Крайнее левое окно. Часть 3 из 3

                Часть третья
                Глава 6

    Артём вышел из мэрии и остановился у крыльца. Было уже достаточно холодно, но он не чувствовал  его. Внутри горело — не злостью, а чем-то более острым - необходимостью действовать. Немедленно. Сейчас.
     Он достал телефон, нашёл номер шефа, набрал. Пальцы  дрожали от напряжения, но он не стал ждать, пока успокоятся.

— Эдуард Александрович. Это Жданов. Мне нужно поговорить.

— Артём, у меня совещание. Может, после…

— Нет. Сейчас. Иначе завтра будет поздно. Для всех нас.

   Пауза в несколько секунд.  Шеф почувствовал что-то в его голосе, потому что ответил не сразу, а после короткой, плотной тишины:

— Говори.

— Вы подписали согласование через Савинова? Через Куранова? За моей спиной?

— Что? — Голос шефа изменился. Не стал тише или жёстче — стал другим. В нём появилась нотка, которую Артём слышал всего пару раз за двадцать лет совместной работы с Эдуардом Александровичем - растерянность. Настоящая, не наигранная. — Какое согласование? Ты что мелешь?

— Предварительное согласование на продажу завода. Подписано вчера вечером. Куранов сообщил юристу мэрии, что это сделано через вас. Через «Капитал Плюс». Что вы дали указание действовать напрямую, минуя меня.

— Я не давал никакого указания! — шеф почти закричал, но тут же взял себя в руки, и голос снова стал жёстким, деловым. — Артём, ты понимаешь, что говоришь? Ты в чём меня обвиняешь?

— Я не обвиняю. Я спрашиваю. Потому что если это сделали вы — я завтра не иду на собрание. Я разворачиваюсь и уезжаю. А если не вы — то нам обоим надо знать, кто это сделал.

Тишина. Долгая, тяжёлая, как пауза перед приговором.

— Я не в курсе, — наконец сказал шеф, и каждое его  слово ложилось тяжело. — Я ничего не подписывал. Никому не давал права действовать от имени компании без моего ведома.  Кто на это решился? Куранов?   Замглавы?  Я с ним не говорил. Ни разу. Кто он такой, чтобы упоминать  моё имя?

— Тогда это его собственная игра, — выдохнул Артём, и внутри что-то оборвалось — не вниз, а вверх, как тетива, которую отпустили. — Он использовал ваше имя и моё, чтобы провести Савинова. Чтобы получить свою долю. И подставить всех нас.

— Подставить… — шеф заговорил медленно, будто проговаривал каждое слово, взвешивая на ладони. — Артём, ты понимаешь, что это значит? Если он подписал от нашего имени без наших полномочий — это подлог. Использование чужого имени. Я размажу его. Я завтра же позвоню в Барнаул, губернатору. Нет — не завтра. Сегодня. Прямо сейчас.

— Эдуард Александрович, — Артём чуть помедлил. — Есть ещё одно. Юрист мэрии — Даминова — готовит обращение в прокуратуру. Не против Куранова. Против нас. Против «Капитал Плюс». Потому что она думает, что это мы. Что я. Что всё это — наша с вами сделка.

— Даминова… — шеф произнёс фамилию так, будто пробовал на вкус что-то кислое. — Это та самая, которая  межевание требовала?

— Да.

— И она думает, что мы обошли её через Куранова?

— Куранов сам ей это сказал. Пришёл к ней в кабинет и рассказал, что «Артём Васильевич всё уладил через Москву», что её «убрали из цепочки». Она дала мне до шести вечера. Если не докажу, что это не наша игра — она отправляет обращение.

— До шести… — шеф помолчал. Потом заговорил, и голос его стал другим: не злым, не тихим, а собранным, как у хирурга перед операцией. — Артём, слушай меня внимательно. Я ничего не знал. Ни-че-го. Это чужая  игра. Кто-то очень хочет получить деньги с этой сделки, подставить мэра, опорочить нашу компанию и наказать твоего юриста, которая ему мешала. Гениально, сукин сын.  Он рассчитывал, что мы не узнаем до поры, а после будем молчать, потому что результат нам выгоден. А если всплывёт — крайние мы с тобой. Не он.

— Я понимаю.

— Нет, ты не понимаешь, — шеф заговорил жёстче. — Моё имя и честь компании — это не деньги. Деньги – это всего лишь инструмент. Репутация - слишком драгоценный товар в этом мире, особенно если на это потрачены годы моей жизни и здоровья.  Когда эта Даминова отправит обращение в прокуратуру с моим именем — я не отмоюсь. Понимаешь? Даже если потом докажем, что Куранов действовал сам — вся эта грязь останется. А в нашем бизнесе грязь — это проигранные тендеры, потерянные клиенты, закрытые двери по всей стране.

— Что  делать?

— Иди на собрание акционеров. Завтра, как планировали. И скажи людям: «Капитал Плюс» выполнит все условия, которые были обозначены в процессе переговоров. Все. Рабочие места, модернизация, социальные гарантии. Всё, что Даминова заложила в проекте соглашения. Всё.

Артём замер.

— Все условия? Эдуард Александрович, вы же говорили…

— Я часто могу  говорить  много чего. Ради дела. Понимаешь?  Но я не говорил, что кто-то будет использовать моё имя для подлога. Моё имя, Артём, дороже любых денег этого чертова мира.  Я своим именем и честью не торгую.  И если этот Куранов думает, что может прятаться за моей спиной — он ошибся.  Я сегодня же свяжусь с Савиновым.  Прямо. Без посредников. И объясню ему, что никакой сделки через Куранова не было. Что предварительное  согласование подписано на основании ложной информации.  Пусть сам решает, что с этим делать. А ты иди к людям и скажи им правду. Что компания готова работать по-человечески. Что мы не воры и не спекулянты. И что Куранов вам солгал.

