Дубль

   Эта рукопись мне досталась случайно. Однажды мои пагубные возлияния привели меня в некий бар, где завсегдатаи помимо питейных дел еще и промышляли карточной игрой. Помниться надрался я тогда изрядно и маркировал своим обязательством перед собой впредь не брать в руки картонных друзей. Визави мой был дородный дядька, с массивной бритой головой и походил на отъявленного головореза. Но сами понимаете, ром делает вас весьма смелым, а после бутылки хереса, которым я заканчивал свои ночные похождения, мое самомнение стало таковым, что сам черт мне был не страшен. Но слава Богу и проведению, коим Он повелевает, ко мне никто не приставал, и я ни с кем не подрался в тот вечер. Так вот, подсевший за стол вышеозначенный господин представился неким Максимом Федоровичем и предложил мне сыграть партейку в преферанс, а так как третьего мы найти не смогли, то решили играть вдвоем. Болвана он отчего-то называл Пашей, чему я не был против и всякий раз при его упоминании смеялся так, как будто он произносил не имя, а какой-то уморительный анекдот. Как ни странно, но будучи совершенно не трезвым, а потому не сосредоточенным и крайне развязанным, я у него постоянно выигрывал. И дошло до того, что у него совершенно не осталось денег. Тогда он, то бишь Максим Федорович, которого я уже запросто называл Максимкой, весь покраснев предложил мне сыграть на рукопись. Оказалось, что он в свое время служил тюремным надзирателем в камерах смертников и данные бумажки достались ему как дань благодарности от преступника по кличке Кот. На вопрос почему же он таскает их с собой, Максим ответил, что нес их в редакцию в надежде продать и тем самым немного обогатиться, так как повесть весьма и весьма необычная и даже страшная. Но увы, он их не донес и завис в этом питейном заведении. Я согласился, заранее уведомив его, что это игра последняя и мне нужно возвращаться домой пока зеленый змий не опутал мои ноги и не затмил собой мой ум полностью. Если в двух словах, то я опять выиграл. Максим почесал лысину находясь в досаде на проигрыш, и я, сжалившись, заказал ему бутылку портвейна, той же марки, которую он употреблял во время наших, так сказать состязаний. На том с ним раскланялся и вывалился наружу. Холод стоял неимоверный, даже мое состояние меня нисколько не согревало. Через квартал меня вывернуло наизнанку и дальше стало идти полегче. Как дошел дальше не помню, потому как встретив на пути своем лавку, не удержался и купил себе темного пива, до которого всегда был крайне охотлив.
   Следующее утро открылось для меня полуднем. В очередной раз поклявшись себе больше не пить, я проковылял на не гнущихся ногах в кухню и долго отпаивал себя водой. Потом в коридоре обнаружил разбросанные листки, вспомнил вчерашнее, торопливо собрал их и устроившись с кусом хлеба в кресле, принялся за чтенье. Сие так меня поразило, что я непременно решил это опубликовать (предварительно все подправив и приведя в приемлемый вид) что и делаю с превеликим удовольствием.
«Мой надсмотрщик, господин Громилов был так добр, что сжалился и принес мне несколько листков бумаги и письменные принадлежности. И теперь я могу облегчить свою участь исповедовавшись таким образом. Я людина не хорошая, даже человеком себя не называю теперь намеренно, чтобы вы могли понять, что после всего пережитого я раскаялся и стал совсем иным. А раньше так был совершенным монстром. Наверняка все началось с того, как я съел в детстве злополучное синее яблоко. Да, тогда-то я представлял себе, что, съев его мне откроются все тайны мира и я стану несметно богат, но все вышло иначе. Произошло это в магазине, что на углу улиц Вайшлица и Фримэна. Старая престарая лавка под вывеской «Еда и прочее», куда ходил еще мой дед за продуктами. Меня загнала туда жажда, я купил бутылку воды и заметил, что на фруктовых развалах лежит небольшое синее яблоко, будь оно не ладно! За воду я заплатил, а вот яблоко украл, незаметно положив его в карман, который тут же подозрительно оттопырился. Как сейчас помню тот приятный холодок страха, который испытывал выходя наружу. То была моя первая в жизни кража. Возможно, не украв его, а честно купив все было бы иначе, кто знает? На улице обтерев его о штанины я откусил и