Честь имею. 14

Глава 14. Отпечатки

## Часть первая. Рабочий день

Мария сидела в офисе. Если это можно было назвать офисом. Небольшая комната, стол, стеллаж с образцами, настольный пресс, полки с заготовками, катушки фотополимера, банка с промывочной жидкостью. Пахло резиной и краской. За окном декабрьский двор, серый, тихий, с редкими прохожими. Снег лежал грязными островками, небо было низкое, белёсое, будто вата. Но Мария любила эту комнату. Здесь она была собой.

Дверь открылась. Вошёл клиент. Мужик лет пятидесяти, в тёмной куртке, с рюкзаком. Лицо обветренное, руки большие, рабочие. Мария улыбнулась, кивнула на стул:

— Пожалуйста, садитесь.

Клиент сел, огляделся:

— Я к вам на вертолёте прилетел. Из Тверской области. Лесозаготовки. У нас там дороги декабрьские, не проехать. А печати нужны срочно.

Мария кивнула. Обычная заявка. Она достала тетрадь, толстую, в клетку. Записала: дата, заказчик, ОГРН, ИНН. Потом по порядку: основная печать организации, штамп с адресом, штамп «ОПЛАЧЕНО», штамп для договоров, штамп «КОПИЯ ВЕРНА», несколько дубликатов. Всё перечислила. Клиент подтвердил. Мария записала, назвала срок и цену. Клиент кивнул, расплатился. Уходя, обернулся:

— Когда подойти?

— Через два дня, — ответила Мария. — К двенадцати.

Клиент усмехнулся и вышел.

Когда за ним закрылась дверь, Мария достала телефон. Открыла фото. То самое. Октябрь. Лилии. Команда вокруг. Арт и Док наклонились, целуют в щёки. Она смеётся, голова чуть наклонена, рука держит. Лилии на коленях. Все вместе. Живые.

Мария улыбнулась. Послала фото на печать. Формат А3.

После работы заехала за сыном. Иван сидел в школе на продлёнке, рисовал. Молча собрался, молча сел в машину. Разговорчивым не был. Ехали тихо. Ему было девять, и весь мир у него помещался в тетрадке с рисунками.

Потом заехали в магазин знакомых. Семейная пара облекала картины и фото в красивые рамы. Мария часто к ним заходила, то за рамой для заказчика, то за своей. Марию с сыном пропустили в цех. Фотокартина была готова. А3, в деревянной раме, тёмного дерева, с лёгким золотым кантом. Мария подержала в руках, посмотрела. Улыбнулась.

Хозяева усадили за стол. Чай, печенье, разговоры. Мария шутила. Иван сидел тихо, ел печенье. Хозяйка погладила его по голове, Иван не отстранился. Потом поехали домой.

Мария приготовила ужин. Каша, котлеты, салат. Иван поел молча, собрал посуду, понёс в раковину. Потом ушёл спать. Не злой, не грустный. Просто тихий. Мария посмотрела ему вслед. Понимала.

Утром заехал Николай. Таксист, знакомый. Возил Марию часто. Знал, что болеет, никогда не спрашивал. Просто открывал дверь и вёз.

На работе Мария повесила фотокартину на стену, рядом с портретом ребёнка в небольшой раме. То ли девочка, то ли мальчик, в наряде, будто у принца: тёмные брючки, светлые воланы, кружево. Лицо серьёзное, глаза большие, волосы тёмные. Мария купила его когда-то в антикварном магазине. Ребёнок на портрете был похож на неё в детстве. И на дочь Викторию. Чёрные кудрявые волосы, тонкие черты, тот же взгляд. Рассказывать о портрете она не хотела. Не потому что тайна. Потому что личное. Её и Виктории. Мамино и дочкино.

Фотокартина встала рядом. А3, в деревянной раме. Октябрь. Лилии. Команда. Арт и Док наклонились, целуют в щёки. Мария смеётся. Живые. Вместе. Два отпечатка на стене. Один из прошлого. Другой из настоящего. И оба её.

Мария поправила раму, чуть выровняла. Улыбнулась и села за стол.