— А Женя? – Артём на миг запнулся, - Даминова?

— А юрист… Позвони ей. Скажи, что я подтвердил: никакой сделки через Куранова не было. Что я лично готов это засвидетельствовать. Что обращение в прокуратуру она может отправлять — но не на нас. На Куранова. А мы будем только за.

— Она не  поверит.

— Артем, сынок, ты же юрист. И она юрист. Она вначале обязана проверить. Дай ей номер моего телефона. Пусть звонит. Я отвечу сам. Лично. Такой вариант, надеюсь, тебя устроит? – устало спросил Эдуард Александрович.

     Артём стоял на крыльце, и мокрый снег таял на лице, но он так и не чувствовал холода. Что-то внутри — то, что было скручено в тугой, безобразный  узел с самого утра, — медленно распутывалось. Не полностью, не до конца, но достаточно, чтобы дышать.

— Эдуард Александрович… спасибо Вам.

— Прекрати.  Надо делать свою работу. Иди к людям и скажи им, кто мы такие. А с Курановым я разберусь сам. Без тебя. Ты не вмешивайся. Ты — чистый. Таким и оставайся.

   Шеф выключил трубку.  Артём убрал телефон, постоял ещё минуту. Потом набрал номер Жени. Она ответила не сразу — после пятого гудка.

— Да.

— Женя, это Артём. Я только что говорил с шефом. Он не знал. Он ничего не подписывал. Куранов действовал сам. Использовал имя компании и моё, чтобы провести Савинова и получить свою долю.

Молчание.

— Ты можешь  проверить, — продолжил он. — Эдуард Александрович готов лично подтвердить. Я скину тебе его номер.

    Женя молчала.  Потом тихо, ровно,  как человек, который привык не верить на слово, а проверять:

— Я проверю. Если это правда — я отзову обращение. Если нет — отправлю сегодня.

— Это правда, Женя. Проверяй.

— Я проверю, — повторила она и положила трубку.


                *********************
   На следующее утро Артём проснулся в пять. Не от звонка — от внутреннего  будильника, который звенел где-то под рёбрами. За окном было темно, но уже угадывался ранний серый рассвет.  Небо в Белоярске  в октябре светлело медленно, нехотя, будто тоже не желало начинать этот трудный  день.
    Он, не торопясь, оделся, выпил кофе в пустом буфете, проверил документы. Всё, что нужно сказать, он держал в голове. Бумаги — для юристов. Слова — для правды.
      В половине десятого он пришёл в здание на улице Ленина, где проходили собрания акционеров. Зал был небольшой — бывший актовый зал завода, с высокими окнами, потёртым паркетом и рядами раскладных исшарканных стульев. Но народу собралось много — больше, чем он ожидал. Передние ряды заняли бывшие работники завода: мужчины в серых куртках, китайских дешёвых пуховиках, женщины в платках и пальто, с усталыми лицами и руками, сложенными на коленях. Дальше — люди, которых Артём не знал. Может, родственники, может, просто любопытные горожане.  У стены — столик с журналистами: двое из местной газеты, один даже с видеокамерой.
     В первом ряду, справа от центра,  сидел Николай Фёдорович  Истомин — в чистой рубашке, свою любимую  кепку  держал на коленях, как  обычно. Рядом — Наталья Ивановна, главбух, с папкой. Андрей Андреевич Ефименко стоял у стены, сложив руки на груди.
     В третьем ряду, у прохода, сидел Куранов. В костюме, с галстуком, с выражением спокойной уверенности на лице. Он не смотрел на Артёма — смотрел в телефон, и чуть  заметно улыбался.  Но Артём заметил, как дрогнул  его взгляд,  когда  юрист «Капитал Плюс» быстрыми шагами вошёл в зал.
     И у окна, сбоку, стояла Женя. Не сидела, а стояла — опершись бедром о подоконник,  скрестив руки на груди. Серый костюм, серебряная брошь. Лицо — ровное, собранное. Она не смотрела на Артёма. Она смотрела на зал.  Ефименко вышел к микрофону.

— Уважаемые товарищи  акционеры, все присутствующие, попрошу тишины. Сегодня у нас представитель компании «Капитал Плюс» — Артём Васильевич Жданов. Он хотел бы выступить. Прошу.

   Артём встал. Ноги были ватные, но он заставил себя идти к микрофону ровно, без спешки. Остановился, оглядел зал. Лица. Глаза. Усталые, настороженные, ожидающие. Он понял, что боится. Не выступления — а того, что его слова будут звучать как те самые «красивые формулировки», которые Женя запрещала ему произносить. Он пару раз кашлянул, словно стартером заводил остывший  мотор. Начал.

— Добрый день. Меня зовут Артём Жданов, я представляю компанию «Капитал Плюс». Я хочу сказать вам правду. Не ту, которую принято говорить на собраниях, а ту, которая есть на самом деле.

   Он сделал паузу. Зал затих, будто растворился.

— Завод «Белоярмебель» находится в тяжёлом состоянии. Вы это знаете лучше меня. Выручка падает, кредиты растут, оборудование устарело. Акции, которые многие из вас получили при приватизации, сегодня стоят немного. Это горькая правда, и я не буду её прятать.

   Кто-то в зале тяжело вздохнул. Артём продолжил:

— Наша компания хочет купить завод. Но я хочу, чтобы вы знали - мы не собираемся сносить цеха и продавать землю. Я уполномочен заявить — официально, с полным правом подписи от руководства «Капитал Плюс», — что мы принимаем все условия, которые были выработаны в ходе переговоров с администрацией города. Сохранение не менее шестидесяти процентов рабочих мест. Поэтапная модернизация. Социальные выплаты бывшим сотрудникам. Всё, что было заложено в проекте соглашения.

