земле лежат. Нет больше на свете чудес.
     В этот момент в коридоре Митя не выдержал. Грохот собственного сердца заглушал мысли. Он резко толкнул приоткрытую деревянную дверь и, сильно припадая на раненую ногу, шагнул в ординаторскую: - Мама...
     Глаза Анаиды расширились от нечеловеческого, запредельного потрясения. В одно безумное мгновение она увидела лицо младшего сына, его невероятный разноцветный взгляд, золото капитанских погон и ослепительный, победный блеск наград. Она сделала полшага вперед, протягивая к нему дрожащие, онемевшие руки, и беззвучно, как подкошенная, рухнула на деревянный пол, потеряв сознание.
     Митя, позабыв про трость и боль, на одном бешеном адреналине рванулся вперед и подхватил обмякшее тело матери у самого пола. Осторожно, боясь повредить хрупкое, исхудавшее тело, он перенес ее на клеёнчатую кушетку. Левая, скованная ранением рука сейчас послушно и цепко сработала в этой отчаянной секунде.
     - Нашатырь, быстро! - крикнул Татос. В комнату, услышав шум, сразу вбежали встревоженные коллеги Анаиды из дежурной бригады и бросились к ней на помощь.
     Секунды тянулись как вечность. Митя сидел на самом краю кушетки, сжимал холодные, огрубевшие от постоянной дезинфекции ладони матери и непрерывно, как молитву, шептал: - Мама, мамочка, я здесь. Я живой. Прости меня...
     Анаида глубоко, со всхлипом вздохнула и приоткрыла веки. Первым, что она увидела прямо перед собой, было лицо сына. Она не закричала и не заплакала. Ее пальцы прикоснулись к его кителю и медленно, сантиметр за сантиметр, поднялись вверх. Материнская рука бережно коснулась его щеки, провела по линии лба, словно заново ощупывая каждую родную черточку. А затем ее взгляд замер, наткнувшись на его глаза. Один - привычный, карий. Второй - прозрачный, ледяной, голубой.
     В это мгновение на ее лице отразилось окончательное, страшное и прекрасное понимание: это не призрак, не морок воспаленного отчаяния. Это ее Митя. Изувеченный небом, отмеченный войной, но живой.
     Изголодавшиеся по счастью материнские руки обняли его шею. Анаида изо всех сил прижала голову сына к своей груди, и по ординаторской разнесся тихий, качающийся плач - так плачут только те, у кого близких вернули из ада. Митя уткнулся лицом в ее седые волосы, чувствуя, как его боевые ордена со звоном вжимаются в ее прокрахмаленный больничный халат.
     Мать, наконец, осознала, что война навсегда забрала Оганеса, но вернула ей Митю. Чудо, в которое она отказалась верить минуту назад, свершилось.

     Когда первые слезы и безумная радость утихли, наступил тихий, тяжелый вечер. Они сидели дома за столом в сумраке комнаты, освещаемой лишь настольной лампой. Мать то и дело прикасалась к Митиному лицу, бережно поправляла ордена на кителе, словно проверяя, не снится ли ей этот разноцветный, живой взгляд младшего сына.
Митя накрыл её теплые ладони своими руками и тихо спросил о главном:
     - Мама, а Надя? Я ведь не получил от неё ни одного ответа на свои запросы из госпиталя. Где она? В Армавире?
     Анаида Соломоновна опустила глаза. Её губы горько задрожали. Она долго молчала, подбирая слова, которые должны были нанести её мальчику последний, самый страшный удар. Наконец, выдохнула:
     - Жива твоя Надя, Митенька... В Армавире она. Только... замужем Надя.
Митя замер, словно прямо под ним снова разорвался зенитный снаряд. Воздух в комнате в один миг сделался густым и душным, легкие отказались дышать.
     - Как... замужем? - едва слышно выдавил он.
     - Ты не вини её, сынок, - со слезами в голосе заговорила мать, крепче сжимая его пальцы.
     - В конце апреле это было, перед самой Победой. Приехала она ко мне - худая, бледная, одни глаза зеленые на пол-лица остались. Все время после извещения-похоронки черная ходила, все слезы по тебе выплакала. Рассказала, что за ней Костя Воробьев ухаживает - соседский паренек, её одноклассник. Он из-под Будапешта вернулся, инвалид, без правой руки под самый корень. Сирота, никого у парня на всем белом свете не осталось. Выть от одиночества был готов... Мать его с сестрой в собственном доме от прямого попадания бомбы погибли, а отец-танкист на фронте сгорел.
     Вспоминая тот день, Анаида Соломоновна горько разрыдалась, утирая лицо краем косынки:
     - Надя сильно плакала, вот здесь, у меня на груди лежала. Говорила: «Мама Аня, Митеньку моего из земли уже не поднять, сердце мое с ним умерло. А Костя пропадет один, с ума сойдет. Разрешите мне его спасти, жизнь ему дать. Жалею я его до смерти». Я и разрешила, Митя... Самолично благословила её на этот брак. Не знали мы, сынок, что ты живой. Не знали...