Взялась за заказы. Лесозаготовка из Твери, ещё несколько старых, на доработку. Изготавливала по флеш-технологии. Эскиз распечатан, закреплён скотчем к резиновой пластине, тёмной, плотной, микропористой. Японская установка, купленная в Москве. Короткие вспышки, и поры резины спекаются там, где нет рисунка. Закрываются, запечатываются. Остаётся только то, что под линиями. Потом круглый поролон, пропитанный краской, синей или фиолетовой. Проводишь по поверхности, и краска впитывается только там, где поры открыты. Приложил к бумаге, нажал, и чёткий оттиск готов. Тысячи оттисков без подушки, без лишних движений. Оснастка небольшая, с ладонь. Её и в карман, и в портфель. Кто-то хотел носить печать с собой, всегда под рукой. Для этого годилась только флеш-технология.

Мария работала спокойно, без суеты. Каждое движение выверенное, потому что руки помнили. Помнили строчку, мышцу, шрифт. Пока руки работают, она жива.

Звонок.

Мария взяла трубку. Голос мужской, требовательный, без приветствия:

— Нам нужны печати на три предприятия.

Мария спокойно:

— Нужны документы на эти предприятия. Вы какое предприятие представляете?

Голос поднял тон:

— Я руководитель ЧОП при «ЛУКойл — Нефтегаз». Я сейчас приеду с командой ЧОПа. Будут тебе документы.

Трубку выключили резко.

Мария сидела тихо. Посмотрела на окно. Серое небо, грязный снег, прохожие в куртках. Мысленно сказала себе: «Я посреди акул работаю». Взяла телефон, набрала Комбата:

— Комбат, сос. Мне угрожают из ЧОП при «Лукойле». Они собираются приехать.

— Сколько? — спросил Комбат.

— Команда. Со своим командиром.

— Мы будем. Десять минут.

## Часть вторая. Встреча

Через десять минут подъехали две машины. Тёмно-серая «Тойота Камри» и чёрный «Форд Мондео». Из машин вышли пятеро. Комбат, Волк, Арт, Белорус, Трубач. В форме. Не в деловых костюмах, не в штатском. В форме спецназа. Чёрная, плотная, с нашивками. Собранные, спокойные, готовые. Волк встал у двери, скрестив руки. Трубач зашёл внутрь, встал у стены. Арт встал у окна. Белорус остался у машин, снаружи.

Комбат сел рядом с Марией. Молча. Кивнул.

Через полчаса подъехали. Два внедорожника, чёрных, тонированных. Вышли шестеро. Чоповцы. В тёмной зимней форме, с нашивками «ЛУКойл». Командир впереди. Крупный, лет сорока пяти, лицо тяжёлое, уверенное. Дверь открыл, вошёл первым. За ним пятеро, гуськом.

И остановились.

Волк стоял у двери. Руки скрещены. Лицо каменное. Глаза в глаза командиру. Не моргая. Трубач у стены, спокойно, будто стоял тут всегда. Арт у окна, чуть в стороне, но так, что каждый чоповец был у него на виду. Комбат сидел рядом с Марией. Не встал. Не обернулся. Сидел и смотрел.

Пять секунд. Десять. Пятнадцать.

Чоповцы стояли. Командир смотрел на Волка. Волк смотрел на командира. Никто не отвёл взгляд. Кто-то из чоповцев за спиной командира шевельнулся, переступил с ноги на ногу. Волк повернул голову, медленно, посмотрел на того, кто шевельнулся. Тот замер.

Тишина стояла такая, что слышно было, как гудит лампа на потолке.

Мария, облокачиваясь руками на стол, спокойно улыбаясь:

— Документы на предприятия есть?

Комбат, из-подлобья, тихо, но так, что каждый услышал:

— Вас спросили. Отвечайте.

Командир чоповцев помедлил. Потом дёрнул молнию на зимней куртке, достал из внутреннего кармана три комплекта документов. Бросил Марии на стол:

— Вот, держи.

Документы легли неровно, один лист соскользнул на край. Мария не подняла. Посмотрела. Кивнула.

Реакция команды была без слов. Волк чуть опустил руки, но не расцепил. Трубач не двинулся. Арт чуть подался вперёд, не к документам, к командиру. Комбат не пошевелился. Но каждый чоповец почувствовал: вот сейчас произойдёт то, после чего обратно не вернёшься. И каждый замер.

Командир чоповцев, совсем не замечая болезни Марии, оглядел офис, посмотрел на расписание на стене:

— А почему такой сокращённый режим работы? Разве так работают? С девяти до трёх, без обеда?

Мария молчала. Сидела, не шевелясь. Смотрела на него. Улыбка не спадала. Но и не нарастала. Просто была. С девяти до трёх без обеда, потому что дольше сидеть не могла. Падала со стула. Но об этом она не говорила.