   По залу прошёл гул — не восторг, не возмущение, а удивление. Артём увидел, как тот самый  старик, Николай Фёдорович,  чуть наклонился вперёд, и  глаза у него стали другими — не выцветшими, а живыми, как в молодости, когда он   стоял у станка и ощущал свою причастность к большому важному делу для  крохотного Белоярска,  края и всей огромной и дружной страны.

— Но я должен сказать вам ещё кое-что, — Артём чуть понизил голос, и зал снова затих. — Вчера произошёл инцидент, о котором вы, возможно, не знаете. Одно  должностное лицо  в администрации города — без ведома и без полномочий  нашей компании — провело встречу с главой города и получило предварительное согласование на продажу завода, используя имя «Капитал Плюс». Это было сделано без моего ведома и без ведома руководства  компании. Руководитель «Капитал Плюс» не давал никому полномочий  действовать от нашего имени в обход процедуры. Это решение было принято частным лицом в личных интересах.

     Он не назвал Куранова по имени. Но повернул голову — медленно, спокойно — и посмотрел в третий ряд.  Куранов сидел неподвижно,  лицо его побелело, глаза забегали, кадык начал энергично  двигаться вниз-вверх пальцы, державшие телефон, сжались так, что побелели костяшки.

— Наша компания не имеет отношения к этому действию. Руководитель «Капитал Плюс» Эдуард Александрович готов лично подтвердить это и сотрудничать с любыми проверками. Мы готовы работать прозрачно, по процедуре, с межеванием, с публичными слушаниями и с полным соблюдением закона.

     Зал молчал. Но не враждебно, а ошеломлённо. Люди переваривали услышанное.  Компания,  желающая купить завод  принимает условия, но кто-то в администрации, кто-то свой а не приезжий,  пытался всё провести втихую.  Артём  видел, как переглядывались между собой бывшие работники, как шептались журналисты, как Наталья Ивановна раскрыла рот и тут же прикрыла ладонью.
     Тот самый старик с первого ряда, Николай Фёдорович, встал. Медленно, опираясь на колени, как человек, которому тяжело, но который привык не сдаваться.

— А кажите, Артём Васильевич, — голос его был тихий, но в тишине зала слышен каждый звук. — Вы, правда, хотите, чтобы завод жил? Или вы это говорите, потому что вам надо, чтобы мы подписали бумаги?

     Артём посмотрел на него. На его кепку, на его руки — большие, с мозолями, которых уже не должно было быть, потому что он давно не стоял у станка, но они остались, как память тела о том, кем он был.

— Я хочу, чтобы завод жил, — сказал Артём. — Но я не могу обещать, что это будет легко. И не могу обещать, что у всех останется работа. Я могу обещать одно: всё будет прозрачно. Каждый  шаг — на бумаге, каждый рубль — по отчёту. И если что-то пойдёт не так, вы узнаете первыми. Не из газет, не от соседей. От меня.

     Николай Фёдорович кивнул. Сел. Не улыбаясь, не радуясь. Но сел — с   видом человека, который услышал то, ради чего пришел сегодня и что хотел услышать. Не обещание. Правду.
    Артём посмотрел на Женю.  Она стояла у окна, и впервые за всё время, что он её знал — и тогда, и сейчас — он увидел в её глазах то, чего не видел давно - не усталость, не злость, не профессиональную собранность. Что-то другое. Маленькое, почти невидимое. Как лампочку, которую зажигают в тёмном крайнем левом окне  на пятом этаже — не для того, чтобы осветить комнату, а для того, чтобы кто-то снаружи знал, что его ждут.
   Женя чуть кивнула. Едва заметно, только он мог это увидеть. И отвернулась.
   Куранов встал и вышел из зала — быстро, не оглядываясь, будто вдруг вспомнил о неотложном деле. Вид при этом у него был такой, какой  бывает у человека, который понял, что сегодня он проиграл.
     Артём закончил выступление. Ответил на вопросы — жёсткие, неудобные.  Отвечал честно, коротко, по существу. Журналисты записывали. Наталья Ивановна плакала, тихо, платочком, и Андрей Андреевич клал ей руку на плечо.
    Когда всё было завершено, и люди  начали расходиться, Николай Фёдорович подошёл к Артёму, протянул руку.

— Я тебе верю, парень, — сказал он просто. — Не подведи.

— Не подведу, — ответил Артём, и рука старого токаря сжала его ладонь крепко, по-рабочему.


                Глава 7
      Собрание закончилось.  В понедельник  Артём ждал звонка — от Жени, от шефа, от кого угодно. Тишина. Во вторник — тоже. Он работал: сводил данные, готовил отчёт для «Капитал Плюс», переписывался с кадастровым  инженером, который наконец-то назначил выезд на следующую неделю. Но всё это  делалось на автомате, а голова была   занята другим. Он надеялся, что Женя позвонит. И боялся, что позвонит. Потому что если позвонит — значит, проверила. И либо отзовёт обращение, либо... нет. А если не позвонит — значит, ещё не решила. Или уже решила, но всё равно не желает говорить с ним.
    В среду вечером, когда он в очередной раз прошёл мимо дома на Советской и, как обычно, задрал голову — крайнее левое окно на пятом этаже было тёмным, — телефон завибрировал в кармане. Незнакомый номер. Сердце дёрнулось, но он взял себя в руки, принял вызов.

— Артём Васильевич? Это Даминова.

    Голос Жени по телефону всегда звучал иначе, чем вживую — ровнее, суше, без тех полутонов, которые он привык ловить в её интонациях.

— Добрый вечер, Евгения Валерьевна.

— Я звоню с городского.  Мобильный у меня... не хочу, чтобы записывалось. — небольшая пауза. — Я поговорила с вашим шефом. Эдуардом Александровичем.

    Артём замер посреди тротуара.  Прохожий толкнулся в его, буркнув что-то.

— И?

