Вступление к воображаемому сборнику эссе

КНИГА НИ О ЧЕМ

Просто ни о чем,
Просто ты не тут…
…
По длинным проводам,
Что к тебе ведут,
Я войду в твой дом
На эти десять минут.

Optimystica Orchestra, «Просто ни о чем»


-1-

Дорогой Читатель, только что ты стал свидетелем маленького чуда! даже больше – ты стал его участником – ведь ты приобрел эту книжку, несмотря на странное название. Выходит, бро, ты поддался на авторскую провокацию!..
А зачем и почему?

Книги реально ни о чем реально не смогли бы появиться. Природа не терпит пустоты, говорили в некотором царстве. Не меньше, чем природа, боятся пустоты книгоиздатели, они ведь тоже, хе-хе, часть природы. Какие-то лохи, возможно, и готовы купить «книгу ни о чем», но лишь после того, как ее утвердит в печать редактор. А редактор, прошу заметить, не лох, и не станет входить в расход «ради ни о чем».
Все так – и по логике, и по факту!

Но что, если я скажу, что книги ни о чем столь же вероятны, как экран перед вами? Да что «вероятны», они реальны, черт возьми! – считайте это хайпом, спойлером, или просто глупостью. Необязательно прочесть целиком эту книгу для того, чтобы убедиться: книга ни о чем не только более чем вероятна, но даже насущна, актуальна и необходима. Иначе говоря, я попытаюсь показать это прямо здесь, в Предисловии. Как говорится, следите за пальцами! а также за базаром…

А О ЧЕМ она, книга НИ О ЧЕМ?

Здесь, как говорится, возможны варианты. Это пустые книги, книги-фонарики на воде, и… «И» — от слова Интрига.


-2-

Начнем с того, что первым приходит на ум. Это ПУСТЫЕ книги. Не в каком-то, знаете, русском или немецком смысле, а просто, такие книги, в которых, помимо нескольких слов на обложке и данных на форзаце ни одного предложения – ни даже , иеооглифов или иных  или закорючек. Тупо сотни пустых страниц!

1. «Это книга ни о чем или об очень многом», пишет Metro об этом, изданном в Британии в 1950х. ее название довольно жестко и категорично: "О чем думают все мужчины кроме секса". Высокие продажи объясняют тем, что сие творение Шеридана Симоува мужики используют в качестве Записной книжки. Еще бы! я догадываюсь, какого рода инфу они туда записывают.

2. Вторая, на совершенно другую тему, если так можно выразиться, , также не содержит ничего, кроме указания автора, издательства и, разумеется, цены. Фамилия автора может сбить с толку (Кум Чей Ын), но важны не ФИО, а его место работы – менеджер по продажам Samsung Electronics к югу от 38 параллели. А название книги – «Плюсы и преимущества SK Hynix». (Напомню людям не в теме: SK Hynix и Samsung Electronics – это Капулетти и Монтекки или Тайра и Минамото Сеульского края!

3. Наконец, последняя книга носит гордое название «В чем Замысел Творца?», а больше, так сказать, не носит ничего, как сёгун в новом наряде! «Не скажу вам за Замысел Творца», но замысел автора прозрачен словно обнаженная натура: либо «бессилие науки перед тайною Бермуд», либо Нулевой Замысел Творца (обычная буддийская бодяга, чтобы не сказать «буддяга»). Пустоту книги вы можете заполнить сами, на свое усмотрение, своими каляками, номерами и паролями, или не заполнять вовсе, оставив как есть пустой – умнее книга от этого не станет. Глупее тоже.

Все три книги (не один год) становились не только жертвами критики, но и чемпионами книгопродаж. А значит – поскольку мы живем все-таки не в БУДДЯГЕ, а в мире полном смыслов – эти книги скорее о чем-то, чем ни о чём!


-3-

Иногда люди очень глупы: они требуют от книги, чтобы она была «о чем-то» (серьёзном, надо полагать), вполне смирясь с тем, что их собственная жизнь, по большому счёте, ни о чем. Хотя даже о книгах совсем непросто сказать, о чем они, причем я даже не о спорных или сомнительных книгах – вроде романов «Шум и ярость» или «Поминки по Финнегану» - а о книгах, если можно так выразиться, «беспрекословных»; их еще можно назвать «наследие», «классика», или просто – «база-база».

Начнем же с того, с чего начинается литература нашего, европейского, континента. Это поэмы «Илиада» и «Одиссея». Для чего их «написал» Гомер или записал Писистрат? О чем они?