оказалось, что внутри него всего одна косточка. Она была изумрудного цвета и красиво поблескивала в лучах заката. Не знаю зачем, но я ее съел. На следующий день мне стало казаться, что внутри меня косточка ожила и стала расти, но не зримо, не видимо для всех жителей этого мира, а скрытно, таясь даже от меня. Спустя месяц оно выросло, и я больше не узнавал себя. Я потерял душу, а вместе с ней и все остатки человечности, какие только у меня были. Что-то жестокое и злое навсегда поселилось во мне. Как говорится шли годы, я вырос, завел семью. Милая моя супруга Клара родила мне замечательного мальчика и ничего не предвещало плохого. Но однажды, в момент нашей близости, я задушил ее. На меня нашло какое-то помрачение и руки сами потянулись к горлу и ее больше не стало. После этого я почувствовал необычайную радость доселе мною не изведанную. Я буквально захлебывался ею и переживал умопомрачительные ощущения. Распахнув дверь, я выбежал из дома и больше туда никогда не возвращался. С тех пор я стал убивать. Их были десятки, а может быть и даже сотни, я не считал. Мне всегда везло и все сходило с рук, я был не досягаем, я был неуязвим, я был безнаказан и полностью свободен. Как-то ночью, после очередной кровавой расправы, я нежился в неге и мне пришла мысль открыть ферму по изготовлению сыра из молока собак и кошек. Как ни странно, быстро нашлись деньги и все пошло на лад. Выкупив несколько старых заброшенных коровников, я выловил всех бездомных животных в городе, вылечил их и стал доить. Меньше чем через год я стал сказочно богат. Деньги текли ко мне широкими неиссякаемыми реками, я буквально купался в них, богатеи так сильно подсели на мой продукт, что я мог ставить любую цену, сыр неизменно раскупался. Но вот однажды, один несчастный отец, чьего сына я убил на его же собственной свадьбе, каким-то образом узнал об этом. Застав врасплох, он оглушил и связав, опустил меня в гроб, который зарыл в местном лесочке. Как потом оказалось, он провел туда микрофон и хотел насладиться моими мучениями.
   Очнувшись, долго не мог понять, где я. Давила тишина и темнота, кистей рук я уже не чувствовал и не мог никак пошевелиться. Заорав, что было мочи в никуда, я был оглушён собственным голосом. Ужас обуял меня. За один только короткий взгляд на небо я был готов отдать что угодно. Только бы послушать шум ветра, только бы на миг ощутить его жизнь. Но увы, все оставалось по-прежнему. Я молился, но кто меня мог услышать?! И вот тогда я умер первый раз. Полное безразличие внезапно овладело мной. Быстро смирившись со случившимся, я просто лежал и молчал, как труп. Сквозь щели между досок сыпалась земля, засыпая понемногу лицо, вокруг меня и во мне что-то копошилось, но я был полностью к этому безучастен. Сколько я так лежал мне было не ведомо, казалось, что вечность и что дальше все также будет бесконечно продолжаться эта бессмысленная немота жизни. Но как-то я услышал приближающийся шум. Теперь всякий сторонний звук мне был необычен, и он вывел меня из оцепенения. Я ожил и стал с нетерпением ждать. Наконец заскрипели доски, и я увидел на фоне ослепительного вечернего неба лицо моего губителя. Он плакал и смеялся, говоря, что не может меня убить, что он нормальный человек, который на такое не способен. Вытащив меня на верх, оказалось, что мои руки и ступни мертвы и мне более не послушны. В них копошились черви и какие-то маленькие жучки. Перекинув мое легкое тело, он донес меня до пункта полиции, где я был заключен в больничное отделение. Зачем меня отхаживали не знаю, видимо так было положено. Вылечить удалось только одну праву руку, которой и пишу эти строки, остальные конечности мне ампутировали. Около двух месяцев провел я на больничной койке, прежде чем предстал на суде. Во всем покаявшись и как мог, повинившись я был благополучно приговорен ко смерти, к моей и всеобщей радости. После произнесения приговора все хлопали в ладоши и были счастливы, и я тоже. Все сочли меня сумасшедшим.
   Однажды ночью мне приснилось странное, впрочем, кому же не снится странное? Так вот, мне приснилось, что все члены мои целы и иду по следу серого крота. Крот был величиной с болонку. Помнится тогда подумалось, а какой будет на вкус сыр из молока кротих?