— Он подтвердил.  Всё,  так, как вы сказали. Куранов действовал без полномочий. Согласование получено на основании ложной информации. Шеф готов дать письменные показания. Я всё зафиксировала.

    Артём закрыл глаза. Внутри — там, где с утра была тугая, ноющая пустота, — что-то медленно отпустило. Не радость, не облегчение. Просто — отпустило.

— Обращение?

— Я не отправляю. Пока. Куранову я отправила другой документ — уведомление о том, что его действия будут проверены. Копию — Савинову. Пусть сами разбираются. — Она помолчала. — Но если хоть один пункт сделки нарушит процедуру — я вернусь к этому. Вы понимаете?

— Понимаю.

— Хорошо, — снова пауза, длиннее  предыдущих.  Потом Женя заговорила, и голос её стал другим — не официальным, не сухим, а таким, каким Артём слышал его только однажды, на улице, когда она сказала «двадцать пять лет тебя ждала». — Артём. Мне нужно с тобой поговорить. Не по работе. Можешь завтра вечером? В семь. Я скажу где.

     Он стоял на тротуаре, мимо двигались люди, о чем-то говорили, спорили,  толкались, наступали на ноги.  Но Артем ничего этого не ощущал.  Только её голос — тихий, усталый и, впервые, не защищённый.

— Могу.

— Приходи  завтра к семи на набережную. К фонарю... — она чуть запнулась, — ты помнишь, к какому.

— Помню.

— До завтра.

    Линия оборвалась. Артём стоял и слушал короткие гудки. Потом убрал телефон, посмотрел вверх — на тёмное окно на пятом этаже — и впервые за всё время не пошёл к дому, а развернулся и пошёл в гостиницу. Он знал, что завтра свет в том окне ему не понадобится.


                *******************
    Тот фонарь стоял на набережной — третий от лестницы, если идти от центра. Чугунный столб, облупившаяся краска, тусклая жёлтая лампа, под которой они когда-то целовались, потому что это было единственное освещённое место на всей набережной, а вокруг — темнота, речка и гора. Теперь  фонарь работал нормально, и свет был ярче, и лампа не мигала. Но столб — тот же. Артём пришёл без десяти семь. Прошёлся вдоль набережной, туда-обратно, руки в карманах, воротник поднят. Речка внизу шумела — после резкого потепления, она поднялась, вода шла мутная, быстрая, с пеной на камнях. Он остановился у фонаря, посмотрел на часы. Без двух.
     Она пришла ровно в семь. Не со стороны центра — со стороны переулка, короткой  дорогой. Пальто тёмно-синее, шарф, ботинки на низком каблуке — не рабочие, обычные. Волосы распущены, без хвоста. Артём вспомнил, что так она ходила только дома или с теми, с кем была по-настоящему близка. Шапки не было, и ветер трепал волосы, забрасывал пряди на лицо, а она убирала их привычным жестом — двумя пальцами, от виска к уху.

— Пришёл, — сказала она, остановившись в двух шагах. Не приветствие — констатация.

— Ты же просила.

— Просила. — Она посмотрела на фонарь, потом на реку. — Я думала, не придёшь. Думала, найдёшь причину.

— Не нашёл.

    Женя чуть кивнула. Постояла, потом пошла вдоль перил — медленно, не оглядываясь. Артём пошёл рядом. Молчали. Шум реки, ветер, редкие голоса где-то в городе — далеко, за домами. На набережной никого не было. Конец октября, темнота, холод — не время для прогулок.
     Перила были мокрые, ледяные. Женя остановилась, облокотилась, посмотрела вниз. Артём встал рядом, но не слишком близко — чувствовал, что она сама выбирает расстояние.

— Я звонила твоему шефу позавчера, — сказала она, не поворачивая головы. — Говорила сорок минут. Серьезный человек, глыба. Ответил на все вопросы. Дал пояснения. Подтвердил, что Куранов — самостоятельная фигура, что компания не уполномочивала его действовать от своего имени. Я всё проверила по своим каналам. Савинов тоже подтвердил, что Куранов пришёл к нему один, без документов  от «Капитал Плюс». — она помолчала. — Ты сказал правду, - и запнулась.

— Я не врал.

— Нет. Ты не врал. — она повернулась, и в свете фонаря он увидел её лицо: бледное, с двумя красными точками на скулах, как всегда, когда она волновалась,  но глаза — спокойные. — И на собрании ты не врал.  Я стояла и слушала, и думала: вот он, тот самый Артём Жданов, которого я знала,  когда  мне  было девятнадцать.  Который находил в себе силы  говорить правду, даже когда она была  некрасивой. И я... — она запнулась, отвела взгляд. — Я рада, что ты не изменился. В этом.

    Артём молчал, потому что понимал: сейчас будет главное. И боялся этого главного так, как не боялся ни шефа, ни Куранова, ни обращения в прокуратуру.

— Но дело не в сделке, — продолжила Женя, и голос её стал тише. — Дело не в заводе. И не в Куранове. Дело в нас. В том, что было. И в том, чего не было. — Она повернулась к нему. — Двадцать пять лет, Артём. Двадцать пять лет я носила это в себе, и ни разу — ни разу — не рассказала никому. Потому что не с кем. Потому что тут, в этом городе, все знали, что Женя Даминова «осталась после института», и все думали, что это её выбор. Карьера, работа, принципы. А я...

    Она замолчала. Артём видел, как её пальцы сжали перила и побелели, как тогда у Куранова на собрании. Но у Куранова это был страх. У Жени — другое.

— Говори, — сказал он тихо. — Я слушаю.


                *********************
    Женя заговорила — не сразу, а после продолжительной  паузы, в которой, казалось, собиралась с силами, как человек перед прыжком в стылую, даже в жаркие дни,  воду Катуни.

