Боб Макар. Апофеоз русской женщины в сине-лампадно

«Письмо Татьяны»: апофеоз русской женщины в сине-лампадном свете

Говорят, когда Достоевский произносил свою речь на заседании Общества любителей российской словесности по случаю открытия памятника Пушкину в Москве в 1880 году, некоторые слушатели падали в обморок. Девятнадцатый век. Апофеоз двухтысячелетней культуры. Слова о Татьяне как идеале русского человека, как апофеозе русской женщины, произносились не в тиши кабинета, а перед залом, который был готов разрыдаться. Это была эпоха, когда литература ещё умела убивать и воскрешать в буквальном смысле.
Боб Макар, художник-визионер, берётся за эту тему спустя почти полтора века. И его Татьяна — не музейный экспонат, не хрестоматийная иллюстрация из школьного учебника. Она сложнее. Она живая. И она, быть может, ближе к Достоевскому, чем сам Достоевский, потому что в ней соединилось то, что философ называл «апофеозом», с тем, что художник всегда знал: женщина — это не только душа, но и тело. Не только свет, но и тень.
Картина построена на двух источниках света, и это её главная драматургия. Слева — свеча в подсвечнике, тёплый, живой, почти лампадный огонь. Справа — окно, залитое синим лунным светом, занавески, колеблемые ночным сквозняком. Между этими двумя полюсами — Татьяна.
Её тело, изгибы спины, бёдер, голых удлинённых ступней, погружено в тень. Эти линии эротичны — но не откровенно, не вызывающе. Они эротичны той эротикой, которую искусствоведы называют «скрытой»: тело как пейзаж, тело как музыкальная фраза. Синеватый, мертвенный свет луны ложится на эти изгибы, и они повторяют волнующиеся занавески в правой части картины. Это рифма: тело и ткань, плоть и ночь, желание и холод.
Занавески, пронизанные лунным светом, — это предчувствие. Смерть Ленского. Неравный брак. Холодный Петербург. Всё это ещё не произошло, но уже здесь, в этой комнате, в этой ночи, в этом письме. Татьяна пишет не только Онегину — она пишет своё будущее, которое она пока не умеет прочесть.
Зато лицо, грудь, плечи освещены тёплым светом свечи. Как лампадой. И в этом лице — всё, что дорого Бобу Макару. Прямая линия носа и лба, как у греческих богинь. Восточный разрез глаз. То ли профиль птицы Гамаюн, которая у Высоцкого «надежу подаёт», то ли портрет ангела. Народный идеал. Апофеоз. Портрет женского начала в русской культуре.
Мотив ангела подкрепляют детали. Белое гусиное перо, которым пишет Татьяна. Длинная кисть левой руки — сама как перо. Татьяна прижимает бумагу, которая так и норовит свернуться, не даёт состояться письму. Этот жест — почти борьба. Не с Онегиным, не с обществом, а с материей, с сопротивлением мира, который не хочет, чтобы это письмо было написано.
Белое плечо блузки с бахромой похоже на маленькое крыло. Это уже почти прямая цитата из ангельского чина. Но Макаров не был бы собой, если бы не добавил иронии: крыло — это не крыло, а всего лишь бахрома. Ангел — не ангел, а девушка, которая пишет письмо. И в этом зазоре между высоким и бытовым — вся его поэтика.
Как это часто бывает у Боба Макара, животные вступают в прямой диалог с героями картины. Поза кота у стола — хвост трубой, голова приподнята, взгляд устремлён вверх — точно дублирует юный задор и смелость хозяйки. Кот — это Татьяна в её животном, инстинктивном измерении. Татьяна — это кот в её человеческом, культурном измерении.
Этот приём — одушевление через двойника — Боб Макар использует постоянно: рыбы-собаченьки у японок, дворник-Макар в осеннем стрит-арте, лошади на дуэли. Здесь он особенно тонок. Кот не просто сидит рядом. Он повторяет позу. Он — зеркало.
Достоевский видел в Татьяне смирение, верность, отказ от счастья ради долга. Он называл её «апофеозом русской женщины» — но в этом апофеозе было что-то от жертвы. Татьяна у Достоевского — это Татьяна, которая отказала Онегину, потому что «я другому отдана и буду век ему верна».
У Боба Макара Татьяна — до этого отказа. Она ещё пишет письмо. Она ещё полна желания, смелости, страсти. Её тело эротично, её поза напряжена, её кот полон задора. Она не смирилась — она действует. И потому она сложнее: она не только символ, но и живая женщина, которая совершает поступок, зная, что он может быть неправильным.
Это не отменяет Достоевского. Это его дополняет. Апофеоз русской женщины — не в отказе от себя, а в способности быть собой в полноте: и телом, и духом, и в тёплом свете свечи, и в холодном свете луны.
Опять «застывший мультфильм». Кадр, который длится вечно. Татьяна сидит за столом, перо касается бумаги, кот смотрит вверх, занавески колеблются, луна светит. Всё замерло. Но в этом замирании — вся жизнь. Потому что письмо ещё не написано. Потому что будущее ещё не наступило. Потому что любовь ещё возможна.
И где-то за кадром — голос Окуджавы: «Ваше величество Женщина, / Да, неужели, ко мне?» И голос Высоцкого: «А мне такие больше нравятся». И голос Достоевского, который говорит о Татьяне слова, от которых падали в обморок. И голос Пушкина, который написал это письмо за неё, потому что сам был и Татьяной, и Онегиным, и всеми нами.
Татьяна Боба Макара — это не ответ на вопрос «какой должна быть русская женщина». Это вопрос, заданный заново. И перо в её руке, и бахрома на её плече, и кот у её ног — всё это части одного большого ответа, который художник пишет всю жизнь. Ответа, в котором апофеоз не отделён от эротики, ангел — от кота, а свеча — от луны.