Командир ждал ответа. Не получал. Повернулся к своим, пожал плечами, будто хотел сказать: «Странная какая-то». Снова к Марии:

— Я спрашиваю, почему так мало работаете?

Мария встала.

Медленно. Опираясь на офисное кресло одной рукой, на шкаф другой. Поднялась. И когда встала, стало видно. Голова легла на правое плечо, будто цветок, который не удержал стебель. Туловище скрутило, спазмы прошли по всему телу, от шеи до ног. Правая стопа подвернулась. Пальцы рук сжались, разжались, сжались снова. Тело было скрюченное, сжатое, напряжённое.

И лицо. Лицо оставалось красивым. Тонкие черты, высокие скулы, большие глаза. Зелёный трикотажный топ в светлую полоску. Отдельные рукава, облегающие, из трикотажа. Юбка-тюльпан. Тонкая фигура. Всё на ней сидело как на модели. И эта красота, это модельное, светлое лицо, контрастировало с телом, которое не слушалось, которое скручивало и ломало.

Диссонанс. Сильный. Зримый. Будто два человека в одном. Один страдает. Другой улыбается.

Мария стояла. Держалась за кресло и шкаф. Молчала. Потом так же медленно села обратно. Аккуратно, осторожно, втянув ноги, подтянув руки.

Комбат спросил тихо, обращаясь к командиру:

— Теперь вы видите, к кому вы приехали с командой?

Чоповцы молчали. Кто-то отвёл взгляд. Кто-то посмотрел в пол. Командир стоял, лицо окаменело. Он не знал. Не видел. Не замечал. Пришёл давить, требовать, бросать документы. А увидел женщину, которая держится за кресло, чтобы стоять, и улыбается, когда тело ломает.

Один за другим чоповцы стали выходить. Молча. Без слов. Командир вышел последним. Глаза прятал. В плечах будто стал меньше. За дверью тихо завелись машины. Уехали.

Они остались.

Команда осталась до конца рабочего дня. Волк встал у двери, на всякий случай. Арт сел у окна, пил чай. Трубач помог Марии разложить документы, проверить ОГРН и ИНН по трём предприятиям. Белорус заехал позже, привёз коробку с лаком для печатей.

Мария работала. Команда сидела рядом. Тихо, спокойно, по-домашнему. Разговаривали о пустяках. Мария шутила. Волк впервые за весь день улыбнулся.

Перед уходом Волк прошёлся по офису. Остановился у стены. Сначала посмотрел на портрет ребёнка. Потом перевёл взгляд на фотокартину.

— Хорошая,похожа на тебя — сказал он просто. Коротко.

Посмотрел на улыбку Марии. Больше не спрашивал.


## Часть третья. Декабрьское море


Сочи в декабре был тихий, тёплый, зеленеющий. Море лежало гладкое, серебристое, будто расплавленный металл. Горы стояли сизые, в тумане, с белыми шапками на вершинах. Кипарисы, пальмы, магнолии с кожистыми листьями. На набережной пахло морем и кофе. Декабрь здесь был не зимний, а воровской: украл снег, оставил зелень, и будто не заметили.

Яхта стояла у причала, в новой марине, южнее Сочи. Длинная, белая, с тёмными стёклами. Названия не было, только бортовой номер. На носу, на корме, на бортах. И ни одной живой души. Вчера здесь было шумно, весело, богато. Сегодня тишина и запах гари, который не отбивал даже морской ветер.

Вчера вечером яхта взорвалась. Вечеринка, гости, дорогой алкоголь. Хозяин ушёл заранее, сослался на важную встречу. Среди гостей остался номинальный владелец, на которого были оформлены документы. Он и ещё семеро. Взрыв, пожар, паника. Спасатели нашли обломки на расстоянии полукилометра. Людей не нашли. Всех.

Соколов позвонил Комбату на следующее утро:

— Комбат. Яхта. Сочи. Взрыв. Погибших не нашли, живых тоже. Нужно ехать. Расследование. Но есть ещё кое-что. Кирюха.

— Что Кирюха? — спросил Комбат.

— Он в санатории. Под Сочи. Восстанавливается после госпиталя. Хромает, с палочкой. Я отправил его месяц назад, думал, отдых пойдёт на пользу. А он, похоже, влез в историю.

— В какую?