С первой, вроде, все понятно: она величает предков Гомера, героических ахейцев, за взятие Илиона (хотя британские историки утверждают вопреки Гомеру и Вергилию, что греки проиграли, а Троя выстояла). Здесь же надо сказать, что Гомер объективен и эпичен: он величает и врагов, троянцев, не меньше, если не больше, чем ахейцев, ибо «свои» герои частенько ведут себя не самым рыцарским образом. Впрочем, рыцарский роман, вместе с рыцарским кодексом («r;gles de conduite du chevalier» или «coutumes de la chevalerie») возникли только далеко на севере, аж через две тысячи лет (да и то, лишь на словах). Так, быть может, «Илиада» не столько о «рыцарях-ахейцах», а, скажем, о дружбе и? А может, о трагической судьбе Приама и Кассандры? А может, вообще, о том, как боги «подставили» героев? Ведь античные боги – враги человеку (творению титанов), и норовят уничтожить человечество, при помощи то Потопа, то истребления героев. Последнее оказывается более эффективным средством: Аполлону и Зевсу претит «культ личностей» Ахиллеса, Гектора или Патрокла… Как итог, в живых не остаётся никого ни с той, ни с другой стороны, а место героев замещает прохиндей «Одессит хитроумный».

Последнему посвящена «Одиссея». Вроде так… Но мне кажется, что эта поэма не «роуд-стори», повесть о странствиях, а рассказ о любви к родному дому. Во всей мировой литературе вы не найдете ничего, что было бы более пронзительным и трогательным, чем встреча Одиссея с Телемахом или с верной Пенелопой!

С этим связана еще одна великая поэма Античного мира – «Энеида». Однако герой римлянина Вергилия не просто возвращается в родные края. Он основывает город, который должен стать новой Троей и новой Итакой, ибо Родиной пра-римлянина Энея – это целый мир!

«Римлянин! Ты научись народами править державно —
В этом искусство твоё! — налагать условия мира,
Милость покорным являть и смирять войною надменных!
(Вергилий. Энеида, кн. VI, ст. 847-853)

Перво-поэт Рима делает то же, что совершили Гай Юлий Цезарь и Октавиан Август. Цезарь расширил границы Римской республики, и перекинул мостик к ставшей уже необходимой империи. Его приемный сын, Август, империю создал и возглавил. А Публий Вергилий поместил Рим, родной и вечный, в контекст всей полноты античной традиции, как исторической, так и мифологической. Тем самым, Римская империя обрела необходимость еще и в культурном / духовном плане (для римского патриция культура была тем же, что для нас есть религия, язы и народ – тем, чего так не хватало варварам, «унаследовавшим» Римскую империю). Порукой тому – приведенные выше слова Анхиза; именно от него, через Энея, вёл свой род Юлий Цезарь. Предки рода Юлиев почитались в храме Венеры-Прародительницы (Venus Genetrix), который был посвящен матери Энея – она, богиня любви / AMOR была и покровительницей города / ROMA. Цепь, как в древнейшем из сохранившихся палиндромов, сомкнулась:

Roma, tibi subito motibus ibit Amor!


***

Античная «роуд-стори», Гомерова Илиада, «наметила» всё – от Энеиды до «Мертвых душ» – от «Божественной комедии» до «Путешествия к центру Земли» – от «Дон Кихота» до «Сердца Тьмы» – от «Лузиад» до «Москва-Петушки» –  от Марко Поло до «Бродяг Дхармы»…, и у каждого текста своё «о…», своя цель, своя аллегория, а в самих этих творениях перо как бы следует за героем, а передвижение – точнее, углубление – последнего двигает сюжет. Это естественно для европейской литературы, ведь Европа стоит на экспансии, живет и развивается за счет экспансии, еще с тех ранних времен, когда римские легионы выдвигались от Рубикона до Рейна, от Адриатики до Бактрии, а навстречу им двигались варвары, сначала чтобы вместе воевать и торговать, а затем, чтобы грабить и убивать. Стилос или перо вели вслед за воинами, паломниками и купцами.

А вот на Востоке дело приняло совершенно другой оборот! оно и понятно: Восток – дело тонкое (особенно, Дальний). На сей раз, вопрос мой таков: О ЧЕМ книги японских классиков? Куда вело перо тех, кто был нацелен не на экспансию, а на изоляцию?


-4-

На голой ветке
Ворон сидит одиноко.
Осенний вечер.

Трудно сосчитать, сколько вечеров, сколько осеней сменилось с того вечера! А комета Галлея пять или шесть раз грозила своим зловещим хвостом… и от той ветки и ворона сохранилось не более, чем от автора, да и от всей Японии. Чем же так трогаю эти строки?

Старый пруд.
Прыгнула в воду лягушка.
Всплеск в тишине

Этот всплеск трудно было услышать и тогда. А за время вздоха и выдоха, всплеск пруда – или лягушки? – полностью растворился в неподвижном. Так о чем же это хайку? быть может, тоже ни о чем? Или о ничем/ничто? А есть ли разница?
А здесь – всё, вроде, буднично. Но финал обжигает...

В пути я занемог.
И всё бежит, кружит мой сон
По выжженным полям». 

Это последнее стихотворение Басё. Предсмертное хайку. Странствие длиной в целую жизнь подошло к концу, и теперь эстафету принимает сон – сну осталось кружить по полям, выжженным жизнью… выжженной жизни… сну бродить или бежать неведомо куда, непостижимо сколько. Наверное, дольше, чем жизнь.

Уходит земля из-под ног.
За лёгкий колос хватаюсь.
Разлуки миг наступил.

