нора

 Театр нерешённых проблем

Нора

  Сидеть дома — это не моё. Я не могу просто бездельничать. Есть в этом какое-то неправильное чувство, как будто ты что-то забыл, а вспомнить не можешь. Или как будто ты оставил включённым утюг, но не дома, а где-то в другом месте, в другой жизни.
  К семи вечера я не выдержал и рванул в клуб. Как человек, который долго не был дома и вдруг понял, что больше не может ждать.
  Автобус от Металлостроя до метро — это отдельное произведение искусства. Он плелся бесконечно долго, останавливаясь у каждого столба, у каждого куста, у каждой собаки, которая решила перейти дорогу. За окном тянулся унылый пейзаж: болото, поросшее кустами, редкие деревья, кривые заборы, иногда — дома, которые, казалось, были построены ещё до революции и с тех пор не ремонтировались.
  Местами этот пейзаж напоминал Заполярье — ту самую геологоразведку, где я провёл два года. Казалось, что сейчас из кустов вывалит медведь или, на худой конец, олень. Но вываливали только собаки и редкие дачники с сумками.
  Потом появилось Рыбацкое — и сразу город. Без перехода, без предупреждения, как будто кто-то переключил канал. Другая жизнь, другие люди, другие дома.
  Метро. Люди. Спешка. И я — в этом потоке, как щепка в реке.
  На Лиговке я вышел. Клуб стоял на своём месте — серый, обшарпанный, с вывеской, которая уже потеряла половину букв. Но для меня это был дом. Или, по крайней мере, место, которое я мог назвать домом.
  В клубе всё было по-прежнему. Валера сидел на подоконнике, Лёлик пил кофе, Игорь листал какой-то журнал. Они пили кофе — этот священный напиток, без которого Питер не Питер, а просто город.
  Кофе в Питере — это не просто кофе. Это ритуал. С сигаретой, с разговорами, с паузами. Ты держишь чашку, смотришь в окно, слушаешь дождь, и понимаешь, что жизнь удалась.
— Ну что, — сказал я, садясь рядом. — С чего начнём?
— С того, что у нас нет денег, — ответил Валера.
— Это мы уже проходили.
— И у нас нет материалов.
— Это тоже.
— И у нас нет разрешения.
— А это новенькое.
  Валера усмехнулся.
— Ну, разрешение — это формальность. У нас есть договорённость с ТНП. Театр нерешённых проблем. Они нам разрешили.
— А они имеют право разрешать?
— А кто их знает.

  Соседский киоск
  Соседний киоск, который торговал кока-колой и хот-догами, принадлежал Роме. Рома был невысоким, эстонцом, с лицом человека, который много ест и мало спит. Он подкармливал нас бутербродами — вернее, хот-догами, которые сам же и делал, — и колой, которая была не настоящей, но всё равно вкусной.
  Рома проникся тем, что происходило в клубе. А трудно было не проникнуться, когда кучка музыкантов и сочувствующих решили построить рок-сказку. Или сказочный остров. Среди бушующего моря перестройки, с штормами кризисов и цунами дефолтов.
— Я вам даже завидую, — сказал Рома однажды, протягивая нам очередной хот-дог. — Вы строите что-то настоящее. А я торгую колой.

— Кола — это тоже настоящее, — сказал я.
— Кола — это вода с сахаром. А вы строите легенду.
  Мы даже название придумали: «Филармония современной музыки». Наверное, в пику джаз-филармонии, которая открылась на Загородном. Только там ходили толстосумы, а здесь — молодёжь. Молодёжь, которая протестовала против всего. Даже против самих себя.