— Когда ты уехал... Я узнала не от тебя.  Не из записки, не после звонка. Не от твоих друзей. Мне сказала вахтёрша, та самая  баба Варя. Она увидела меня у общежития и сказала: «А твой-то уехал. Утром посадил его отец в машину и увёз. Сказал — в Дальнесибирск, на работу». — Она усмехнулась, но усмешка вышла кривой, как трещина на стекле. — Баба Варя. Вахтёрша. Понимаешь?! Вот кто меня поставил в известность.

   Артём молчал. Внутри — там, где раньше были готовы  слова, оправдания, объяснения — не было ничего. Только пустота, и в этой пустоте — вес, тяжёлый, как горная глыба, который он нёс двадцать пять лет и к которому только сейчас решился прикоснуться.

— Я ждала неделю. Две. Три.  Думала — он вернётся. Приедет на выходные, позвонит, напишет. Ничего. Телефон в общаге — ты помнишь, какой там телефон был — я звонила по номеру, который ты дал. Гудки, гудки, гудки. Потом кто-то снимал трубку и клал обратно. Или отвечал: «Такого нет». — Она сглотнула. — Я не спала. Не ела. Зачем-то приходила в институт, заходила в аудиторию, садилась на то же место, а тебя не было рядом, и студенты были чужими, и всё было чужое, холодное, мрачное. Преподаватели спрашивали, что случилось. Я говорила — ничего. Всё в порядке.

    Она отвернулась, посмотрела на темные волны маленькой говорливой речушки. Артём видел её профиль в свете фонаря — маленький вздернутый  носик, высокий лоб, пухлые губы, сжатые в одну плотную линию.  Жёсткая. Усталая. И такая же красивая.

— Через месяц этих походов на лекции, меня вывела из аудитории  Вера Геннадьевна. Наш куратор, помнишь? С очками на цепочке. Она завела к себе в кабинет, закрыла дверь, посадила меня и сказала: «Евгения, ты же закончила учебу. Зачем ты приходишь на занятия? Стала такой бледной, худой. Что случилось?» Я молчала. Она спросила: «Это из-за Жданова?» И я... — Женя запнулась. — Я расплакалась. Я ревела навзрыд.  Долго. Впервые и последний раз за всё время. Потому что до этого я не плакала. Не могла. Как будто что-то сломалось внутри — там, где должны быть слёзы, была сухая, тёмная пустота.

     Артём закрыл глаза.  Он стоял у перил, и руки его дрожали, и он не мог их унять, потому что не было телефона, не было блокнота, не было папки с документами — ничего, за чем он мог бы спрятаться. Только он, она и двадцать пять лет  мертвой тишины между ними.

— Вера  Геннадьевна отправила меня к врачу. Не к психологу — тогда такого не было. К врачу в поликлинику, обычному. Он посмотрел, спросил, покачал головой. Выписал пустырник и валерьянку. Сказал: «Попей, пройдёт». Не прошло. — Женя говорила ровно, без надрыва, как человек, который давно пережил боль и теперь пересказывает её как историю болезни — сухо, точно, по фактам. И от этого ровного голоса было страшнее, чем от крика. — Я перестала выходить из квартиры.   Не хотела видеть ни людей, ни неба, ни этих улиц.  Шторы в окне не открывала вообще, чтобы случайно не смотреть на то место, где  я тебя видела в последний раз.  Но  каждый день я ждала звонка в дверь, смотрела на дверь и ждала, что ты вот-вот постучишься в неё. Я открою дверь,  и ты  снова войдёшь,  крепко обнимешь меня,  шепнешь что-то ласковое на ухо, и я улыбнусь и потеряюсь в твоих объятых. А ты не входил.

    Она замолчала. Река шумела в темноте, где-то далеко за домами лаяла собака. Артём открыл глаза, посмотрел на неё — на её руки, сжатые на перилах, на её волосы, которые ветер лепил к лицу, на её профиль, который он узнал бы из тысячи, из миллиона.

— Пошли, — сказал он тихо. — Замёрзнешь.

— Не надо. — Она покачала головой. — Я доскажу. Мне надо. Я никогда этого не делала, и если сейчас не доскажу — больше не смогу.

Артём кивнул. Женя продолжила.

— К Новому году я потеряла десять килограмм. Мама приехала  с командировки, увидела меня и заплакала. Прямо в коридоре, не дойдя до комнаты.  Она  обняла  меня  и сказала: «Поедем в санаторий. Доча, поедем». А я ответила: «Нет». Потому что уехать — значило признать, что ты сломал меня. А я не хотела, чтобы ты меня сломал. Не хотела отдавать тебе эту власть.

    Женя повернулась, и в её глазах, в тусклом свете фонаря, он увидел то, чего не видел никогда -  не усталость, не собранность, не профессиональную броню — а голую, открытую рану, которую она несла четверть века и которая не зажила, а только покрылась коркой, тонкой, как лёд на луже в октябре.

—  Я долго собирала  себя из осколков. Нашла  работу юристом здесь, в Белоярске,  сначала в дорожном управлении. Осталась. Не потому что любила свой город, хотя  потом полюбила. А потому что уезжать было некуда.   Мама с отчимом переехали в Дальнесибирск, там своя жизнь, чужая. А тут — хотя бы знакомые стены. Знакомые улицы. Тот свет в окне, который...

    Она не договорила.  Артём стоял рядом, и ему хотелось взять её за руку — просто взять, не говорить, не объяснять, не оправдываться, а только коснуться, чтобы она знала - он здесь. Он никуда не уехал. Но он не посмел.

— Потом стало легче. Работала, общалась с людьми, нашла подруг. Года через три я научилась спать без пустырника. Года через четыре — перестала ждать, что ты позвонишь. Хотя... — она чуть усмехнулась, — нет, вру. Не перестала. Просто перестала каждый день об этом думать. Но знаешь, что было самое тяжёлое? — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Самое тяжёлое — это когда кто-нибудь спрашивал: «Женя, а ты замужем?» А я отвечала: «Нет». И видела, как в глазах собеседника мелькало: «Везучая, неглупая, красивая — и одна. Что с ней не так?» А со мной было так, но я не могла.  Не хотела.  Не позволяла себе. Потому что один раз уже пустила кого-то очень-очень близко — а он просто взял и  уехал,  без слов, без объяснений.  И я поклялась себе - больше никогда. Лучше одна. Лучше так. Чем  ещё раз  этот ад.