— Не знаю пока. Но связался с ним вчера. Голос бодрый, что странно. Кажется, нашёл что-то. Или кого-то. Езжайте. Разберитесь. И за Кирюхой присмотрите.



Команда вылетела вечером. Москва в декабре провожала их снегом и серым небом, а Сочи встретил теплом, морем и зеленью. Дорога от аэропорта шла вдоль берега, мимо санаториев, парков, ворот с колоннами. За окном мелькали пальмы, кипарисы, мандарины на деревьях в чьих-то дворах. Море блестело, плоское, спокойное, будто не знало, что вчера здесь кого-то убили.

Санаторий стоял на холме, белый, с колоннадой, с видом на залив. Сосновый парк, дорожки, лавочки, кормушки для белок. В декабре тут было тихо, почти пусто. Несколько отдыхающих, врачи, медсёстры. Пахло хвоей и морем.

Кирюха ждал на крыльце. Худой, загорелый, с палкой. Левая нога чуть подтянутая, прихрамывал. Увидел команду, расплылся:

— Ну наконец-то! А то я тут один, между пенсионерами и голубями. Соскучился по нормальным людям.

Команда обнялась. Молча, крепко, по-мужски. Комбат держал Кирюху за плечи, смотрел в лицо:

— Живой.

— Живой, — кивнул Кирюха. — Хромой, но живой.

— Ну и что вас, мужики, привело? — спросил Кирюха с шуткой, усаживаясь на лавку. — А то я тут в санатории, а вы вдруг прилетаете. Неужели соскучились?

Комбат сел рядом:

— Яхта. Вчера взорвалась. Южнее Сочи. Люди погибли.

Кирюха перестал улыбаться. Посмотрел на Комбата. Потом на Волка. На Арта. На Белоруса. На Трубача. Улыбка ушла, лицо стало серьёзным, сосредоточенным. Он опустил палку, поставил между колен:

— Яхта, значит. Длинная, белая, без названия?

— Да. Откуда знаешь?

— Не знал. Догадывался. Слушайте.

Кирюха откинулся на спинку лавки. Море блестело внизу, сосны шумели, где-то каркала ворона. Он заговорил тихо, спокойно, без торопливости:

— Месяц назад отправили меня сюда. Нога, реабилитация. Лежу, хожу, кушаю, скучаю. А тут в санатории девушка. Олеся. Секретарь, делопроизводитель. Работает на олигарха. Пожилого. Она здесь не отдыхает, а бегает сюда-туда, по поручениям. Красивая. Избалованная, капризная, но живая. Мне понравилась.

— И ты, конечно, влез, — сказал Волк.

— Конечно. Стал знакомиться. Она не гнала. Приглянулся ей, видимо. Хромой, весёлый, с палочкой. Не то что её обычное окружение. Стала звать в дом олигарха. Он много ей позволяет, но не пристаёт. С её слов я узнал, что у него убили семью. Несколько лет назад. Жена и сын. Он один остался. Дом большой, на холме, за воротами. Она там работает, живёт во флигеле.

— И ты пошёл, — Комбат.

— Пошёл. Дом большой, старый. На первом этаже кабинет, гостиная, кухня. На втором спальни, заперты. Но есть чердак. Лестница с улицы, отдельная. Я поднялся. Тайком, когда Олеся внизу была, на кухне.

Кирюха помолчал. Посмотрел на море. Солнце садилось, и вода стала золотой, с розовым.

— На чердаке стоит компьютер. Включённый, не спящий. И рядом устройство. Маленькое, в коробке. С антенной. Я не сразу понял. А потом вспомнил. Такое видел на СВО. Дистанционный подрыв. Радиоканал. Нажал кнопку, сигнал ушёл, заряд сработал. Дальность до километра. Может, больше.

Тишина. Команда молчала. Сосны шумели. Море блестело.

— Я не знал, что он взорвал, — продолжил Кирюха. — Но знал, что взорвать может. Знал, что устройство есть. Знал, что олигарх один, без семьи, без наследников, с большими деньгами и большим горем. И что Олеся говорила: «Он иногда уезжает, а потом что-то случается. Далеко. Где-то». Она не понимала, что значит. Просто замечала.

— И не тронул устройство? — спросил Комбат.

— Нет. Не тронул. Сфотографировал. Вот.

Кирюха достал телефон. Показал. Снимок, нечёткий, но разглядеть можно: коробка, антенна, провода. Комар взял телефон, увеличил, кивнул:

— Оно. Дистанционный подрыв. Радиоканал. Частота стандартная, гражданская. Не военная. Купить можно. Но настроить нужен специалист.