  Нижний зал
  Рому привели в Нижний зал — вернее, в туалет и кассы бывшего кинотеатра. Петрович, как духовный вдохновитель, сказал:
— Здесь будет ночной клуб.
— Что-то среднее между дискотекой и ночным клубом? — уточнил Рома.
— Именно.
  Мы купили ковролин серого цвета, побитый молью. Не потому, что он был дешёвым, а потому что другого не было. На стены пошёл кирпич, который шёл на уничтожение — просто брак, битый, кривой мы называли его поворотным з него можно бе труда построить любой изгиб, а вот прямую стену это вряд ли. За доставку мы заплатили больше, чем за сам кирпич.
  Доски — горбыль, который мы шлифовали до посинения. Из него получались столы и столешницы с дизайнерским уклоном. Стойки и лавки — из кирпича и доски. Всё это требовало много труда, но затраты были минимальные: краска и цемент.
  «Гора» уже работала. Группы типа «Камикадзе» и «Король и Шут», которых никто не знал, собирали только себе на пиво. По пятницам и субботам играли «Текиладжазз» или «Улицы», которые приносили доход как раз на краску. Мы жили на одной надежде: вот-вот запустим Нижний.
  Нижний назвали «Нора». Недолго думая — потому что он находился под «Горой». Логично, как всё гениальное.

  Нора
  Возглавили «Нору» администраторы группы «НОМ». Их лидер, Кагадеев, был лицом группы. А Иван Турист — просто лицом. Не музыкантом, а именно лицом. Он варил уху на входе и вместе с билетом выдавал сто граммов водки.
  Народ шёл на их публику. Туда заглядывала золотая молодёжь и музыкальный бомонд. Потом их сменили «Два самолёта». Их публика — богема, Ксюши Собчак, люди, которые прикуривали от стодолларовой купюры, хотя зарплаты были в пятьдесят. Забывали в гардеробе украшения на сто тысяч баксов. За которыми потом приезжали папики на машинах, похожих на космические корабли.
   Крутились какие-то бандиты, которые расцвели на обломках погибшего государства. Марьяна привела нам бывшую «крышу» — Виктора. «Крыша» так положено.Денег они с нас не получали, но по понедельникам приезжали за отчётом.
  Я рассказывал их бригадиру Саше — парню в длинном кашемировом пальто, с зачёсанными назад волосами, набриолиненными до блеска, — о трудностях. О том, что надо строить. Он пил пиво, жаловался на свою бандитскую жизнь. Мы жаловались на свою клубную. Жили душа в душу.
  Когда происходили внештатные ситуации — кто-то пытался выяснить, под кем мы стоим, или не платить, или ещё какой-то наезд, — мы бежали к автомату и звонили ему на трубу. Это аппарат с антенной, похожей на удочку, тогда и пейжер был редко у кого. Кроме того, к нам то и дело нарисовывались какие-нибудь бандитские группировки: то Малышевские, то Казанские, то ещё какие-нибудь.
  Трубки были у олигархов ( их отличительный признак), которыми был каждый в малиновом пиджаке с золотыми пуговицами, с крестом и цепью, как у попа, и на дорогом авто. Кашемировое пальто — это был свой мир, облако, понятия, которыми жила вся страна. За исключением сквотов типа нас, десятки, Пушкинской, где процветала свобода мысли, одежды, культуры. Принципы битлов и рокеров, воспевших свободу от всего, которая ворвалась к нам с перестройкой.

 Будни
  Утро в клубе начиналось с кофе, пили, курили, смотрели на Лиговский. Иногда кто-то из нас уходил за хлебом и сосисками, и это было целое событие — потому что хлеб надо было найти, купить, принести. Иногда кто-то не возвращался.
— Где Лёлик? — спрашивал Валера.
— Пошёл за сигаретами.
— Это было три часа назад.
— Значит, нашёл что-то интереснее.
  Лёлик возвращался вечером. С сигаретами, с пивом, с новыми идеями.
— Я тут подумал, — говорил он. — А что, если нам сделать сцену из старого рояля?
— Из рояля?
— Ну да. Рояль — это же символ. Мы его разберём, оставим корпус, и на нём будут играть.
— А где мы возьмём рояль?
— Найду.
  Он находил. Иногда — на помойке, иногда — в подвале какого-нибудь заброшенного дома, иногда — у знакомых, которые больше не хотели держать у себя эту рухлядь.