    Артём опустил голову. Он смотрел на свои ботинки, на замерзающий  асфальт, на отражение фонаря в застывшей луже — жёлтое, дрожащее, как он сам.

— Женя...

— Подожди. Не говори пока. — Она подняла руку, и этот жест — ладонь вперёд, как барьер — был таким знакомым, таким именно её, что у Артёма перехватило дыхание. — Я не закончила. Мне нужно сказать последнее, и тогда — потом — ты скажешь. А пока — выслушай.

    Он молча кивнул. Женя убрала руку, обхватила себя за локти — так, как обнимают, когда рядом некому.

— Я не виню тебя.  Не сейчас.  Сейчас — не виню. Тебе было двадцать лет, и ты был мальчишка, и твой отец посадил тебя в машину и сказал «поехали», и ты поехал. Я понимаю. Ты боялся отца. Боялся перечить. Боялся, что он лишит тебя чего-то — поддержки, денег, будущего. Ты был зависим от него, как любой ребенок от родителей. И он решил за тебя, и ты подчинился. Это было слабо, трусливо, подло по отношению ко мне — но это было простительно, потому что тебе было двадцать, и в двадцать лет все совершают поступки, за которые потом может быть стыдно.

     Она сделала паузу. Потом заговорила тише, и каждое слово звучало осторожно, как шаг по тонкому льду.

— Но знаешь, что я не могу простить? Не тогда. Не двадцать лет назад. А то, что ты ни разу — ни разу за двадцать пять лет — не позвонил. Не написал. Не нашёл способа связаться со мной. Не сказал: «Женя, прости. Я трус, я сбежал, я не должен  был так. Я виноват». Двадцать пять лет, Артём… Ты мог позвонить через год — и я бы, может быть, не взяла трубку. Через пять — и я бы, может быть, бросила  телефон. Через десять — и я бы, может быть, послала тебя. Но ты не позвонил ни через год, ни через пять, ни через десять. Ты просто исчез. Как будто меня не было. Как будто ничего у нас  с тобой не было. И вот это — это не поступок двадцатилетнего мальчишки. Это решение взрослого мужчины. Решение не вспоминать. Не возвращаться. Не знать, что со мной. И это я не могу простить. Не могу — пока ты не объяснишь. Не оправдаешь — оправдать это нельзя. А объяснишь. Почему — двадцать пять лет — ни слова?

   И она замолчала.   И стало тихо. Только речка ледяными волнами шумела внизу, неся свои темные волны к  суровой, грозной и такой красивой Катуни, чтобы  где-то там, за горой,  наконец-то  слиться в едином могучем потоке, среди замерзающих каменистых берегов.  Ветер  бил снежинками по застывшим проводам, и фонарь мигал, как мигает всё старое и отжившее в этом мире. Артём стоял, и руки его, как плети, висели вдоль тела, и он чувствовал себя таким, каким не чувствовал никогда: не юристом, не профессионалом, не мужчиной, который умеет говорить и убеждать, а мальчишкой,  которого   отец   посадил  в машину и  который  уехал. Который не остался, не стал сопротивляться воле родителя. И не вернулся к своей любимой. Ни тогда, ни через год, ни через пять лет.
   И вдруг он заговорил — и голос его был хриплым, незнакомым ему самому.


               
                *******************
— Когда отец посадил меня в машину, я не сопротивлялся. Ты права. Я боялся. Не отца — боялся того, что он сделает, если я откажусь. Он сказал: «Всё, Артём. Хватит. Ты учился, погулял, пора за дело. Я устроил тебя в контору, выходишь в понедельник. Хватит дурака валять». — Артём помолчал.  — «Дурак!» — это был я.  И всё, что было между нами, — это было «дурака валять». В его глазах.  В глазах человека, который построил себя сам, с нуля. Для которого, любовь — это роскошь,  и её может    позволить только   очень сильный человек  и только тогда,  когда есть стабильность. А у меня не было ничего. Ни работы, ни денег, ни жилья. Только ты. И он это видел. И решил за меня, за того самого дурака.

     Женя не шелохнулась.  Стояла,  обхватив себя за локти, и слушала. Артём видел, что она слушает по-настоящему — не как юрист, не как оппонент, а как человек, который двадцать пять лет ждал этих слов и боялся, что не дождётся.

— Я сел в машину. Поехал. Сначала домой. А через пару дней приехал в Дальнесибирск. Вышел на работу. И каждый день, каждый вечер, каждую ночь  думал - позвоню. Завтра позвоню. Вот получу зарплату — позвоню. Вот закрою проект — позвоню. Вот получу повышение — позвоню, и будет о чём говорить, будет что предложить. Не приду с пустыми руками.

    Он сглотнул. Горло было сухим, как бумага.

— А дни шли. И каждый следующий день было труднее позвонить, чем в прошедший. Потому что каждый день молчания делал расстояние больше. Не в километрах — в чём-то другом. Я думал:  Женя  ненавидит меня. Она забыла.  Она уже с кем-то. И если я позвоню — что я скажу? «Прости, я трус, мне было страшно»? — Артём посмотрел на свои руки. — А потом — через год, через два — я понял, что не звоню не потому, что боюсь её реакции. А потому что боюсь своего стыда. Не смогу услышать её голос и знать, что я — тот, кто бросил её. Не смогу услышать тишину на том конце, когда она положит  трубку. Не смогу услышать: «Поздно, Артём, не надо». И я выбрал молчание.  Молчание было проще. Молчание не било.  Оно просто — было. И я жил в нём. Жил — и каждый год говорил себе: «В следующем. В следующем году». А годы шли.