— Вот и всё, — сказал Кирюха. — Я почти закончил. Единственное, чего не знал: что именно он взорвал. Яхту? Не знал, что у него яхта. А теперь вы говорите: яхта, белая, без названия. Значит, он.

Комбат встал. Прошёлся по дорожке. Сосны, море, закат. Тишина, тепло, красота. И среди этой красоты человек взорвал других людей. Издалека. По кнопке. И ушёл на важную встречу.

— А номинальный владелец? — спросил Комбат. — Тот, на кого документы.

— Был на яхте, — ответил Кирюха. — Олеся говорила, что хозяин иногда отправляет его на встречи. Тот, на кого оформлено. Прикрывает. А сам уходит. Всегда вовремя уходит.

— Значит, знал, когда взорвётся, — сказал Волк.

— Знал, — кивнул Кирюха. — Потому что сам и нажал.

— А зачем? — спросил Арт.

Кирюха посмотрел на всех. Серьёзно. Без шутки.

— Олеся как-то обмолвилась, что хозяин ждал большую страховую выплату. Не сказала по чему. Но цифру назвала. Большую. Но дело не только в деньгах. Она рассказывала, что гости, которые к нему приезжали, те самые, что потом на яхту собирались, были из его круга. Бизнес, деньги, совместные дела. Она слышала обрывки разговоров. Имена. Фамилии. И однажды, когда олигарх был пьян, он сказал ей: «Они всё знают. Они все знают. И никто не понёс наказания». Она не поняла. Спросила: «Что знают?» Он промолчал. Но она запомнила.

Комбат остановился:

— Семья. Его семья.

— Да, — кивнул Кирюха. — Жена и сын. Несколько лет назад. Официально несчастный случай. Авария. Но он не верил. И судя по всему, нашёл тех, кто это сделал. Или тех, кто заказал. Из своего круга. Тех, с кем ездил на яхту, с кем пил, с кем дела делал. Они не знали, что яхта его. Думали, чужая. Потому что он оформил на другого. На номинального. Они пришли на вечеринку, пили, веселились. А он ушёл. Сказал: важная встреча. И нажал кнопку.

Тишина. Море, сосны, закат. Красота, от которой холодно.

— Месть, — сказал Волк.

— Месть, — повторил Кирюха. — За жену и сына. Он ждал. Года. Собирал. Узнавал. И когда всё было готово, нажал. Взял и тех, кто причастен, и номинального хозяина, который прикрытие. Всех. Разом.

Комбат стоял молча. Потом повернулся:

— Значит, так. Кирюха, ты молодец. Но теперь в стороне. Дальше мы. Комар, устройство на чердаке, изъять тихо, до утра. Волк, Арт, Белорус, Трубач, олигарх. Дом, режим, охрана, привычки. Соколову звоню. Нужно задержание, ордер, следственная группа. Олесю забрать оттуда, пока он не понял, что мы рядом.

— А я? — спросил Кирюха.

— Ты отдыхаешь, — ответил Комбат. — Хромой, с палочкой. В санатории. Между пенсионерами и голубями. Как договаривались.

Кирюха усмехнулся:

— Ладно. Но если что, я рядом. Нога не отвалится.

Комбат позвонил Соколову. Рассказал. Соколов выслушал, помолчал, потом:

— Понял. Следственная группа вылетит утром. Вы обеспечьте доступ к чердаку и контроль над олигархом. Профессионально.

— Как всегда, — ответил Комбат.

Ночь. Санаторий. Тишина. Море внизу, еле слышный шум прибоя. Сосны. Декабрьский юг. Тёплый, зелёный, обманчиво спокойный.

Комар и Белорус ушли затемно. Дом олигарха стоял на холме, за коваными воротами, в старом парке. Фонари, дорожки, кусты самшита. На первом этаже свет. Олигарх не спал. Сидел в кабинете. Один. За столом. Перед ним рюмка и фотография. Женщина и мальчик. Снимок старый, выцветший.

Чердак. Комар поднялся по внешней лестнице. Дверь на защёлке. Щёлкнул, открыл. Внутри: компьютер, устройство в коробке, антенна, провода. Всё как на фото Кирюхи. Комар аккуратно отключил, упаковал, забрал. Чисто. Без следов. Спустился. Белорус ждал внизу, у забора. Кивнул. Ушли.