   Следуя по следам и еле заметной мелькавшей впереди тени, я пришел в пещеру, где был схвачен несколькими большими мужиками, облачёнными в накидки из шкур антилоп на голое тело. Скрутив, они повалились вместе со мной наземь и замерли словно не живые. Тогда я понял как беспомощен и как тяготит меня мое тело. Вот если бы не было руки или ноги, я бы страдал от этого, страдал от неполноценности и старался бы всеми силами это хоть как-то поправить. А вот там, во сне я понял, что имея все конечности и будучи физически полноценен, все равно ощущаю себя калекой. Там мне казалось, что у меня нет самого главного. Нет какого-то важного органа, который смог бы мне даровать истинную свободу и возможность постигать истину, в самом что ни на есть чистом ее виде. А потом было даровано знание о фатуме, которое меня сильно поразлило. Мне было сказано, что в мозге заложены нейронные связи, которые диктуют нам как жить и что делать. По мере реализации этой программы они рассыпаются и мозг высвобождается для записи происшедшего. А мы то глупые думали, что обладаем свободой воли! Все это только видимость! Думая, что поступаем по своему усмотрению, мы на самом деле просто реализуем записанное. А значит во всех злодеяниях, мною совершенных, я совсем не повинен, я просто следовал року! Я так же чист и благостен как самое светлое дитяте! И вот как только я все это понял, то стало мне легко и светло на душе, будто бы заново родился, будто бы кто зажег светлый огонечек рядом со мной, у которого мне можно будет теперь греться и отдыхать! Но тут меня вновь постигли сомнения. Ведь как я размышлял? Раз все предначертано, то значит и обретение этого знания есть не что иное как судьба моя. Теперь я должен во что бы то ни стало это обнародовать. Так исповедь моя обогатилась. Прекрасно понимаю, что понятие судьбы не ново, но я отчего-то по-другому все это себе представляю и только по скудости ума и воображения не могу дать моему будущему читателю то, как именно у меня все это складывается. Полагаю, что роль моя в этой программе только такова, чтобы дать намек на это, а остальные, другие более умные и способные разовьют это в большую теорию и отдадут прочим. Получается, что наш создатель, хочет, чтобы мы узнали обо всем правду! Но зачем? Ему надоело нами играть, надоело смотреть как все разворачивается по заранее запланированному сценарию и теперь он хочет все отдать, всю нашу жизнь в наши руки, на наше усмотрение?! Никогда не любил солипсистов, но так выходит, что они все-таки оказались правы в своем мироустройстве. Когда творение становится творцом и отворачивается от самого себя, то становится поистине страшно, страшно так, что хочется закрыть глаза, забраться под стол и забаррикадироваться стулом и подушкой. Но закрыть глаза по-настоящему, а по-настоящему это когда после смыкания век наступает темнота, превращающаяся в волю, направленную на саму себя. Думая обо всем этом, я плачу и боюсь моргнуть, чтобы не ввергнуть себя в эту бездну. Теперь приходится держать веки пальцами, чтобы это не случилось. Даже не знаю сколь долго смогу продержаться. Перетерпев позывы, вновь берусь за перо и пишу это, чтобы хоть что-то осталось после меня, так все было предначертано, так все теперь и происходит. А следует далее моя, вторя смерть и уже окончательная, и самая что ни на есть настоящая.
   Добрый мой страж вновь был снисходителен ко мне и на мою просьбу принести зеркало принес его, но со словами предостережения, мол без всяких глупостей и неожиданностей. А мне, представь мой неизвестный читатель, захотелось посмотреть на себя в последний раз. Так как осталась до казни всего одна лишь только ночь, решил я ее употребить на описание своего состояния, но вот сталось так, что и описывать то нечего! Вот потому я и попросил господина Громилова спустить в подвалы эти ко мне зерцало. Когда же получил его и вперился в себя взглядом, то сначала было отпрянул от него, так как не лицо, а какое-то монструозное чудо увидел. Но потом успокоившись поставил зеркало на пол и сам сел подле, все так же продолжая смотреть. И уже не жуткую харю вижу, а некий спектакль. Сначала все взорвалось и меня не стало, а вот после вижу, что иду я в высоком красном колпаке по полю, а под руку веду скелета, ростом с меня примерно, ну или чуть по боле моего. Вот думаю со смертью повстречался, а поле все длится и кончаться не собирается. Пройдя довольно долго, я аж смотреть устал, встали мы, и тут откуда н возьмись появились две лопаты, которыми мы тут же стали копать яму. Опять-таки копали долго, но продвигались вглубь не шибко живо. Как только головы наши скрылись в ней мы лопаты покидали и выбрались наружу.  