  Жизнь

  Мы жили в клубе. Ели, спали, работали, слушали музыку. Иногда к нам приходили люди — просто так, посмотреть, поговорить, выпить. Иногда они оставались на ночь. Иногда — на неделю. Иногда — навсегда.
  В клубе было всё: рок-концерты, поэтические вечера, выставки художников, показы фильмов. Мы делали то, что хотели. И это было главное.
  Однажды к нам пришёл человек в костюме и с галстуком. Он сказал, что он из мэрии. И что мы должны заплатить налоги.
— Какие налоги? — спросил я.
— На прибыль.
— У нас нет прибыли.
— А что есть?
— Есть клуб.
  Он посмотрел на наши ободранные стены, на кирпичные стойки, на рояль без крышки, на людей, которые сидели на полу и пели песни.
— Это клуб? — спросил он.
— Это клуб, — ответил я.
  Он покачал головой и ушёл. Больше мы его не видели.

 Друзья
  Валера, Лёлик, Игорь, Рома, Петрович, Марьяна, Дрын — все они стали моей семьёй. Мы ссорились, мирились, пили вместе, работали вместе. Мы были разными, но нас объединяло одно: мы строили. Мы строили клуб, который должен был стать местом, где рождаются легенды.
  И легенды рождались. «Король и Шут» играли у нас, когда их ещё никто не знал. «Текиладжазз» приносили доход на краску. «Улицы» «Камикадзе» разве всех упомнишь.
  Потом пришли «Два самолёта». Их музыка была другой — не для всех, а для тех, кто понимает. Их публика — богема, Ксюши Собчак, люди, которые прикуривали от стодолларовой купюры.

  Мы стояли в стороне и смотрели. Мы не были частью этой жизни. Мы были строителями. Мы делали сцену, на которой другие играли.
  Но иногда и мы выходили на сцену. Кто-то брал гитару, Петрович садился за барабаны, Снегирь — за бас. И они играли. Для себя, для нас, для тех, кто остался.
  И это было счастье. Не то, которое можно купить за деньги. А то, которое можно построить своими руками.

  Гора и Нора
  «Гора» и «Нора» работали. Они приносили не деньги, а что-то большее. Они приносили жизнь. Люди приходили сюда, чтобы услышать музыку, увидеть друзей, почувствовать, что они не одни.
  Здесь рождались фильмы, группы, легенды. Здесь начинали те, кто потом стал знаменитым. Здесь заканчивали те, кто не смог.
  Мы были частью этого. Мы были теми, кто строил.
  И когда я смотрю на это время, я понимаю: это было лучшее время моей жизни. Не потому, что было легко. А потому что было трудно. И мы справлялись.