     На следующий день, около десяти часов утра, Петросян местным поездом приехал в Армавир. Город полностью погрузился в мирное послевоенное лето. Митя шёл, словно сквозь туман, не замечая оживающих, очищенных от завалов улиц и спешащих по своим делам прохожих - спокойных, радующихся послевоенному утру. Не слышал весёлой разноголосицы ребятишек во дворах. Для него солнце померкло. В парадном кителе, сияющем золотом погон и рубиновой эмалью орденов, Митя медленно двигался от вокзала знакомым маршрутом к памятному переулку. Он всё ещё не знал, решится ли на встречу с Надей.
     Напротив небольшого продмага, на противоположной стороне улицы, он подошел к  раскидистому тополю и замер. Тяжёлая деревянная дверь магазина приоткрылась. Налегая здоровым левым плечом, наружу вышел подтянутый светловолосый парень в выцветшей, но чисто выстиранной фронтовой гимнастёрке. На его груди звенели боевые медали. Правый рукав был аккуратно, складка к складке, заколот булавкой у самого плеча - руки не было под корень. Следом за ним, неся в руке полупустую авоську, вышла Надя. На ней было лёгкое ситцевое платье, под тонкой тканью которого отчётливо угадывался округлый живот. Надя была беременна. Муж-фронтовик что-то тихо и ласково шепнул ей на ухо, и она в ответ слабо, спокойно улыбнулась.
     Митя мгновенно узнал эту чистую, родную улыбку, которую мысленно воскрешал перед каждым боевым вылетом. Казалось, эти двое были по-своему счастливы новой жизнью - тихой, трудной, бережно сшитой из горьких осколков войны. Они никого не видели вокруг. Не разглядели и застывшего в тени тополя капитана.
     Сердце его сковала жуткая, свинцовая тяжесть. В голове пронзительным эхом из прошлой жизни зазвучали далёкие слова: «Я буду ждать тебя, Митя! Обязательно буду! Твоя Надя». Она повторяла их при каждой встрече, писала в каждом письме.
Митя мог бы сделать всего один шаг навстречу. Мог бы попытаться своим каре-голубым взглядом вернуть прежнюю любовь и в одно мгновение разрушить хрупкий мир однорукого героя-пехотинца.
     Но гвардии капитан Дмитрий Петросян был настоящим командиром и умел принимать смертельные, беспощадные решения за доли секунды. Он слишком сильно любил Надю. Именно она была его путеводной звездой на всём долгом пути возвращения с того света. И именно поэтому Митя не мог ворваться в её дом, перечеркнув всё, чем жила эта семья перед рождением ребёнка.
     Он до боли стиснул пальцы на набалдашнике трости, резко повернулся и, ни разу не обернувшись, пошёл прочь. Он оставил всё как есть, мысленно прощаясь с Надей навсегда.
     Впереди его ждала совершенно незнакомая гражданская жизнь, которую ему только предстояло построить заново. Без неба. И без Нади.
     Свою последнюю, самую горькую победу в этой войне он одержал над самим собой.