Утро. Следственная группа из Москвы. Соколов координировал по телефону. Ордер на задержание. Ордер на обыск. Ордер на изъятие.

Комбат, Волк, Арт, Трубач подъехали к воротам в десять утра. Охрана. Два человека. В форме. Спокойные, безоружные. Комбат вышел, показал документы. Охрана посмотрела, переглянулась. Пропустили.

В кабинет вошли тихо. Олигарх сидел за столом. Тот же. Рюмка. Фотография. Он не удивился. Посмотрел на Комбата. На Волка. На форму. На ордер. Кивнул:

— Долго ехали.

— Вставайте, — Комбат.

Олигарх встал. Медленно. Старый, седой, с лицом, на котором всё было написано. Горе, терпение, решимость. Он знал, что придут. Ждал. Может, не сегодня. Но ждал.

— Олесю не трогайте, — сказал он. — Она ничего не знала. Ничего. Девочка просто работала.

— Она в безопасности, — ответил Комбат. — Её увезли ещё ночью.

Олигарх кивнул. Посмотрел на фотографию. Женщина и мальчик. Потом перевернул. На обороте, от руки: «Мама и Саша. Лето». Положил на стол. Встал.

— Поехали, — сказал он.

В дверях остановился. Обернулся. Посмотрел на Комбата:

— Они убили моего сына. Ему было шесть. Они знали. Все знали. И молчали. Пятнадцать лет молчали. Пили со мной вино. Пожимали руку. Пятнадцать лет. Я не мог. Понимаете? Не мог.

— Понимаю, — ответил Комбат. Тихо. — Но выйдите. Сейчас.

Олигарх вышел. Сел в машину. Молча. Глаза сухие. Руки на коленях. Сидел и смотрел вперёд. На парк, на ворота, на дорожку. Мимо проезжала машина. Обычная. Жизнь шла.

Олесю забрали ночью. Кирюха позвонил ей, сказал собираться. Она не поняла. Кирюха сказал:

— Просто собирайся. Сейчас приеду. Поедешь со мной. Объясню потом.

Олеся собралась. Быстро. Маленькая сумка. Куртка. Волосы собрала. Вышла. Кирюха ждал у флигеля. Хромал, с палочкой. Олеся посмотрела:

— Что случилось?

— Потом. Поехали.

Утром, в санатории, когда всё было кончено, Кирюха сел рядом с ней на лавку. Море блестело, сосны шумели. Олеся смотрела на него. Глаза большие, испуганные.

— Олесь. Хозяин твой. Он взорвал яхту. Вчера. С людьми.

Олеся молчала. Долго. Потом тихо:

— Я знала. Не то чтобы знала. Чувствовала. Что-то было не так. Он иногда вот так смотрел на меня. Как сквозь. Будто не меня видит. А её. Жену свою. И сына. Я боялась его.

— Теперь не надо бояться, — сказал Кирюха.

— А я не боялась, — ответила Олеся. — Мне его было жалко. Очень. Он был как пустой дом. Живой, но пустой.

Кирюха посмотрел на неё. Хромой, загорелый, с палочкой. Она была красивая, избалованная, капризная. Но сейчас не капризничала. Сидела тихо, смотрела на море. Обхватила колени руками. Декабрьское солнце светило мягко, по-южному. Тепло.

— Пойдём, — сказал Кирюха. — Чай. Боцман, то есть, нет. Здесь нет Боцмана. Просто чай.

— Пойдём, — кивнула Олеся.

Команда улетала вечером. Перед вылетом Комбат позвонил Соколову:

— Всё. Документы, устройство, задержание. Олесь изъяли. Кирюху забираем.

— Как он? — Соколов.

— Хромой, но довольный, — ответил Комбат.

— А девушка?

— С ним.

— Понял, — Соколов. Помолчал. — Хорошо. Летите.

Самолёт. Москва. Снег, мороз, серое небо. Знакомое, тяжёлое, своё. Дом.


А в маленьком офисе, в декабрьской Москве, на стене висели два отпечатка. Один старый, портрет ребёнка с тёмными кудрями, купленный когда-то в антикварном магазине. Другой новый, фотокартина в деревянной раме: Мария в кресле, лилии на коленях, команда вокруг, Арт и Док целуют в щёки. Живые. Вместе.

Два отпечатка. Один из прошлого. Другой из настоящего. И оба её.

1 глава  http://proza.ru/2026/09/13/1536
15 глава http://proza.ru/2026/09/19/122