  Люди в кашемировых пальто
  В девяностые общество разделилось на части, как тарелка, упавшая на каменный пол. И осколки эти были странные. С одной стороны — бандиты. С другой — силовики. И те и другие ходили в кожаных куртках, носили золотые цепи толщиной в палец, с крестами — как у попов, только без сана. И те и другие говорили на фене, как на родном языке. И те и другие жили по понятиям, которые придумывали сами.
  Разница была только в знаке: плюс или минус. И не факт, кто есть кто.
  Бандиты содержали детские дома и церкви. Силовики их опекали. Одни строили, другие крышевали. Иногда я думал: а может, это одни и те же люди? Может, они просто меняют куртки в зависимости от обстоятельств? Утром — мент, вечером — бандит. А ночью — вообще никто. Просто человек, который спит.
  Однажды я поехал консультантом по стройке приходской школы. Школа делалась в брошенном здании старой школы на окраине Питера. Мы ехали кортежем: два «Мерседеса-600», один белый, другой чёрный. В белом — глава епархии, в чёрном — глава одной из самых кровавых ОПГ города.
  Я сидел в машине сопровождения и смотрел на эти два «Мерседеса», которые плыли по улицам, как два лебедя. Один — белый, другой — чёрный. Один — за Бога, другой — за деньги. И оба — за школу.
  На месте мы вышли. Владыка в чёрной рясе, с крестом на груди. Авторитет — в кашемировом пальто, с золотой цепью. Они стояли рядом и смотрели на развалины школы.
— Здесь будет школа, — сказал владыка.
— Здесь будет школа, — подтвердил авторитет.
  И они переглянулись. И в этом взгляде было что-то такое, что я не могу объяснить. Как будто они знали друг о друге что-то, чего не знали остальные. Как будто они были частью одного мира, который делился на два только для нас, для простых смертных.
  Я консультировал по стройке. Говорил, где какая стена, где фундамент, где крыша. Они кивали. Потом авторитет сказал:
— Денег не жалей. Дети должны учиться в нормальных условиях.
— Денег не жалей, — эхом отозвался владыка.
  Я смотрел на них и думал: «А может, это и есть настоящая Россия? Не та, которую показывают по телевизору, а та, где бандиты и священники строят школы вместе».
  Когда мы уезжали, авторитет подошёл ко мне и сказал:
— Ты,Архитектор, если что — обращайся. Мы своих не бросаем.
 Я кивнул. И почему-то поверил.

  Каста неприкасаемых
  Было ещё одно общество. Те, кто жил в своём измерении. Они не были ни бандитами, ни силовиками, ни рокерами. Они были — чиновники.
  Они жили в мире, который сами придумали. И законы в этом мире были для всех, кроме них. Они были каста неприкасаемых.
  Мой хороший друг один из них говорил:
— Я никогда не поеду под землю.
  Это про метро. Он не такой, как все. Он из другого теста. Он это знал. И окружающие это знали.
  Через год после работы в Мэрии — он там что-то делал, не помню, что, —сказал:
— Я больше никогда не буду бедным.
 Я покупал ему костюм, когда он ехал за назначением в Москву. Хороший костюм, за большие деньги. И галстук. И туфли. Он стоял перед зеркалом в этом костюме и улыбался.
— Гвоздь, — сказал он. — Ты знаешь, кто я?
— Кто?
— Я — будущее.
  И уехал. И стал кем-то. Я не знаю, кем. Но он больше не был бедным. А я больше не покупал ему костюмы.

  Рокенрольщики
  Мы были рокенрольщиками. Это слово тогда означало не музыкантов, а состояние души. Рокенрольщики — это те, кто не принимал правил. Ни бандитских, ни силовицких, ни чиновничьих. Мы жили в своём мире, который создавали сами.
  Наш мир — это клуб «Гора». И клуб «Нора». И все, кто приходил туда, чтобы услышать музыку, увидеть друзей, почувствовать, что они не одни.
  К нам приезжали работники комитета культуры. Они морщились, смотрели на всё это, и говорили:
— Шевчук? Кто это? ДДТ? Это уже элитная группа? А вы кто?
  Их начальник отдела, женщина в строгом костюме, сказала мне однажды:
— Я двадцать лет работаю в роке. И таких групп не знаю.
  Я принёс ей письмо, подписанное Марьяной, Шевчуком, Кинчевым, Гребенщиковым. Она посмотрела на подписи и сказала:
— Это ничего не значит. Мне они не известны.
  И на комиссии, где мы получали аренду на здание, которое должно было использоваться в целях культуры, нам отказали. Решение приняли в пользу банка, который хотел открыть там рынок. С резолюцией: «Пусть будет рынок с культурным уклоном».