     Эпилог

     Дмитрий Карпович Петросян выстоял. Командирский характер, закаленный в суровых предрассветных кроссах Бароновского, удушливом зное Ферганы, выжженном фронтовом небе Молдавии и бесчисленных госпиталях, не позволил ему сломаться, утопить тоску в спиртном или опуститься на дно горькой депрессии.
     Ради матери, ради памяти брата Оганеса и своих погибших друзей - Сани Оноприенко, Володи Степанова и Юры Никифорова, записавших на свой общий счет больше двадцати вражеских машин, - он заставил себя жить дальше.
     В конце пятидесятых годов на базе Кропоткинского летного поля и бывшего аэроклуба, где когда-то начинался его путь, развернулись большие мирные дела. Были образованы авиаремонтные мастерские ДОСААФ. Страна стремительно шла вперед, военная авиация становилась реактивной. А здесь, на южной земле, давали вторую жизнь легендарным поршневым машинам: трудягам «Як-12», легким спортивным «Як-18», учебным планерам - и снова ставили их на крыло.
     Опытнейший ас, Дмитрий Карпович Петросян, знавший анатомию яковлевских самолетов до последнего винтика, возглавил это предприятие, став его бессменным директором. Его каре-голубой, внимательный взгляд и жесткая, но справедливая инструкторская требовательность заставляли молодых авиамехаников и летчиков-испытателей работать на совесть.
     Здесь же, на Кубани, судьба, наконец, вознаградила его за все испытания. Митя встретил Прасковью - удивительную, красивейшую девушку с добрым сердцем, приехавшую с родителями из Сибири. Она полюбила его не за ордена на парадном кителе, а за сильную, израненную, но светлую душу. Прасковья стала его единственной, его настоящей гаванью. В их уютном доме, утопающем в зелени фруктового сада, выросли двое замечательных детей - дочь и сын, которые вернули ему смех, покой и долгожданное счастье. С ними еще долго жила Анаида Соломоновна, отдав всю себя воспитанию внучки и внука.
     Нередко на Девятое мая на крыльце дома Петросяна появлялись Георгий Ермаков - уже седой генерал-майор авиации, и возмужавшие Юрий Климов и Резо Беридзе со звездами Героев на гвардейских кителях. «Ферганские академики» снова собирались вместе. Они подолгу сидели за большим столом под раскидистой яблоней, шумно вспоминали Прут, Ясско-Кишиневскую операцию и молча, не чокаясь, пили за тех, кто навсегда остался в огненных сороковых годах.
     Иногда по вечерам, когда над Кропоткинским аэродромом зажигались первые южные звезды, а на полосе затихал рокот поршневых моторов, Дмитрий Карпович поднимался на диспетчерскую вышку. Он долго смотрел в темнеющую высь, вспоминая свою трудную фронтовую молодость, боевых друзей и феноменальный, стремительный «Як-3» - истребитель истребителей.
     Ведь без памяти никогда не складывается будущее.

     Поколения советских боевых летчиков каждую весну, Девятого мая, теплыми ветрами возвращаются в небо России. Они вечно несут на крыльях своих машин победную красную звезду - с надеждой на мирное и чистое небо для своих внуков и правнуков.

Кубанский зной и рокот «винтовых» -
Сродни сердечному, их связь вполне созвучна.
Гул самолетов в поле не затих,
Над ним «люфтваффе» шло в пике не штучно
      
А где-то там, не в лучшем из миров,
В далеком-далеке, под Двадцать Третьим,
Век авиации Советской, и - мой Век -
Прошли под знаком доблести и чести.

Из той февральской оттепели Вам,
Крыло, надеюсь, не было подбито!
Пусть в эту - долетит по ветеркам
Дым мною сбитых - очно! - Мессершмиттов.

Посвящается 100-летию со дня рождения гвардии капитана Дмитрия Карповича Петросяна (17 февраля 1923 г. - 17 февраля 2023 г.).

Примечание:
Мой друг, написавший стихотворение и прочитав в марте 2026 года пролог к повести «Як-3» истребитель истребителей», вернулся к его тексту и, значительно дополнив и сочинив музыку, записал песню и сам ее исполнил:
Михаил Урсов – песня «Истребитель».
Песню легко найти на Яндексе или прямо устно заказать воспроизведение стационарному устройству «Алиса».
Слушать громко!