    Женя молчала. Артём не видел её лица — она отвернулась к реке, и свет фонаря падал ей на затылок, на распущенные волосы, которые шевелил ветер. Он не знал, плачет она или нет. Не видел. Но чувствовал, что рядом с ним стоит человек, который тоже держит в себе что-то тяжёлое и не может отпустить.

— Потом я женился, — продолжил он, и слово «женился» прозвучало в ночном воздухе глухо, как камень, брошенный в воду. Женя чуть дёрнула плечом, но не обернулась. — Зачем? Она была вроде хорошей девушкой из приличной семьи,  отец считал, что это достойная партия для меня.  Но она не была...   не была тобой. Я не скажу, что был несчастлив. Я жил. Работал, ездил в командировки, приходил домой, ужинал, смотрел телевизор, спал. Всё было нормально. Нормально — но не хорошо. Не плохо. Нормально.  А через три года у жены случилось страшное — заболела. Тяжёлая, наследственная шизофрения, которая раньше пряталась, а потом вышла наружу. Сначала были странности — беспричинный смех, долгие молчания, бессонница. Потом — диагноз, больница, лекарства, от которых она теряла себя. Мы продержались ещё год.  И разошлись.    Позже,  вроде, вышла замуж снова, у неё ребёнок, и, кажется, у неё всё хорошо. Я рад.

     Он помолчал.  Потом  заговорил — и голос его стал другим, не хриплым,  а тихим, как у человека,  произносящего слова, которые давно знал, но никогда не говорил вслух.

— Но всё это время — все двадцать пять лет — я не мог вернуться сюда. Не мог. Не потому, что не хотел — а потому что знал: если приеду, увижу этот город, эти тополя, эту улицу, это окно... и тебя — если увижу тебя — я не выдержу.   Я не выдержу  того, что сделал. И поэтому не приезжал.  Прятался. За работой, за командировками, за другими городами, за другими людьми.  Прятался — как прячутся от боли,  которая не уходит, а только ноет тише с годами. — Он сглотнул. — А потом шеф сказал: «Белоярск». И я понял, что прятаться больше не выйдет.

    Он замолчал. Женя стояла, не двигаясь. Потом медленно повернулась. Лицо её было мокрым — не от снега, не от дождя. Она не вытирала. Смотрела на него — и в её глазах было то, чего не было ни в кабинете мэрии, ни на собрании, ни на улице: не злость, не усталость, не собранность. Боль. Открытая, неприкрытая, как рана, которую, наконец,  перестали бинтовать.

— Я ненавидела тебя, — сказала она, и голос её дрожал, и это было так непохоже на Женю — на ту Женю, которую знали все, — что Артём почувствовал, как у него сжалось сердце. — Ненавидела — а потом перестала. Потому что ненавидеть — это любить наизнанку. А я устала выворачивать. Устала жить с этим. Устала просыпаться и первое, что помнить, — не работу, не дела, а тебя. Твоё лицо. Твой голос. Твоё «Это я» — в дверях.  И пустое место рядом.

     Она вытерла щёку тыльной стороной ладони — быстро, сердито, будто злилась на себя за эту минутную слабость.

— Я не хочу тебя ненавидеть, Артём. И не хочу любить — наизнанку или как угодно. Я хочу... — она запнулась, и он увидел, как она ищет слово, как юрист ищет формулировку, которая будет точной. — Я хочу отпустить. Хочу, чтобы это перестало быть первым, что я помню по утрам. И для этого мне нужно, чтобы ты сказал. Не оправдание. Не объяснение. Просто — скажи: ты жалеешь?

— Жалею, — сказал Артём, и это слово прозвучало мало, плоско, недостаточно. Но он сказал его, и оно было правдой. — Каждый день жалею. Не за то, что уехал — хотя за это тоже. А за то, что не вернулся. Не позвонил. Не написал. Не сказал: «Прости». Двадцать пять лет — и я не нашёл мужества на два слова. «Прости, Женя». Два слова. И я их не сказал.

    Женя смотрела на него. Долго. Потом шагнула — один шаг, маленький, но ближе. И положила ладонь ему на грудь. Просто положила — не обняла, не притянула, не поцеловала. Положила ладонь, и он почувствовал её руку сквозь куртку — тёплую, живую.

— Я прощаю тебя, — сказала она тихо. — Не за один день. Не за один разговор. Это будет долго. Но я прощаю. Потому что устала не прощать. И потому что... — она чуть улыбнулась, и улыбка эта была кривой, мокрой, несчастной и одновременно — первой настоящей за все эти дни. — Потому что ты приехал. И сказал правду. Не мне — всем. И это... это уже что-то. Это уже не тот мальчишка, который сел в машину.

     Артём  накрыл её руку своей.  Они стояли у фонаря, третьего от лестницы, и свет его был тусклый и мигающий,  но достаточно яркий, чтобы видеть - два человека, постаревшие, уставшие, побитые жизнью, стоят рядом и держатся друг за друга.  Не как любовники. Не как коллеги. Как два человека, которые, наконец,  нашли друг друга после долгой,  долгой разлуки.

— Я не прошу тебя остаться, — сказала Женя. — И не прошу вернуться. Я прошу одного: когда уедешь — позвони. Не через год. Не через пять. На следующий  день. Или в тот же вечер. Просто — позвони. Скажи: «Это я». И я буду знать, что ты — есть.

— Позвоню, — сказал он.

— Обещай.

— Обещаю.

     Они  обнялись,  и  Женя нежно поцеловала Артема в щеку. С минуту так и стояли обнявшись, прижавшись друг у другу, словно не было между ними этих прожитых лет, и расстояний, обиды и молчания. Затем убрала руки. Отступила на шаг. Посмотрела на него — последний, долгий, внимательный  взгляд, каким смотрят, когда боятся забыть.