 Пушкинская, 10
  На Пушкинской, 10, нам дали ключи от квартиры под офис центра. Мне молча протянули связку — три ключа, железные, холодные, с бирками из фанеры, на которых было написано «Подвал» и «Комната».
  Я стоял в этой квартире и смотрел в окно на Пушкинскую. На дом, который помнил Пушкина, наверное. Или, может быть, это был другой дом. Но это была Пушкинская. Та самая улица, где жила богема. Где собирались художники, поэты, музыканты. Где рождалось новое.
  И я, ещё вчера не могший представить, что буду общаться с теми, чья музыка лилась из магнитофонов, чьи фильмы мы смотрели на видео, — теперь стоял в стенах, где рождались эти фильмы.
  Я с гордостью смотрю фильмы, где мелькают знакомые лица. Где в кадре — Валера, за столиком сидит Лёлик. Где Петрович проходит мимо, не подозревая, что он в кадре.
  Это было время, когда реальность была интереснее кино.

   Новый год
  Помню, как на новый год наша «крыша» отмечала в «Норе». А рокеры — в «Горе». И как они сосуществовали — не знаю. Но не подрались, что удивительно.
  Бандиты сидели внизу, в «Норе», пили водку, ели уху, которую варил Иван Турист, и говорили о делах. О стрелках, о разборках, о том, кого надо наказать, а кого — помиловать.
  Рокеры сидели наверху, в «Горе», пили пиво, играли на гитарах и пели песни. О свободе, о любви, о том, что всё будет хорошо.
  И между ними была лестница. Та самая, выкрашенная как клавиши пианино. И по этой лестнице никто не ходил. Как будто между двумя мирами была невидимая стена.
  Утром первого января я застал картину: Саша, бригадир, сидел на сцене в луче прожектора. Зал тёмный. За столиками спали пьяные рокеры. А он тихо, печально наигрывал что-то на гитаре.
  Он увидел меня, кивнул.
— Проснулся? — спросил я.
— Не спал, — ответил он.
— Почему?
— Думаю.
— О чём?
— О том, что всё это — временно. И клуб, и мы, и всё.
— И что?
— И то. Надо делать то, что делаешь. Пока можешь.
  Он снова заиграл. А я стоял и слушал. И понимал, что он прав.

  Параллельный город
  Однажды к нам приехали телевизионщики с канала «Культура», мы были в восторге. Ничего не предвещало подвоха  Снимали передачу «Параллельный город». Про нас. Про то, как мы строим клуб, как играют группы, как живут люди в этом анклаве свободы.
  Они сняли Джона — американского студента мексиканского происхождения, который штукатурил фасад нашего здания. Джон матерился на смеси английского и русского, потому что его било током от стены. Но не уходил.
  Они сняли горы строительного мусора. Они сняли бомжей на рынке. Они сняли концерт.
  И в итоге получился — наркопритон. Как это у них получилось не знаю, но получилось. Так было написано в анонсе. Так было сказано в эфире. Нас обвинили в наркобизнесе и связях с колумбийской наркомафией.
  Я узнал об этом от Саши. Он приехал, злой, с газетой.
— Ты это читал? — спросил он.
— Нет.
— Читай.
  Я прочитал. И не поверил. Как можно было из стройки, из концерта, из студентов, которые работали за проходку, сделать наркопритон?
— Это подстава, — сказал Саша. — Или заказ. Или просто дурость.
— Что делать?
— Ничего. Посмотрим.
  Когда началась эта история, к нам съехались банды со всего города. Большие и малые. Все хотели «крышевать» клуб. Или отобрать. Или просто показать, кто в доме хозяин.
  Наша «крыша» — Саша и его бригада — работали. Двадцать стрелок за одну ночь. Люди ездили с одного конца города на другой, чтобы встретиться, поговорить, разобраться.
  Последними приехали менты из соседнего отделения. Они тоже хотели «крышевать». Их сдали в наше отделение милиции. Смех сквозь слёзы. Но были и разбитые лица. Петровича увезли в заложники. Только к утру всё улеглось.