А там уже и эшафот поставлен, и виселица возведена, ладная такая, с льняной веревкой, завязанной в петлю, и людей вокруг стоит видимо не видимо. Как увидел все это хорошо на душе стало, вот думаю моя предстоящая дорого. А оказалось, что все не для меня приготовлено вывели какого-то бедолагу, провели, поставили на табурет. У него ноги подкашиваются, видимо в полуобморочном состоянии находится. Одели на голову его несчастную мешок их холщины грубой и петлю на шее пристроили. Я было кричать начал, что мол ошиблись вы меня, меня туда надобно. А вот слов моих никто, даже я не слышит. Продолжая кричать, вижу, как разверзлись небеса и сквозь облака рука просовывается и меня хватает. Я сначала сопротивляться начал, а потом поутих, думаю не моего ума это дело, решать такое. Коли наверх забирают, перечить не стоит. Так попал я туда, где ангелы, архангелы и прочие добрые божьи слуги располагаются. И страшно мне там стало, потому как видом они совершенно не таковы, как на иконах представлены. Сейчас на бумаге и описать то вам не могу, страху такого натерпелся, а может быть и неописуемая вовсе у них форма, от того и затрудняюсь в этом. Я слышал, такое бывает. Это вот то же самое что запах али музыку начать представлять, как ни крути ничего толком путного не выйдет. Пребывал там не долго, все что нужно запечатано было мне в голову, а после спустили меня вниз, где предстал я перед толпой. Кругом все перешептывались, да пальцами в меня казали, отчего мне стало не по себе. Сжался как мог, отступил было назад, но кто-то меня толкнул вперед, мол иди и говори, что велено. И тут меня понесло, подался вперед и начал: «Посмотрите все вокруг останавливается, все разбивается по парам и постепенно удаляется из зоны видимости. Ключевое слово - зона. Этим, на первый взгляд, пустым предложением, как формулой описывается динамика быта большинства людей. Представьте мысленно ряд: пасмурное небо, несколько одиноко стоящих деревьев, сломанные качели (без седалища) поскрипывая качаются и заставляют всё ваше внимание направить на то, что находиться под ними…большая черная лужа, отражает темные облака и две скрипящие балки.... Теперь мысленно посмотрите направо от себя (вся толпа посмотрела направо). Что вы видите? Вам нравиться то, что вы видите? (все зароптали, но я продолжил). Эволюция психики, как совершенно маргинальной области жизнедеятельности высших организмов, состоит из многослойной схемы, где наряду с привычной последовательностью: причина - следствие, возникают (одновременно и с различными фазными запозданиями) другие системы, где главенствуют нам неведомые силы (это уже отдельная тема). Их доминация иногда перегораживает путь очевидному и тогда могут случаться различные столкновения, большая часть которых останется непонятой и неосознанной... Когда бессознательное совпадало с сознанием, когда эмбрионы учтивости только формировали свои замыслы, тогда возникла отчужденность в виде зеркальной комнаты, куда было помещено всевидящее око. Просыпаясь, оно находило всё на своих местах и вновь засыпало и только тогда, во сне ему можно было лицезреть увядание вселенского Древа, на ветвях которого мирно покачивались такие же, как и оно глазные яблоки. Заметьте, яблоки! Конечно одно из них было съедено Ей, а другое Им, но бесчисленный сонм остальных остался до лучших времен на Древе сим... Концепция любви, как основополагающего закона мироздания интерпретированного физиками, как закон тяготения, сводиться к тотальному объединению без половых и ментальных различий, где соединение - это соучастие, направленное на изменение в сторону непреложных истин.
Святая беззаботность скромно ждет своего времени, чтобы возложить цветы счастья и благости на пьедестал справедливости. Аминь.» Тут мне все зааплодировали и стали что-то кричать восторженно непонятное. Я как последний дурак стоял да раскланивался в разные стороны, как после концерта какого…»
Тут записи окончились, и я с ужасом понял, что видимо потерял часть листков, покуда до дома добирался. Собрался быстро и попытался проследовать по следам своего вчерашнего возвращения, но сколько ни смотрел вокруг ничего не заметил и ни с чем вернулся назад. На сим и заканчиваю этот рассказ. Есть что-то во всей этой повести меня зацепившее и сам не пойму что, а вот до сих пор не отпускает меня. А иногда во снах вижу себя вместо этого Кота Котофееча и просыпаюсь от этого в слезах и молю прощения для него и для себя на всякий случай.