— Пойдём. Я провожу тебя до гостиницы.

— Это я должен провожать тебя.

— Артём, мне сорок четыре года, я живу в этом городе всю жизнь и знаю каждый камень. А ты — гость. Пойдём.

     И они пошли. Медленно, не торопясь, по пустой набережной, мимо тусклых фонарей, мимо мокрых скамеек, мимо реки, которая шумела в темноте.  Молча. Но это молчание было другим — не тяжелым, не глухим, не враждебным. Тихим. Тёплым. Таким, какое бывает между людьми, которые сказали всё — и больше не нужно.
У гостиницы Женя остановилась.

— Спокойной ночи, Артём Васильевич, — сказала она, и отчество прозвучало не официально, а мягко, как домашнее имя.

— Спокойной ночи, Женечка.

    Они снова обнялись. Артём прижал её к себе, крепко обхватив обеими руками. Затем Женя повернулась и пошла. Он смотрел ей  вслед, пока она не свернула за угол. Потом зашёл в гостиницу, поднялся в номер, сел на кровать. Не включал свет. Сидел в темноте и смотрел в окно, за которым лежал  город — его город, её город, их город. Мокрый снег падал на фонари, на крыши, на тополя. И где-то там, на улице Советской, в крайнем левом окне на пятом этаже, загорелся свет. Артём видел его — маленький, тёплый, живой. Тот самый, который он ждал  все двадцать пять лет.
    Он не пошёл туда. Не побежал. Просто смотрел. И улыбался.

 

                Заключение

     Формальности закрыли быстро. Оказалось, что когда все стороны перестают играть в войну, а начинают считать реальные риски, бюрократия становится почти послушной.  Артём подписал последние листы, поставил дату, убрал папку в портфель. Шеф позвонил ровно в тот момент, когда он застёгивал молнию.

— Ну что,  Жданов,  закрыли вопрос? — голос  Эдуарда Александровича звучал не торжествующе, но твёрдо.  Будто  он сам был рад, что эта история наконец-то перестала требовать ежеминутных решений, нервов,  предельного внимания.

— Закрыли. Без лишнего пафоса.

— Без пафоса — это ты умеешь. Молодец.  Отчёт  скинь сегодня, я посмотрю. И… молодец, что не стал тянуть.

Артём кивнул, хотя шеф его не видел.

— Я не тянул. Просто не хотел делать хуже.

— Я оценил.

      Он положил трубку, постоял минуту у окна гостиницы. Город был таким же, как и неделю назад: мокрые   тротуары, серые фасады, тополя, сбросившие  последние листья.  Только теперь в этом не было угрозы.  Не было ощущения, что город ждёт от него ошибки, чтобы напомнить о прошлом. Теперь город просто был. Такой, какой есть.
     Автобус уходил в Дальнесибирск в половине двенадцатого. Артём не стал брать такси — прошёл пешком, словно хотел напоследок пройтись по тем самым улицам, по которым когда-то бежал на лекции. У фонаря на набережной он задержался на несколько секунд. Тот всё так же мигал, облупившаяся краска казалась ещё более старой, но в этом была какая-то надёжность. Фонарь просто стоял и светил, сколько мог. Даже днем.
     В автобусе Артём сел у окна. За стеклом поплыли знакомые кварталы, потом частные дома, потом поля, припорошённые снегом. Он не доставал ноутбук. Просто смотрел, как мелькают столбы, как сливаются в серую полосу мокрые обочины.  В  голове  не  было ни планов, ни  расчётов — только тихое, непривычное  ощущение,  как будто  он ничего больше не скрывает.  Ни от себя, ни от других.
     Телефон тихо звякнул. Артём посмотрел на экран. Номер знакомый. Сердце на секунду сбилось  с ритма, но не от страха — от ожидания.

— Привет, — сказал он спокойно.

— Привет, Артём, — голос  Жени  звучал ровно,  без напряжения,  даже  с мягкостью. — Ты уже в дороге?

— Да. В автобусе. Смотрю в окно.

     Она чуть помолчала. Но это была не та тишина, что раньше — тяжёлая, звенящая.  Теперь это была тишина, в которой не нужно было ничего доказывать.

— Хотела  просто  сказать… спасибо.  За честность.  За то, что не стал ничего приукрашивать.  Это было нелегко,  я знаю.  Но мне важно было услышать всё  именно так.

    Артём  сжал пальцами  край сиденья,  потом  расслабил кисть.

— Мне  тоже  было  важно сказать.

— И… я рада, что ты позвонил тогда.  И что держишь слово.

— Держу, — он чуть улыбнулся. — Я же обещал.

— Хорошо. — ещё одна короткая пауза. — Если  будет  время, позвони просто так. Не по делу. Расскажешь, как там у тебя. А если не будет — я всё пойму. Главное, чтобы ты знал: я не жду от тебя ничего невозможного. Просто… рада, что мы общаемся.

— Я тоже, — тихо сказал он. — Очень рад.  Спасибо тебе за всё.

      Они ещё немного поговорили о пустяках - о том, что в Белоярске снова посыпал снег, о том, что в администрации опять меняют трубы и весь центр перекопан. Обычные,  ничем  не  примечательные вещи,  которые вдруг стали  важными  именно потому, что их можно было обсуждать без боли.
     Когда разговор закончился, Артём убрал телефон. За окном тянулись поля, покрытые   снегом. Где-то впереди  был  Дальнесибирск,  работа, новые планы, новые задачи. Но сейчас это не было бегством. Это его жизнь.  Та самая,  в которой  нашлось место и для прошлого, и для  настоящего. И возможно, правильное будущее.
     И впервые за долгие годы он не чувствовал вины. Только лёгкую усталость от проделанного и странное,  почти забытое чувство — облегчение.