Однако… ничто заканчивается ничем, а ни о чем превращается в ни о чем. Жизнь – нечто вроде лини. А линия состоит из точек, ни одна из которых не имеет размера. ЧТО же остается? ЧТО можно сложить из множества ничегошек?

Ничто – кружочек в колечке дыма,
Бесцветный нолик на голой стене.
Ничто непонятно. Неуловимо.
Оно исчезает в открытом окне.
(Роберт Грейвз)

Может, скажем и по-другому: судьба — это нить, на которую нанизаны бусины. Как только жизнь прервется, порвется и нить –– бусы рассыпятся. Видите? вновь, ничего не складывается.

Падают и шипят.
Вот-вот огонь под углями
Погаснет от слёз. (Басё Мацуо)

Как же быть? Ведь это рутина и беда не только бездомного странника из далекой древней страны, а и каждого из нас. Какая разница, если мы остаемся, все равно, бусинами или точками? Ведь из одиночеств, из многих, даже бесконечно многих саби (яп. одинокие) не сделаешь ничего длящегося и связного. В конце концов ведь точка – это Эвклидова абстракция и негодная метафора. Точка обречена на одиночество и конечность, а конечность и есть одиночество. Так мы и будем смотреть на точку, словно кто-то замертво упал посреди снежной пустыни…

А давай сделаем так – пририсуем еще одну точку. Вместе, все-таки, веселее?
Теперь это почти смайлик или двоеточие: приглашение к беседе. Видите? смотрите! Точно, точка подмигивает! Она живая. Живая, и уже не точка, а штрих – точка, которая длится, бусина, которая почувствовал рядом с собою другую жемчужину. Одиночество испаряется, вернее сказать, претворяется в линию. Точка ожившая видит себя

Но уже не конечно, не одинока – она как бы осознает себя в единстве с кистью, и, получив жизнь и движение, становится линией! она «идёт влево и вправо, передаёт выпуклое и вогнутое, быстро и решительно то прерывает движение, то протягивает линию вкось; то спускается, как вода, то взвивается, как пламя — и от одного взмаха возникают целые образы: горы, реки, люди, птицы, деревья» (Ши-тао, «Беседы о живописи»).
А правильное движение кисти-линии способно поистине длящуюся, трехмерную, реальность: «В каждом штрихе живёт движение от медленного к быстрому, от женского к мужскому». Так писал об этом выдающийся каллиграф Ван Сичжи: «Кисть движется, как ветер среди сосен, а линии оживают словно горный поток».

В этот момент мне отчего-то вспомнился довольно длинный пассаж из «Записок у изголовья» Сэй-Сёнагон:

«Наш бедственный мир мучителен, отвратителен, порою мне не хочется больше жить… Ах, убежать бы далеко, далеко! Но если в такие минуты попадётся мне в руки белая красивая бумага Митиноку и хорошая кисть (…) — вот я и утешилась. Я уже согласна жить дальше. А не то расстелю зелёную соломенную циновку, плотно сплетённую, с широкой белой каймою, по которой разбросан яркими пятнами чёрный узор… Залюбуюсь и подумаю: «Нет, что бы там ни было, а я не в силах отвергнуть этот мир. Жизнь слишком для меня драгоценна…»

— Немного же тебе надо! — засмеялась императрица. — Спрашивается, зачем было людям искать утешения, глядя на луну над горой Обасутэ?»

В самом деле, зачем людям искать утешение в белой бумаге и кисти, если достаточно просто взглянуть на луну над горой Обасутэ? Это одновременно смешно и трогательно, а искренность восседает рядом с самоиронией!.. а вот, что происходит дальше:

«Некоторое время спустя случились печальные события, потрясшие меня до глубины души, и я, покинув дворец, удалилась в свой родной дом.
Вдруг посланная приносит мне от государыни двадцать свитков превосходной бумаги».

Казалось бы, внезапное, хотя и немотивированное разрешение. Мы уже ждем финала главы по античной «схеме» - вслед за Богом из машины – катарсис. Однако… вот, как фрейлина заканчивает эту главу. Она посылает свою служанку с письмом благодарности во дворец. Она велит оставить письмо потихоньку, на балюстраде возле покоев императрицы.
И что же?
«Увы, служанка сделала это так нелепо, что письмо упало под лестницу».

…Тема бумаги, кстати, тоже осталась нераскрыта.

Маленькие и большие радости чередуются с крупными и мелкими неприятностями. кисть взлетает и падает – жизнь протекает … А суть? А вот об этом не надо говорить. достаточно созерцать сакуру со всею прилежностью, и за цветами тебе откроются то белоснежные стены замка Химэдзи, то храм Киёмидзу-дэра, то снега на Фудзи, а то и лучистый небосвод и улыбка Аматэрасу!»


***

Я написал в этой книжке обо многих вещах, разных и одинаковых... наверное, обо всем и ни о чем. Как говорили древние мастера, «и сакэ и ск-ура, и ветчина и ржавчина». Единственное, чего я старался избежать, это чернуха! – ибо когда завелась чернуха, не увидишь уже ничего. А вот за сакурой – волшебный диковинный мир, невидимый, но красивый, сокрытый, но открытый!..