Белая ворона

В имении Николая Дмитриевича все шло заведенным, вековым порядком. Поутру подавали самовар, управляющий являлся с докладом о покосах, а вечерами в гостиной вели неспешные, приличные кругу беседы о видах на урожай и столичных новостях. Братья Николая, рослые, крепкие мужчины с одинаковыми ясными глазами и твердыми взглядами на жизнь, легко и покойно несли свое земное существование. Они точно знали, что справедливо и что ложно, отчего и лица их всегда выражали довольство и непоколебимую уверенность.Младший же, Степан, был совершенно иного склада. Не то чтобы он был дурен собою или глуп, но в нем жила какая-то странная, тревожная неловкость, помещавшая его отдельно от всей остальной семьи. Когда за обедом заходила речь о выгоде нового севооборота, Степан вдруг задумывался о том, чувствует ли земля ту ласку, с которой мужик к ней прикасается, и от этих мыслей лицо его принимало выражение почти болезненное.— Ты, Степа, точно не нашего корня, — говаривал старший брат, добродушно похлопывая его по плечу. — Все летаешь где-то. Белая ворона, право слово.Степан улыбался, но в груди его в этот момент рождалось то особенное, тоскливое чувство одиночества, которое знакомо лишь людям, не умеющим жить «как все». Ему казалось, что между ним и остальным миром воздвигнута невидимая, но совершенно непроницаемая стена. Он смотрел на птиц, на крестьянских детей, на колыхание ржи под ветром и видел во всем этом тайну, которую его близкие либо не замечали, либо считали ненужной для практической жизни.Особенно остро это чувство поразило его в один из погожих августовских вечеров. В доме собрались соседи; горели свечи, звенел смех, шуршали шелковые платья. Обсуждали недавнюю дуэль в губернском городе. Все сходились во мнении, что оскорбленная честь требовала крови и что правый поступил благородно.Степан слушал, и великое, непреодолимое отвращение к людской жестокости вдруг охватило его. Он поднялся и посреди общего разговора тихо, но отчетливо произнес:— Но ведь убийство не может быть благородным, под каким бы предлогом оно ни совершалось. Жизнь человека священна, и никто не имеет права отнимать ее.В гостиной на мгновение воцарилась тяжелая, недоуменная тишина. Матери поспешили отвести глаза, а почтенный сосед-генерал снисходительно усмехнулся:— Эва, сударь, куда вас занесло. Полноте, молодость-с.Степан почувствовал, как к лицу прилила кровь. Он понял, что его слова прозвучали для них дико, как крик чужеземной птицы. Он был чужим здесь, в этом сытом, уверенном в своей правоте обществе.Он тихо вышел на террасу, а оттуда — в темнеющий сад. Ночной воздух, наполненный запахом маттиолы и сырой земли, встретил его прохладой. Степан шел по аллее, и по мере того, как затихали звуки домашнего праздника, в душе его вместо обиды рождалось глубокое, ясное успокоение.«Пусть я белая ворона для них, — думал он, глядя на далекие, вечные звезды. — Пусть они не понимают меня. Но разве справедливость зависит от того, сколько людей с ней согласны? Главное — не лгать самому себе и жить по той правде, которую открывает тебе твое собственное сердце».Ему стало легко. Он понял, что быть не похожим на других — это не проклятие, а трудный, но единственный путь к тому, чтобы остаться человеком.