  Однажды Саша «бригадир» привёз ткань на задник и занавес. Ткань была хорошая — плотная, тёмная, благородная. Я присутствовал в качестве грузчика.
  Мы приехали в магазин тканей. Саша спросил:
— Какая нужна?
  Я показал рулоны. Мы погрузили их в машину. Продавец сказал:
— С вас деньги.
 Саша посмотрел на него с удивлением:
— Какие деньги? Про деньги мы не говорили.
  Сел и уехал.
  Так у нас появилась сцена большого зала. А Саша потом погиб. Где-то в разборках. Я не знаю подробностей. Но я помню его. И его кашемировое пальто. И его гитару на сцене в новогоднюю ночь.
  Как-то Кирилл Миллер художник авангардист, известный своими перфомансами долго ходил по клубу, в своем неименном красном джинсовом костюме, с бородкой и усами в стиле «Сальвадор Дали». Пил пиво, которое мы ему наливали. Делал умное лицо, что-то прикидывал День. Два. Три. Он смотрел на стены, на ниши, на лестницу.
  Потом сказал:
— Вижу.
  И предложил такое, что наши улыбки расползлись по лицам. Но оформлять в его стиле мы не стали. Слишком смело. Слишком дорого. Слишком не для нас.
  В компенсацию он выставил десять картин. Мы повесили их в нишах зала. И за всё время никто их не тронул. Не испортил. Не украл. Это было чудо. В девяностые, когда воровали всё, что плохо лежит, десять картин висели в зале, и никто их не трогал. Может, потому что боялись. Может, потому что уважали. Может, потому что понимали: это не просто картины. Это часть клуба.

  Дух
  Когда мы строили, был такой дух, какой, наверное, был после революции. Когда строили всем миром. Помогали все.
 Бабушка-блокадница принесла мебель для гримёрки. Старую, но крепкую. Кто-то нёс краску. Кто-то — светильники. Появлялись инвесторы, которые помогали деньгами. А мы пахали — днём и ночью. — иногда мы работали столько, что теряли связь с реальностью. Я соединял провода, брал один, меня не било током. «Ага, — думал я. — Значит, здесь ноль. А там фаза. Ага, значит, беру и.…».
  Хорошо, что не убило. Могло. Но не убило.
  Мы делали невозможное. Штукатурили голыми руками. Не только потому, что не умели, а потому что делали как могли. И чудо происходило. Клуб рождался из ничего. Как Феникс из праха.
  Но с этим рождалась и зависть. Тех, кто не верил, что это — не деньги. Что это — просто труд. Что мы не воруем, не крышуем, не торгуем. Что мы просто строим.
  На меня как-то наехали бандиты. Их было шесть человек, со стволами. Я стоял в комбинезоне, весь в пыли и краске, руки в цементе, в руках шпатель.
  Я встал у них на пути. И сказал:
— Вас много. А я один. Но знаете что? Я здесь каждый сантиметр своими руками делал. И делаю. И никому ничего не отдам. А если попробуете хоть одного — я с собой заберу. Прежде чем умру.
 Я не кричал. Я говорил тихо. Но, видно, было столько убедительности в моих словах, что они развернулись и уехали.
  Потом я с ними дружил. И их уважение было выше всего. Потому что уважение — это то, что нельзя купить. Его можно только заслужить.
  Так мы жили. Строили. Дружили. Ссорились. Мирились. Работали.
  Иногда к нам приходили люди — просто так, посмотреть, поговорить, выпить. Иногда они оставались на ночь. Иногда — на неделю. Иногда — навсегда.
  В клубе было всё: рок-концерты, поэтические вечера, выставки художников, показы фильмов. Мы делали то, что хотели. И это было главное.
Мы были частью этого.
  А за окном шёл дождь. Тот самый, питерский, бесконечный. Но мы его не замечали. У нас было своё солнце — в «Горе» и «Норе».